Сумасшедшая площадь. Часть I. Глава IV

***
Как всегда, после снегопада, Читу зажали в тиски морозы. Ледяной воздух выдавливал слезы. Тротуары покрылись лакированной коркой. Люди шли одновременно и торопливо, и осторожно, как пингвины. Рассвет обещал еще больший холод.  Всем хотелось скорее попасть в тепло. Вчерашняя торжественность превратилась в траурные декорации начавшейся настоящей бесконечной зимы.
Алена была уже на работе. Мы молча поздоровались. Говорить было не о чем. Я все еще переживал ночное происшествие.

Услышав вчера дикий крик Иры, я, не совсем проснувшись, вскочил с дивана, ударился мизинцем ноги о резную ножку круглого стола, и грязно выругался в адрес алкоголички, явно словившей галлюцинацию. «Или она просто хочет заманить меня к себе в постель?» – одновременно с руганью подумал я.
Ира сидела, прижав колени к груди, и немигающе смотрела в сторону комода. Когда я включил свет, она даже не отреагировала. Это не было похоже на притворство. Нет, она не была, как принято говорить, смертельно-бледной, с расширенными от ужаса глазами. Но ее остановившийся взгляд был страшен.
- Что случилось? – спросил я, прижимая пяткой правой ноги ноющий мизинец на левой.
Она молча показала на комод. На статуэтку античной богини.
- И что?
Наконец Ира повернула лицо ко мне.
- Тут свеча сама собой загорелась.
- Ира! Тут нет никакой свечи. Это свет фонаря падает на нее, и кажется, что загорается огонек. Я это еще в первую ночь заметил.
- Какой огонек? Я что, по-твоему, ненормальная?
- Ты много выпила. Намешала вино с коньяком.
- Я не пьяная! Я видела… - и она замолчала бессильно, и раздраженно.
- Смотри. Я тебе сейчас покажу, - я выключил свет. Но отблеска фонаря на статуэтке не возникло. Фонарь за окном в эту ночь не работал. Я снова щелкнул выключателем.
- Ну? И где твой фонарь?
- А! Я понял! Наверное, машина проезжала. И от фар пошли блики.
- Да не было никакой машины. Я проснулась, потому что пить захотела. Смотрю – тебя нет. Думала посмотреть, где ты? И тут свеча. А потом еще в зеркале… блин я не могу. Пойдем отсюда!
Замотавшись в одеяло, Ира ушла в гостиную.
- В зеркале – сказала она уже с дивана, который опять отозвался погребальным звоном, - кто-то был. Я подумала, что ты стоишь в комнате, и отражаешься. Оглянулась – тебя нет. А отражение там рукой вот так сделало, – и Ира погрозила кулаком. – Вот тут я чуть не уделалась от страха.

Я вместо испуга почувствовал какое-то непонятное возбуждение. Это приключение словно составляло одно целое с тем, о чем рассказал хозяин квартиры. И тем, что вообще происходило со мной в эти дни.
- Ира, успокойся. Я тебе все объясню. У самого такое бывало. Когда ночью просыпаешься с похмелья, и алкоголь еще действует,  в первые секунды можно увидеть все, что угодно. На самом деле ты видела сон. А в твоем состоянии он показался тебе реальностью. Это не мое дело, но я советовал бы тебе меньше пить. Я сегодня подумал, что еще ни разу не встречался с тобой трезвой.
- Да хватит из меня делать алкоголичку и сумасшедшую! – заорала Ира.
«Сумасшедшая площадь», – сразу вспомнил я. И следом вспомнил Алену.
- Короче, ясно. Ты мне не веришь.
Ира слезла с дивана, и ушелестела мимо меня в спальню. По звукам оттуда я понял, что она одевается.
- Куда собралась? Два часа ночи.  Ложись тут, на диван. А я в спальню пойду.
- А на фига? Тебе же противно рядом со мной лечь в постель. Что я тут забыла?
Надо было что-то говорить, как-то остановить ее. Но я не хотел. Ира быстро влезла в верхнюю одежду, справилась с замком, и, не оглядываясь, бросила мне:
- Удачи, любимый! Пошел ты нахер!

Я слышал, как в подъезде она говорила по телефону: - Девушка, Амурская, 48, 4 подъезд. Поеду на Ангарскую, 33. 
Через какое-то время по потолку и стенам комнаты пробежал луч фар. Я услышал, как хлопнула дверца машины. Еще через минуту пришла СМС от Иры: «Пошел ты нахер, козел!». Я заблокировал ее номер. Это была перевернутая навсегда страница в жизни. По крайней мере, я так думал в тот момент.
Оставшись один, я не чувствовал страха. Я вообще ничего не чувствовал. Немного было жаль Иру. Но мозг тяжелел и требовал сна. И он наступил быстро и легко.

Пока я воспоминал все это, Алена вела телефонные разговоры. Вошел мой помощник, удивленно уставился на нее, положил на  стол список очередных клиентов, и сказал  шепотом: – я побежал дальше. У зеркала он натянул на рыжие кудри ярко-красную шапочку, и выскользнул из кабинета.
- А дешевле можно? – спрашивала Алена явно какого-то владельца рекламной конструкции. – С учетом того, что мы готовы сразу заключить договор на три месяца и внесем предоплату в сто процентов? Можно? На сколько? Хорошо. Я вам перезвоню. И в это же время она быстро черкала ручкой в блокноте. Потом в кабинете наступила тишина. Я изучал присланный на утверждение рекламщиками логотип сайта. Впрочем, он уже был утвержден – мне просто не хотелось больше никуда смотреть.
- Эй, - тихонько позвала Алена, - так и будешь молчать?
- Я не хотел тебе мешать. Ты вся в работе.
- Да. В отличие от некоторых.
Это было сказано уже с некоторой долей тепла в голосе. Я понял, что период отчуждения на сегодня закончен.
- А ты куда вчера пропала?
- Сперва поехала по фирмам наружной рекламы. Провозилась. Потом сразу домой. Я думала – ты позвонишь.
- Ты знаешь, я собирался. Но почему-то не смог.
- Я знаю.
Я не стал спрашивать, откуда.

В это время из-за соседнего дома выползло нестерпимо-яркое солнце. Кабинет залился до потолка неприятным тревожным светом. Алена закрыла жалюзи, устроив в кабинете успокаивающий полумрак. Сегодня она была в костюме, подобном вчерашнему, только зеленого цвета. И вместо юбки были брюки. На белой водолазке выделялся кулон с зеленым камнем.
Алена перехватила мой взгляд, и тут же спросила:
- А с тобой что? Такое чувство, что ты провел ночь в камере пыток. Ты не заболел?
- Нет. Тут другое.
Алена молчала. Но я знал, что она ждет продолжения.
- Вчера ночью кое-что случилось. В принципе, ничего серьезного. Просто…- я умолк, не зная, как обозначить присутствие Иры в моей жизни.
- Рассказывай! – Алена уже вплотную подошла к моему столу. И я начал рассказывать. Все, от начала знакомства с Ирой, до ее вчерашнего кошмара. Краем сознания я ждал, что она скажет что-нибудь вроде перепившей одинокой бабы, или упрекнет меня в недостаточной чуткости, разумеется, с иронией. Но я увидел, как сжались ее кулачки, как побелела кожа на костяшках, как закусила она нижнюю губу.
- Потом она уехала. А я уснул. Вот и все. Наверное, не выспался.
- Сумасшедшая площадь, – тихо сказала Алена. И это прозвучало, как пароль, как кодовая фраза, обозначившая нашу общую причастность к какой-то тайне.
- Сумасшедшая площадь, – шепотом ответил я. Алена внезапно и быстро приблизилась ко мне, и прижала мою голову к себе. У нее быстро ухало сердце. Впрочем, это продолжалось меньше секунды. В следующее мгновение она уже сидела за столом, и набирала номер телефона. До вечера мы опять молчали.

***

Оставшиеся до субботы дни мы работали так же – молча, споро, и результативно.  Потом я специально засиживался в кабинете допоздна, и оставлял себе время пребывания в квартире  только для принятия ванны,  и сна. Два раза заходил Гарик, он общался больше со мной, но почти по каждому вопросу мне приходилось обращаться к Алене. Она выдавала информацию коротко и четко. Гарик был доволен. Вчера он еще раз напомнил о корпоративе.
- Кстати, Руслан! Тут кое-кто мне шепнул, что ты когда-то был музыкантом?
Я понял, что это Мишка проболтался о наших юношеских играх в рок-музыку.
- Может, изобразишь что-нибудь?
- Игорь Васильевич, я лет пять не играл.
- А ты порепетируй. Гитару я тебе дам. У нас тут так принято – каждый раскрывает свои таланты перед коллегами. Потом работается легче – поверь старому офисному зубру. Я послушно улыбнулся.
- В общем, сейчас принесут тебе инструмент.
- А что ж сыграть-то? – спросил я голосом Володи Шарапова из пятой серии «Места встречи изменить нельзя».
- Мурку! – подхватил тему Гарик и засмеялся. – Играй, что душе угодно.
Алена никак не отреагировала на наш разговор. Когда Гарик собрался уходить, она вышла вслед за ним. И до обеда уже не возвращалась. А потом опять уехала по рекламным делам.

Зато я, наконец, увидел Мишку. Он вошел ко мне, строгий до торжественности.
- Пойдем, покурим?
Курить не хотелось – я свел потребление сигарет до пяти – семи штук в день. Но мне тоже надо было поговорить с ним.
Как всегда в курилке квохтали кухонные работницы. И опять, увидев нас, и бросив короткое «Здрасьте», они выбросили окурки в урну из нержавейки, и быстро ушли. Мы закурили.
- Как жизнь? Как вообще все? – каким-то скучным и равнодушным тоном спросил Мишка.
- Да в норме. Работа прет. Деньги капают.
- Не завел себе никого еще?
Я рассказал про случай и Ирой. Только умолчал про эпизод со свечой и зеркалом.
- Надо было все равно напоследок-то оторваться.
- Миха, вот давай я сам буду решать – с кем и когда. Не люблю пьяных баб. Они мне почему-то кажутся плохо вымытыми.
- Так ты бы в ванну ее, - заржал Миха, как в студенческую юность. Потом он опять стал серьезным.
- Тут такое дело…
- Я знаю. Федорович насвистел? Там все нормально.
Оказывается, Мишка ничего не знал о нашем разговоре. Я обозначил в нескольких словах суть ситуации.
- Ни хрена себе, дела в нашем колхозе. И чё, Алёнка у тебя сидит в кабинете?
- Да.
- Даст ист фантастишь. Это «жжж» неспроста. Хотя… ну если ты в теме… наверное,  у него с женой вышли рамсы из за Алены. Жена у него баба тертая, да и зависит он от нее. Ну, ты смотри, не вляпайся. Сам думай, короче. А я по другому поводу хотел поговорить. Завтра корпоратив.
- Ага. Большой рахмат тебе, за то, что рассказал про наши музыкальные дела.
- Ну, а чего? Я что хочу предложить – давай тряхнем стариной? Как раньше? Не слабо?
- Миха. Ты с дуба рухнул? Я сто лет не играл и не пел.
- Талант-то не пропьешь. Помнишь, как в ДК ТРЗ зажигали? Бабы там сиденья посносили.
- А что петь будем? Свои? Так это не проканает сейчас. Да и вообще, я не вытяну. Надо что-то более камерное.
- А давай эту, – загорелся Мишка и окончательно стал тем самым Михой–барабанщиком, который сносил разум своими синкопами
Миха напел куплет бешено популярной лет тридцать назад песни. И я моментально понял, что да – я спою ее. Это было продолжение цепочки случаев, которым не было пока названия. Но они предвещали события, очень важные для меня.
- Ты на гитаре, и на вокале. Басист и клавишник у нас есть – с ходу врубятся. А я подстучу.
Мы замерзли и разошлись по кабинетам. Возле моего стола стоял черный футляр. Я вскрыл его. Там была очень хорошая  полуакустическая гитара. Когда-то такие гитары стоили примерно, как «Запорожец». Пришлось вызывать такси, что бы вести породистый инструмент домой. И дома я уже был благодарен Гарику за его идею – у меня появилось конкретное занятие. Я вспоминал гитарную партию, и напевал вполголоса, сидя на кухне. На какое-то время показалось, что мне опять 18 лет. И что не было впереди всей этой изломанной и разбитой на куски жизни. Наконец, пальцы вспомнили все.

***

Корпоратив начинался в 17 часов. За час до этого мы сидели в Мишкином кабинете. Я тихонько играл и обозначал голосом песню. Миха отстукивал ритм карандашами и ногами. Я видел, что он ничего не забыл.
Пора было идти в кафе. Там уже были нарядно накрыты столики. Собирался народ. Вип-места – два столика на небольшом возвышении, за лакированной балюстрадой пустовали. Я знал, кто займет эти места.

Верхний свет в зале приглушили. Зато стало светло на сцене. Музыканты в блестящих черных рубашках и белых брюках стали негромко исполнять прохладную джазовую композиции. Народ потянулся за столики. Потом все встали. Вошел Гарик со своей свитой. Рядом с ним шла не Алена, а судя по всему, жена. Раньше я ее никогда не видел. Это была стильная яркая блондинка с запоминающимся лицом. Она была похожа на Снежную Королеву. За этим же столиком сел и Федорович, тоже с женой. Еще один вип-столик пустовал.

Алена появилась, по своей привычке, внезапно и незаметно. На ней было строгое  длинное платье цвета морской волны. Волосы Алена уложила в высокую прическу. Платье открывало руки и плечи. На нее засматривались. Гарик не обратил внимания на ее появление. Алена оглядела зал, и пошла к нам.
- Миша, Руслан, я с вами сяду, – объявила она. Я видел, как Федорович, наблюдавший за этой сценой, едва заметно покачал головой. Мне было уже плевать на это. Мишка сделался собранным, как на планерке. Четвертой к нам села та самая новенькая секретарша, которую недавно Гарик взял на работу. Ее привела  Алена. Мы познакомились. Девушку звали Маша. Она чувствовала себя неуютно. Ей был  ближе грохочущий ночной клуб,  и едкие огни танцпола. Здесь по ее понятиям, все было нудно. Маша скучала и рассматривала столики, где сидели молодые менеджеры.
 
На сцене стало еще ярче. Вышла высокая девушка в черном, с блестками, платье.
- Дорогие друзья! – начала она хорошо поставленным голосом, и, по отточенной дикции, я понял, что это приглашенная актриса из местного театра.
- Ровно год назад в империи всем известного Игоря Васильевича Кривцова родилась новая дочка…
Я нечаянно хмыкнул. Слово «дочка»  вызывала ассоциации с дочерним предприятием, через которое опытные зубры большого бизнеса легко выводят деньги из-под контроля налоговиков. Слава Богу, меня никто, кроме Мишки и Алены не услышал. Мишка слегка пихнул меня локтем. Алена царственно улыбнулась. Маша существовала вне нашей компании.
Актриса поговорила еще какое-то время, затем все встали, и под мажорные аккорды стали чокаться бокалами и рюмками. Я чокнулся со своими соседями стаканом сока. И заметил, что Алена налила себе минеральной воды без газа.
- Ты чего? – шепнул Миха, – вот же коньяк. Тебе для голоса надо!
- Да какой коньяк! Я и так облажаюсь. Мандраж дикий.
- Так и остограмься. Забыл, как раньше выползал на сцену.
 
Я помнил. Я мог петь после бутылки водки, наспех распитой на троих, в пыльном пространстве, за кулисами, где прятался до очередного собрания бюст Ленина, и на длинном столе громоздились ножками кверху  казенные стулья. Но  сейчас я был не тот восемнадцатилетний длинноволосый наглец и циник. Я был одним из тысяч солдат армии офисных работников, связанных обязательствами, поставленными задачами, контрактами, и борьбой за существование. Сейчас мое «я» нивелировалось общим уровнем принятых традиций и норм. Я уже не вспоминал о бессонных ночах на лесной поляне под любимую музыку, которую из последних сил выжимали садящиеся батарейки «Карпат». Не вспоминал о пронзительных встречах и расставаниях на зыбких улицах Ленинграда. Мы составляли там свой, особый мир, и искали истину, где ее уже давно не было. Я не помнил про свои опыты за пишущей машинкой, найденной в каморке прииска. Не вспоминал и строки, отпечатанные на ней. Впрочем, они мне уже давно казались надуманными, и лишенными напряжения. И чем больше я это ощущал, тем комфортнее мне становилось. Ведь я знал, что в любой момент могу все это прекратить. Дезертировать из этой армии.  И опять стать другим. Именно сейчас, за этим столиком, под аккомпанемент бокалов, вилок и ножей, я понял, что такое свобода. Нет, это был не универсальный рецепт – это была схема действия, предназначенная для меня. Еще я понял, что не боюсь в очередной раз что-то потерять. Душа превратилась в ровную безлюдную степь. На горизонте бирюзовой полосой обозначалось море. И бирюзовое платье Алены имело к этому отношение.
 
В зале, и на сцене между тем текло запрограммированное действо. Выходили солидные люди, грузные от осознания своей значимости в их мире. Он веско и уверенно произносили речи. Некоторые с бокалами шли к Гарику, а потом и он выходил на сцену вместе с очередной вип-персоной. Алена сидела почти неподвижно, отпивая воду из бокала для шампанского. Маша уже пересела за столик, где налегали на водку и коньяк молодые парни из отдела программирования. Они рьяно ухаживали за ней. Маша была счастлива.

За все время я не смог встретится взглядом с Аленой. Она смотрела между Мишкой и мной.  Мишка был напряжен – в присутствии  фаворитки босса он не мог позволить себе расслабиться. Впрочем, нас еще ждала работа на сцене.
- А теперь вас ожидает небольшой сюрприз, подготовленный нашими сотрудниками. Нам встало известно, что  руководитель…и руководитель…- ведущая назвала наши с Мишкой отделы и имена, - в юности были известными музыкантами. Сейчас мы посмотрим, не забыли ли они свою молодость. Итак, Миша и Руслан, мы ждем вас.
Мы поднялись на сцену. Я зажмурился от света рапмы. Мишка одним движением точно занял место за барабанной установкой. Басист и клавишник приготовились. Я перекинул широкий  коричневый ремень гитары через плечо,  хотел было  по вплывшей из глубин памяти привычке сказать: «раз-раз-раз», но вовремя затормозил. И взял первый аккорд.
 
- Зачем ты ищешь каждый день меня
  Все сказаны вопросы и ответы,
  И если ты любовью голодна -
  То моё сердце вовсе не котлета…

Я пел, с первой строчки уже не думая об аккордах – память пальцев не подвела. В зале по-прежнему шумели, чокались и звякали вилками. Но Гарик, развернувшись вполоборота, внимательно смотрел на сцену. И Федорович, ставший красным, как недавно созревший помидор сорта «Бычье сердце» тоже смотрел на нас. И в то же время он поглядывал на Алену.

- Я не плачу, даже не грущу
  Пускай судьба других за нос поводит
  Твои грехи я тотчас отпущу
  Но на свободе, только на свободе…

Мишка выдал шикарную синкопу, усиленную басовым перебором, и мы сделали финал.
- Отпусти меня, отпусти меня, не ищи меня, не жди
- Отпусти меня, отпусти меня, прощай, прости....
(текст группы «Жар-птица» (прим. авт.))

Эта сцена была бы красивой  с точки зрения любителей дешевой драматургии, если бы Алена неотрывно смотрела на меня, пока я пел. Или даже подошла к сцене, и стала медленно извиваться в танце. Но  сразу после первого куплета она  поднялась,  оправила платье, и неторопливо вышла из зала. Но в фойе висело зеркало, и в нем я видел бирюзовое пятно. Алена слушала нас там.

Гарик захлопал первым, и даже засвистел. Зал послушно подержал его. Потом он подошел к нам, слегка вспотевшим и возбужденным.
- Ну, пацаны, вы дали! Я уж думал, эту песню никто не помнит. Я тоже под нее тусовался. Были у нас в «Восточке» такие дискотеки! От души, парни! Я к вам еще подойду. И Гарик отправился гулять по залу. Он парил, левитировал в выстроенном им пространстве, и был тотально счастлив – это был его день, и его праздник.
- Ну, а теперь давай накатим по –взрослому, – сказал Мишка, наливая по полбокала коньяка. – А ты ничего, я боялся, что киксанешь на припеве. Нет, вытянул. Красава. Давай!
Мы чокнулись, и я сделал несколько глотков. Пить не хотелось. Миха выпил все до капли.
- Алена ушла, как ты начал петь, заметил?
Я кивнул, стараясь быть равнодушным. Я-то знал, что она слушала песню до конца. Это были неоговоренные правила игры, которая шла между нами.
 
Алена вернулась, когда музыканты уже наяривали что-то разудалое.  У сцены прыгали тела. Женщины крутили крупами, мужики старательно работали ногами. Потом композиция сменилась на медленную. Тут же образовалось два десятка топчущихся и вращающихся пар. Алена невозмутимо села за стол, и стала отрезать по кусочку от банана. Тут же к столику причалил еще более раздухарившийся Гарик. Он нес перед собой бокал со светлым напитком, наверное – с шампанским.
- Ну что, ребята и девчата. Алена, Руслан, Миша…так, а где Маша?
Гарик нашел ее глазами за стоиком ржущих программистов, и прикрикнул: - Так, бойцы, вы мне девочку не спаивайте!
- Да не, не, не – вразнобой ответили «бойцы».
Гарик опять был с нами.
- Что хочу сказать. А вы наливайте, наливайте. Руслан – ухаживай за Аленой!
И опять я почуял какую-то двусмыслицу. Я налил Алене вина. Мишка набуровил нам с ним коньяка.
- Ну, Алена, это сердце компании. Мишка – моя левая рука. Миха, без обид – правая – Федорович. Руслан, а ты свежая кровь, – закончил анатомический анализ веселый Гарик. – Я пью за вас. Вы умеете работать, и мы вместе делаем одно больше дело. За нашу команду! – внезапно голосом прусского ефрейтора выкрикнул он. Все оглянулись, даже танцующие.
Алена макнула губы в вино и опустила бокал. Мишка привычно хлопнул порцию залпом. Я опять отпил три глотка.
- Руслан, а что так слабо? – удивился Гарик. Хоть он сам сделал не больше глотка.
- А он почти непьющий, Игорь Васильевич. – доложил Мишка гордо, словно непьющим был не я, а он.
- А вот это правильно! Это очень ценное качество. Руслан, я рад, что в тебе не ошибся. Ну, отдыхаем! Вы чего такие смурные? Русь, приглашай Алену на танец.
И Гарик переместился к другому столику. Там сидели бухгалтерши. Они встретили шефа дружным щебетанием.
Вместо меня Алену пригласил Мишка. Но она только глянула на него с едва заметной усмешкой, и Мишка увял. Через минуту он уже обнимался у сцены с незнакомой мне женщиной в бежевом платье.
- Ждешь, что я оценю твое пение? – спросила вдруг Алена.
- Меньше всего – ответил я. Кажется, ей понравился ответ.
- Сумасшедшая площадь, – вдруг опять сказала она, глядя на табунчик танцующих.
- Сумасшедшая площадь, – отозвался я на пароль. Зеленые глаза впервые в этот вечер соприкоснулись с моим взглядом.
- Я не могу понять, кто ты? – сказала Алена.
Шумный кабацкий вечер отлетел и увял в другом измерении.
- Я бы сам хотел это знать.
- А ты знаешь, кто я? – спросила Алена, и было ясно, что она и так понимает – я знаю.
- Не боишься?
- А есть причина бояться?
Вместо ответа Алена кивнула в сторону вип-столиков. Набыченный Федорович смотрел на нас глазами, которые на расстоянии казались мрачными точками.
- Нет. Не страшно.
- Пианино в твоей квартире какое? – спросила Алена, как будто мы продолжали тот самый первый разговор о моем жилье.
-  Старое. Немецкое.
- «Бехштейн» - утвердительно ответила Алена. И под крышкой складные подсвечники?
- Точно. Так ты была в той квартире?
- Нет. Просто видела точно такое же.
Алена явно говорила неправду. Нет, скорее тут было что-то другое. Мне показалось, что мы сейчас окончательно вырвемся из этого измерения и переместимся туда, куда давно должны были попасть. Причем оба.
- Мне надо видеть твою квартиру, – заявила Алена, как будто речь шла о рядовом отчете или списке рекламодателей нашего сайта.
- Как скажешь.
- Ладно. Не бери в голову. Я пошутила.
- Слушай, я не знаю, как у вас тут принято… Я хочу уйти незаметно. Это нормально?
- Нет! – Алена даже чуть привстала со стула. Казалось – сейчас она удержит меня за локоть. – У нас принято уходить всем вместе. Да ты не думай, недолго осталось. Сейчас обязательный финальный тост, фото на память и все.
И действительно, уставший Гарик сказал еще несколько слов в микрофон со сцены. Ему гулко и длинно похлопали. Зажглись люстры.
- Все сюда, все сюда! – командовал наконец-то оторвавшийся от своего стула Федорович. – Снимок на память. Женщины, на сцену, мужики вниз, стулья тащите! – сейчас Федорович напоминал прораба на стройке. Не хватало только каски.
Мы все сгуртовались в указанном месте. Вокруг  забегал, извиваясь, фотограф в замысловатой жилетке. Он работал старательно и долго.
- Всем спасибо. Все свободны, – объявил Гарик. Толпа повалила наружу. Мы с Мишкой ждали, пока иссякнет поток в вестибюле.
- Ну что, я понимаю, ты опять против продолжения банкета? – спросил Мишка.
- Правильно понимаешь. Меня уже мутит от всего этого.
- Привыкай. Такое тут бывает. Не так, что бы часто, но бывает. Ладно, я тачку вызываю. Подвезти тебя?
- Не. Я пройдусь.

Я вышел  на улицу. Как всегда, после нагретого помещения, стало очень холодно. Все наши ныряли в подъезжающие машины. Часть людей забирал служебный микроавтобус, на котором мы ездили с Аленой. Но уже в десяти метрах от ресторана  царила пустота. Холод давно разогнал людей по домам. Только два бомжа волокли драный клеенчатый баул, держа его по обе стороны за ручки.
Я пошел вниз по Ленинградской, и, когда уже хотел свернуть в проулок, к улице Пушкина, рядом мягко остановилась белая «Хонда». Заднее стекло опустилось. Из темноты салона на меня смотрела Алена.
- Долго будешь изображать соляной столп? – спросила она. – Садись вперед.
В салоне пахло освежителем воздуха и ароматизированным табаком.
- Тебе куда? – спрос я обернувшись.
- Пианино смотреть, - спокойно ответила она. Я понял, что заранее знал этот ответ.
- Амурская, сорок восемь, - вместо меня сказала Алена водителю – серьезному опрятному азиату. Тот молча кивнул.

***
Весь этот небольшой путь по пустым свежемороженым улицам спрессовался для меня в один миг. В одну временную точку на линии моей судьбы. Я не думал о том, что будет через час, или утром. Я понимал, что игра превратилась в реальность. И реальность эта была запрограммирована не нами. Я не хочу употреблять избитое выражение «кем-то свыше». Над нами не было никого, кроме неба, с тусклыми от городской засветки звездами.
Алена вошла в мою квартиру спокойно и уверенно, словно мы жили с ней уже много лет, и сейчас чинной семейной парой вернулись из шумных гостей домой. Сейчас она переоденется в халат, я сменю костюм на футболку и спортивные штаны, и мы, решив попить чаю (вы замечали, что после прихода из гостей всегда хочется есть?), усядемся у телевизора. Вот только дома не было халата для Алены. А у меня не было спортивных штанов. Дома я носил ставшие мягкими от десяток стирок камуфляжные брюки. У меня был запас униформы после работы на прииске. И телевизора у меня тоже не бело. И еды. В холодильнике лежала пара кочанов пекинской капусты, несколько апельсинов, стояла начатая банка кукурузы.  Еще был сок, и минеральная вода. Плюс остатки коньяка в буфете.
 
Не было обычной неловкой сутолоки в прихожей, которая всегда возникает в таких случаях. Алена легко сбросила мне на руки шубку, освободилась от сапог, и прошла в гостиную. Она сразу оказалась у пианино, и коснулась его ладонью, как щеки старого живого существа.
- Nun, da bist du... – сказал она. Я не понял, на каком языке это было произнесено. И не хотел мешать расспросами. Я понял, что Алену надо оставить одну. Я ушел в кухню, открыл форточку, и впервые за день закурил. Из комнаты послышалась музыка. Это был «Вальс конькобежцев» Эмиля Вальдтейфеля. Почему-то все, кто слышали эту легкую скользящую музыку, думали, что это Штраусс.
Вальс смолк после двенадцати тактов. Алена вошла в кухню. Увидев, что я курю, она принесла сумочку, и достала жестяную блестящую коробочку, а из нее - сигарету темно-вишневого цвета, и сама прикурила от своей зажигалки. Я не успел ее рассмотреть. И опять нам не надо было слов. Круг событий замыкался. Оставалось совсем немного до полного смыкания тонкой, почти невидимой линии.  Мы оба находились внутри.
- Удивлен? – спросила Алена. По кухне разливался запах миндаля. Также пахло и в такси.
«Неужели она так долго ждала меня, что успела выкурить сигарету?» - подумал я.
- Нет.
-Хорошо. Наверное, тебе не надо говорить, что бы ты ни о чем не спрашивал?
- Не надо.
Ален коротко сжала мою ладонь. Затушила сигарету в старой хрустальной пепельнице.
- Покажи мне спальню. Статуэтку.
Алена погладила статуэтку, так же, как и пианино.
- Du bist dazu bestimmt, mich zu ;berleben, - тихо сказала она. я уже понял, что это немецкий. И смог понять только то, что кто-то кого-то должен пережить.
- Но почему ты? Почему именно ты? – она так резко повернулась ко мне, что я отшатнулся. Глаза Алены стали совсем темные, зелень в них лишь угадывалась, когда на лицо падал свет верхней лампы.
- Я не знаю. И если честно – пока не все понимаю.
- Ничего. Это не главное.
Алена обходила квартиру. Она касалась каждого предмета мебели, каждой вещи. Иногда она шепотом что-то говорила, и это был не русский язык.
- И все-таки, я думаю, что ты здесь уже была. И даже жила.
И опять резкий поворот, и ее холодные пальцы сжимают мои губы.
- Пожалуйста! Не надо.
Алена села на диван и стукнула по выпуклой тугой поверхности кулачком. Диван привычно зазвенел басовыми колоколами. Алена улыбнулась.
- Ты боишься меня? – спросила она.
- Нет. Путь все идет, как идет.
- Gott sei Dank! – облегченно улыбнулась она.
Я уже почти хотел спросить – почему она переходит на немецкий язык, но понял – не надо. Я был случайным, и, скорее всего, лишним зрителем в этом театре драмы. Судя по всему – глубокой драмы. Потому все обязательные фразы про чай и кофе прозвучали бы сейчас как  забойный рок-н-ролл из телефона на похоронах, когда хозяин трубы забыл выключить звук. Я спросил только одно.
- Тебя оставить одну?
Алена замотала головой.
- Садись – и показала на диван. И опять послышался далекий колокол.
- Значит, все-таки ты… - Алена опять замолчала.
Тишина сгустилась так, что было слышно, как стучит старый будильник на кухне. Будильник был тоже хозяйский.
- Можно тебя попросить?
- Да.
-Принеси из спальни ту статуэтку. И поставь в нее свечу.
- У меня нет свечей.
- У меня есть.
Алена пошла в прихожую, и когда я вернулся с подсвечником, она держала в руках витую золотистую свечку.
Гостиная  уменьшилась в ее свете. Мебель и стены проваливались в иное пространство. Подсвечник стоял на столе перед нами. Античная богиня смотрела на нас обоих.

Schlaf, Kindlein, schlaf!
Der Vater h;tt die Schaf,
die Mutter sch;ttel's B;umelein,
da f;llt herab ein Tr;umelein.
Schlaf', Kindlein, schlaf'… -

- вдруг тихо, почти шепотом запела Алена. По мелодии я понял, что это колыбельная. И это была очень красивая колыбельная. Я захотел подобрать эту мелодию на гитаре, но гитара осталась в кафе. Пианино было сейчас неуместно.
И еще неуместней оказался взрывной звук моего телефона – этот чертов «Deep Purple» с его «Королем скорости». Зазвонил телефон и у Алены. И в это же время в дверь начали колошматить кулаками…