Глава 6

    Разбойники угомонились только глубокой ночью. Праздновали они с таким размахом, будто золото, которое они собирались за меня выручить, уже наполняло их обоз. Так ведут себя кулачники, настолько уверенные в своем превосходстве над противником, что начинают пренебрегать тренировками. Я вспомнил слова Егорыча, что нельзя недооценивать даже слабого соперника, ибо это влечет за собой беспечность в защите и тогда даже самый слабый боец получает возможность победить самого сильного. Эта мысль подняла мой, упавший было, дух, и я стал терпеливо ждать свой шанс.
    Страж мой не отлучался из шатра ни на минуту. Даже малую нужду справлял просто откинув полог и стоя на пороге. На призывы подельников присоединиться к веселью он неизменно отвечал отказом, сопровождая его отборной бранью. Правда, я заметил, что обязанностью своей он тяготится и с удовольствием предпочел бы гулять с остальными. Закончилось это противостояние тем, что в шатер ввалилась изрядно подвыпившая ватага, груженая невообразимым количеством вина. Мой охранник вскочил, обнажив кривую саблю, и потребовал от них убираться ко всем чертям. Но уже через несколько минут его сопротивление было сломлено хмельной настырностью дружков и традиционным «ты меня уважаешь?». Когда гости покинули шатер, охранник был уже пьян в дымину, но сабли из руки так и не выпустил — вот это чувство долга! — и завалился спать, сотрясая купол богатырским храпом. Лучшего подарка я не ожидал. Пришел мой час.
    Прежде всего, необходимо было освободиться от пут. Вязавшие их свое дело знали крепко, поэтому ослабить веревки мне так и не удалось. Оставалось только их перерезать. Благо, из-за охватившей бандитов радости сорвать большой куш, никто не догадался заковать меня в железо. Я начал искать какой-нибудь острый предмет, гвоздь или бутылочный осколок. Но тут меня постигло разочарование. Кроме мешков с соломой и тюфяка, на котором храпел мой страж, в шатре не нашлось ничего, даже подходящих острых углов. До укрепленного у входа чадящего факела дотянуться я не смог.
    В изнеможении я рухнул на пол. Это было фиаско. Завтра они закуют меня в колодку, и последняя надежда растает вместе с мечтой о Василисе.
    Факел затрещал и коротко вспыхнул, готовясь погаснуть. Боковым зрением я уловил слабый металлический отблеск и повернулся туда. Все-таки я дурак. Как же я сразу не подумал об этом? Обнаженная сабля охранника, которую он так и не вложил в ножны, бесстыдно блестела мне прямо в глаза заточенной сталью.
    Освободившись, первым делом я осторожно выглянул из шатра. К моему счастью разбойники имели весьма смутное представление о воинской дисциплине, поэтому даже не потрудились выставить боевое охранение. Костры догорали, а весь лагерь был усеян храпящими телами, упавшими там, где их свалил с ног хмель. Беспечность, порожденная безнаказанностью. Нужно было отыскать своего коня и снаряжение, и вернуть бандитам должок.
    Гнедой мирно пощипывал травку за самым большим шатром, принадлежавшим, по всей видимости, самому Кудеяру. Коня даже не потрудились расседлать и все снаряжение тоже оказалось нетронутым. Наверное, главарь рассчитывал все забрать себе. Верный обрадовался мне так, словно мы не виделись целый век, заржал и попытался прыгать от радости, так что мне пришлось его удержать.  Я нежно хлопал его по крупу, гладил морду и целовал шершавые губы, шептал ласковые слова и, честное слово, был рад не меньше. Но надо было выбираться отсюда, поэтому радость пришлось отложить до лучших времен.
    Укрываясь за повозками, мы с Верным шли к выходу из лагеря. Я изо всех сил пытался придумать план мести, но выходило это у меня плохо. Сказывалось отсутствие опыта подобного рода. Случайно задев ведро, висевшее сзади на одной из повозок, я схватил его, чтобы не привлечь никого посторонним шумом. Из ведра шел странный запах. Я принюхался. Это была нефть для смазки ступиц, вместо привычного мне дегтя. Оглядевшись, я увидел такие ведра на всех фургонах. План мести был готов.
    Когда пламя охватило первые повозки, никто даже не пошевелился. С факелом в руке я скакал от одной фуры к другой, зажигая нефть и сваленное в них добро. Первые сигналы тревоги прозвучали, когда добрая половина обоза уже пылала. Шатаясь и протирая глаза, полупьяные разбойники бежали к огню, пытались тушить пожар, спасая награбленное,  но нефть горела хорошо. Люди толкались и орали друг на друга, лошади ржали и носились по лагерю, суматоха перерастала в панику. Наконец до них дошло, что возгорание происходит не само по себе. Бандиты начали хвататься за оружие и пытаться меня остановить. Над головой у меня просвистело несколько стрел. Нетрезвые лучники плохо целились и мазали, но чувствовалось, что сопротивление возросло. Теперь мне приходилось пригибаться к гриве, продолжая свою огненную месть. Кто-то пытался поймать перепуганных лошадей, чтобы преследовать меня верхом, кто-то разворачивал повозки, чтобы перегородить мне путь. Если я не хотел повторно попасть к ним в лапы, следовало немедленно уходить.
    Я пришпорил Верного и пустил его в галоп. Очутившись на дороге за пределами лагеря, позволил себе обернуться, чтобы насладиться видом учиненного мной разгрома. Последнее, что я увидел, был Кудеяр, потрясающий кулаками в бессильной злобе и пинками посылающий своих людей в погоню за мной.
    Когда топот последнего преследователя стих, я ослабил поводья и Верный перешел на шаг. Луна, поднявшись над кронами, ярко освещала дорогу, в чаще перекликались ночные птицы, эхо стука копыт отражалось от деревьев. Мы были в безопасности. Оглядев себя, я обнаружил стрелу, пробившую рукав на уровне плеча, да так и застрявшую там. Легко отделался. Вытащив стрелу и отбросив ее прочь, я решил осмотреть коня. Оказалось, что гнедой пострадал сильнее. Кроме множества мелких порезов, я обнаружил короткий дротик, вонзившийся ему в бедро и небольшую, но кровоточащую рану с рваными краями. Видимо, Верный зацепился за одну из повозок. Нужно было срочно остановить кровь потому, что у лошадей даже небольшая ее потеря может привести к достаточно серьезным последствиям. Я спешился. Ласково разговаривая с конем, намотал уздечку на руку, и ухватился за дротик. Резким движением выдернул его. Верный дернулся и коротко заржал, но мне удалось его удержать. Потекла кровь. Теперь раны нужно было промыть, обработать раствором соли и перевязать. Пока я раздумывал, где бы раздобыть воду и как ее вскипятить, на дорогу из чащи вышла тень.
    Это был волк.
    Лунный свет серебрил его шерсть, глаза сверкали желтым. Зверь втягивал носом воздух, бока его раздувались и опадали. Он чуял кровь.
    Верный захрапел и начал дергаться, мне пришлось напрячься, чтобы не дать ему вырвать уздечку. Я хотел закричать, чтобы напугать волка, но я опоздал. Зверь задрал морду и завыл. И тут же со всех сторон ему отозвалось множество голосов. Конь взвился на дыбы, а я чуть не вывихнул плечо, стараясь не дать ему сорваться с места.
    Волки выходили на дорогу. Их было много, все они были крупными, они скалили клыки и рычали, и было ясно, что от нападения нас отделяют всего несколько мгновений.
    Действовать нужно было стремительно. Я ухватился за луку, что есть мочи заорал Верному «Гони! Но-о!!!», рассчитывая вскочить в седло на ходу, но нога попала мимо стремени. Конь помчал, а я повис на седле, волоча ноги. Волки бросились следом. Конечно, если бы гнедой не был ранен, если бы не устал от предыдущей погони, то мы легко оторвались бы от стаи хищников. Однако, сейчас ситуация была иная, звери мчались вровень с нами и запах крови бил им в головы, суля легкую добычу.
    Ближайший ко мне волк прыгнул и я еле успел отдернуть ногу. Но, видимо, это был сигнал к атаке потому, что стая как по команде взвилась в воздух. Щелкнули челюсти и сразу три зверя повисли на задних ногах коня. Наша скорость сразу упала. Но это позволило мне, подтянувшись на руках, наконец оказаться в седле и выхватить прикрепленный под ним меч. Первым же ударом я отсек голову волку, впившемуся в ногу коню. Заливая кровью дорогу, тело покатилось, на него тут же набросились другие волки. Челюсти отсеченной головы разжались и она отвалилась, но на ее место тут же впились двое.
    Я рубил во все стороны и чуть не прозевал момент, когда перед моим лицом пронеслась огромная тень. Прыжок был нацелен на меня, но зверь промахнулся. А я нет. Вонзив меч ему в брюхо, я распорол его от начала до конца.
    Верный храпел, с его губ слетала пена. Волки рычали и щелкали челюстями. Меч звенел о кости, отрубая лапы и головы, дробил хребты. Черная в свете луны кровь текла рекой. Дорога была усеяна трупами хищников.
    Стая редела. Наконец мне удалось освободить ноги коня от волчьих клыков и я изо всех сил вонзил шпоры ему в бока. Верный взвился и рванул вперед.
    Преследовать нас не стали. Остатки стаи дрались за трупы своих сородичей.
    Остановились мы только на рассвете, когда Верный уже с трудом переставлял ноги. Направив гнедого на лесную поляну, я спешился. Израненный конь тут же повалился в траву. После всех пережитых опасностей у меня дрожали руки, а глаза слипались, ведь я не спал уже более суток, и организм, привыкший к режиму, требовал отдыха. Но расслабляться, а уж тем более спать было нельзя.
    Первым делом требовалось помочь коню. Недалеко от поляны обнаружилось маленькое, но чистое озерцо. Я развел костер, зачерпнул шлемом воды из озера и вскипятил ее прямо в шлеме. Пока вода остывала, я расседлал Верного, что оказалось не так просто. Вы когда-нибудь пробовали расседлать лежащего коня? Из седельных сумок я достал чистое белье, нарвал из него длинные полосы, затем в кожаный мешок набрал чистой воды и, обмыв ею круп коня, залитый свернувшейся кровью, осмотрел его раны. Дело было серьезно. Теперь их нужно было обработать и перевязать. Я приготовил соляной раствор. Когда первые капли коснулись открытой плоти, Верный дернулся, но сил отбиваться у него уже не было, и он только дрожал, пока я совершал свои операции, и дышал часто-часто.
    Ты умница, Верный, — ласково говорил я коню, — потерпи, дорогой, самое страшное уже позади. Ты сегодня столько раз меня выручал, а сейчас пришел мой черед. Потерпи немного, я знаю, как больно, но ничего не поделаешь, надо просто потерпеть. Нельзя раны так оставлять, будет хуже. Ты, Верный, внимательно меня слушай, я тебе плохого не посоветую. Главное, чтобы среди тех гадов не попался бешеный. А так, я тебя выхожу. Ты у меня еще жеребеночком скакать будешь. Сейчас я тебе все аккуратно промою, а потом перевяжу чистыми тряпицами. Видал ли ты когда, Верный, такого коня, которого бы царским бельем перевязывали? Ты, главное, терпи, дорогой. Если вытерпишь, то победишь. Ты не думай, я тебя не брошу, я тебя выхожу, вылечу. А когда ты, Верный,  поправишься, я отведу тебя на луг с самой зеленой и сочной в мире травой, где пасутся самые красивые в мире кобылицы, и заживешь ты привольно и счастливо, и будешь своим жеребятам рассказывать про свои славные подвиги.
    Закончив перевязку, я склонился над головой коня. Глаза Верного были закрыты, из под век текли слезы. Не выдержав, я упал рядом, обхватил руками его шею, и зарыдал. Может сказалось напряжение последних суток, а может я действительно такой сентиментальный, но одно могу сказать точно: слез своих я тогда не стеснялся, а Верный в тот момент действительно был самым близким и дорогим мне существом во вселенной.
    А потом я провалился в сон.