Глава 8

     Я пришел в себя и открыл глаза. Я лежал на спине, на чем-то мягком, и надо мной вверх поднимались складки полупрозрачного балдахина. Воздух окутывал смесью тонких запахов успокаивающих и возбуждающих одновременно. До слуха доносилась тихая приятная музыка.
     Я приподнялся на локтях, чтобы лучше осмотреться. И тут же упал назад, в шелковые подушки, потому что перед глазами у меня все завертелось, как вертятся падающие кленовые семена. Мелодичный голос произнес:
     — Лежи, дурашка, не вставай.
Полог раздвинулся, и в образовавшемся проеме появилась женщина. Она была в изысканной одежде удивительным образом облегавшей и одновременно скрывавшей тело, двигалась грациозно и элегантно, а во всем ее облике было что-то разом животное и благородное. Она присела на ложе, успокаивающе положив руку мне на колено. Ладонь была теплая.
     — Кто ты? — Спросил я, сглатывая накопившаяся во рту слюну, из-за чего вопрос прозвучал невнятно.
     — Не разговаривай. — Женщина улыбнулась. — Тебе сейчас вредно разговаривать. В свое время ты все узнаешь. Отдыхай.
     Голос ее журчал и обволакивал. Ее медленные движения в приглушенном свете убаюкивали, улыбка очаровывала. А она красивая, подумал я прежде, чем погрузиться в сон без сновидений.
     Проснулся я бодрым и голодным, с ясным сознанием. Головокружение почти не досаждало, когда я сел в кровати и увидел заботливо оставленную на низком столике тарелку бульона, хлеб и кусок вареного птичьего мяса. Бульон оказался уже не горячим, и я с удовольствием съел завтрак. Чуть дальше кто-то предусмотрительный поставил таз с водой для умывания. Умывшись, я вытерся мягким розовым полотенцем и обратил внимание на мою одежду, аккуратно сложенную на специальных подставках. Там же находились и мои доспехи. Сам же я оказался облаченным в фиолетовую шелковую пижаму, сильно малую мне по размеру.
     Чувствуя себя неуютно в чужой одежде, которая к тому же была явно женской, я решил переодеться в своё. В самый неподходящий момент послышался шорох портьеры, и в комнате появилась давишняя незнакомка. Я был застигнут врасплох и не придумал ничего лучшего, как прикрыться первой попавшейся вещью.
     — Доброе утро. — Произнесла женщина, вольготно усаживаясь на кровать. — Вижу, что чувствуешь себя ты гораздо лучше, поэтому спрашивать тебя о здоровье не буду, оставим эти формальности на более позднее время. А сейчас скажи-ка мне, как тебе нравится моя избушка?
     Одета она была не так, как вчера, эта одежда тоже была элегантной, а красота ее никуда не делась. От этого я чувствовал себя ужасно неловко, и к тому же был обнажен.
     — Благодарю вас. Все прекрасно. — Пробормотал я первое, что пришло в голову.
     — Красноречие, как я погляжу, находится  где-то ближе к концу списка твоих талантов. — Незнакомка усмехнулась. — Оно и не удивительно при такой великолепно развитой мускулатуре. Конечно, Аполлон считался непревзойденным поэтом и к тому же музыкантом, но ведь ты скорее Геракл, не правда ли, красавчик?
     Я густо покраснел. Эта женщина могла смутить кого угодно. Сама же она, видимо, никогда не смущалась.
     — И вот ведь какое дело, — Невозмутимо продолжала она, закидывая ногу на ногу и покачивая изящной туфелькой. — Никак не могу припомнить случая, чтобы античные герои валялись у нас вдоль дорог без сознания, а мне бы приходилось их подбирать и выхаживать в своем гнездышке.
     Она сделала паузу, видимо ожидая ответа. Я не нашелся, что ей ответить и засопел. Беззастенчиво разглядывая меня, она продолжала:
     — Ты не подумай ничего такого, мне совсем не жаль, что я так поступила, и ты меня ни капельки не стесняешь своим присутствием. Помогать ближнему во все времена поощряемо и похвально. Но, как и всякую женщину, меня снедает любопытство, отнюдь не праздное, и, прошу заметить, вполне обоснованное, относительно того, что ты там делал?
     — Дрался. — Я потупился.
     — Ну надо же! — Женщина театрально всплеснула руками. — Кто бы мог подумать, что в наше цивилизованное время можно встретить проявление такой дремучей невоспитанности. Дрался. Фи! Разве ты не знаешь, красавчик, что все современные нормальные люди умеют договариваться между собой? Взрослые люди, по крайней мере, ведь только дети решают свои споры тем, что лупят друг друга по голове совочками.  И с кем же ты дрался, дурашка?
     — Можно я оденусь?
     Она удивленно вскинула брови:
     — Конечно, одевайся на здоровье, разве я тебе запрещаю?
     — Вы смотрите.
     — Конечно, смотрю. Не знаю ни одной страны на свете, где людям запрещали бы смотреть, а я, к твоему сведению, нахожусь у себя дома, а у себя дома я не привыкла отказывать себе в чем бы то ни было, тем более в такой малости, как зрение.
     — На меня смотрите. — Я злился на себя за то, что никак не мог перестать обращаться к ней на вы.
     — Ах, вот ты о чем. — Она сделала вид, что только сейчас поняла о чем речь. — Об этом можешь не беспокоиться, ты вряд ли сможешь поразить меня чем-то таким, чего я раньше никогда не видела. А своего тела ты можешь совершенно не стесняться, тем более, что сложен ты великолепно.
     — Отвернитесь.
     Женщина хмыкнула и отвернулась, обиженно вздернув подбородок.
     Я спешно оделся и придирчиво себя оглядел. Надо сказать, что одетым я чувствовал себя гораздо уверенней. Я деликатно кашлянул.
     — Не могу сказать, что одежда тебя испортила, — произнесла она повернувшись и оглядев меня с ног до головы. — Определенно, нет. Но и в предыдущем виде тебя не в чем было упрекнуть. Однако, мне не терпится продолжить нашу увлекательную беседу и я хочу предложить перейти в место более подходящее для этого, чем моя спальня. Прошу за мной.
     Я двинулся за ней, глядя ей в спину и усилием воли не давая глазам опуститься ниже талии. Гостиная оказалась обставленной с тонким вкусом, достаточно просторной, но уютной. Жестом предложив мне разместиться в кресле, сама она выбрала кожаную кушетку и, закинув ногу за ногу, раскинула руки на спинке. Движения ее были исполнены кошачьей грациозностью, но в то же время было в них что-то гибко-змеиное. Красота ее одновременно манила и отталкивала, взгляд ее призывал перейти черту и тут же предупреждал об опасности такого перехода, а ее уверенности мог позавидовать любой мужчина.
     — Итак, мы остановились на том, что ты с кем-то подрался и в результате оказался лежащим на дороге без сознания. Так с кем же ты все-таки до такой степени не сошелся во мнениях?
     — С Кощеем.
     Услышав это имя, она как бы застыла, но в следующее мгновенье, овладев собой, широко улыбнулась:
     — Ах вот оно что, как я сама сразу не догадалась. Большие мальчики решали свои большие проблемы, и как это водится у мальчиков, свели все к тому, у кого длиннее меч. Кстати, что-то я в твоем снаряжении как раз меча и не видела.
     — Он сломался.
     — Неужели ты решил прийти на встречу с Кощеем со сломанным мечом?
     — Сломался во время боя.
     — Вот этому я как раз не удивляюсь. Видишь ли, дурашка, Кощей владеет исключительным клинком, равного которому нужно еще поискать, поэтому приходить к нему бодаться, не имея на руках козырного туза, я имею в виду соответствующее оружие, все равно, что пытаться перешибить обух плетью. Сразу видно, что ты практически ничего о Кощее не знаешь.
     — Все так запутанно.
     — О, да! Запутывать — это он любит, этого у него не отнять. А вот ты, красавчик, сложностей не любишь, верно? Ты у нас специалист по простым решениям, ведь простое значит ясное, а ясное значит хорошее, доброе, а все эти интеллектуальные упражнения — это для слабаков с тощими бицепсами.
     В принципе, она была права, только… Как-то не очень приятна была эта ее правота. Да что там, права она и точка. Ясно ведь, если и был у меня шанс одолеть Кощея, то только силой оружия.
     — А как можно такое оружие добыть?
     — Это, конечно не мое дело, но, видишь ли, твой вопрос разжег во мне любопытство, то самое, о котором я тебе уже говорила, и потому будь любезен, ответь мне: для чего оно тебе?
     — Убить Кощея.
     Я поразился собственным словам. Тогда, в самом начале, я хотел совсем другого. В начале я хотел славы, потом хотел вызволить Василису, потом хотел славы за то, что вызволю ее, а еще позже хотел и славы и Василису. Когда же я захотел убить Кощея? Не тогда ли, когда впервые открыл глаза в этом располагающем и таком ласковом доме, и осознал свое первое позорное поражение? Не тогда ли, когда понял, что спортивная злость превратилась в обычную ненависть? Когда пришло понимание, что между мной и славой, между мной и Василисой, между мной и ими обеими, стоит отвратительная фигура в черных доспехах? И если не убрать ее с дороги, если не уничтожить ее, если не обратить ее в ничто, то не останется ничего, кроме позора и бесславия.
     — Убить?
     Она запрокинула красивое лицо и залилась смехом. Смеялась она тоже красиво. Правда, меня не покидало ощущение некоей театральности всего, что делала эта женщина, будто бы она играла некую роль, но играла ее так исключительно хорошо, что зритель верил всему, забывая о том, что в кармане у него лежит билет на спектакль. Отсмеявшись, она глянула на меня своими бархатными глазами:
     — Прости, я не хотела тебя обидеть, просто мне показалась забавной сама фраза. То, что ты не слишком осведомлен о своем противнике, я уже убедилась, но сильно переживать по этому поводу не стоит потому, что дело это поправимое. И поправлять его можно начать прямо сейчас, ведь если тебе нужна информация, то считай, что тебе повезло, и ты обратился по нужному адресу. Для начала скажи мне, ты знаешь, как его называют?
     — Кощей.
     — Нет, красавчик, ты меня не понял. Я говорю не об имени а о прозвище. Тебе известно его прозвище?
     — Нет.
     — Его называют Кощей Бессмертный. А хочешь узнать почему?
     — Конечно.
     — Потому, что еще никто не смог его победить. А ты, наверное, подумал, что он и в самом деле не может умереть? Разве может взрослый человек верить подобным сказкам? Сам подумай. Ты же должен знать, что когда возникают подобные прозвища, то в них содержится только часть правды, а все остальное добавляет человеческое воображение и народная молва, проще говоря, слухи. Стоило одному с треском проиграть Кощею в поединке и брякнуть «да ты прямо бессмертный», а тот не будь дураком возьми да и ответь «да, я бессмертный», как тут же эти слова попали на лопасти народной молвы и разлетелись по миру. Теперь это уже не фраза, сказанная в переносном смысле, а факт, с которым никто не спорит, и даже не пытается подвергнуть сомнению. А самому Кощею остается только поддерживать этот миф.
     — Значит, его можно поразить?
     — А ты мне нравишься. Упорненький. Конечно, можно, ведь неуязвимых не существует в природе, нужно только знать, как это сделать и найти слабое место. У каждого это слабое место есть. Вот например, твое слабое место это голова. Это надо же, полезть в драку с Кощеем не обладая нужными знаниями, не имея ни меча, ни соответствующей подготовки, и все из-за какой-то девки. Ведь я права, все это случилось из-за нее?
     — Она не девка. Ее зовут Василиса.
     Губы незнакомки искривились, будто в рот ей попало что-то кислое.
     — Да знаю я, как ее зовут. Можно подумать в Кощеевом царстве есть люди, которые этого не знали бы, или не знали, что скоро он на ней женится. Не понимаю, что он в ней нашел, когда есть женщины гораздо более привлекательные, умные и образованные. — Она выпрямилась и поправила прическу. — Тем более не могу понять, как можно бросить такую женщину ради смазливого личика, если кроме этого самого личика у нее нет даже образования, я уже не говорю о каких-то там выдающихся достоинствах.
     Я поразился этой внезапной вспышке и, видимо, прочитав это на моем лице, женщина спохватилась, взяла себя в руки и вновь приняла расслабленную позу:
     — Зато теперь у него появилось слабое место. И если в это место нанести удар, то можешь считать, что от него ничего не останется.
     — И что это за слабое место?
     — Неужели ты настолько… А может это и к лучшему. Его слабое место — Василиса.
     — И каким образом в это место можно ударить?
     — Да каким угодно! Хоть в заложники ее возьми, главное, когда он увидит, что к ее голу приставлен нож, он станет бессильным, и тогда можно будет делать с ним все, что захочешь.
     — Не стану я этого делать.
     — Это еще почему?
     — Не стану и все. Не хочу подвергать ее опасности.
     — Ах, вот оно что. — Протянула женщина, подбирая ноги под себя. — Выходит, что у нас у всех одно и то же слабое место. Забавно. А я уж было подумала, что ты, красавчик, явился сюда единственно ради славы победителя Кощея Бессмертного. Во всяком случае, стало ясно, что у нас теперь есть общий враг, а как известно, враг моего врага — мой друг. Хотя я предпочла бы в данном случае слово «союзник». Однако, давай не будем углубляться в определения, друг, так друг, а раз так, то я предлагаю за это выпить.
     Женщина вскочила и выбежала из комнаты. Я проводил ее взглядом. Конечно, разговаривала она со мной в пренебрежительном тоне, но это было понятно, ведь я допустил столько глупых ошибок: как следует не разузнал о противнике, не нашел подходящего оружия, не выбрал подходящей тактики, и, в конце концов, я проиграл. А ей нравятся только те, кто побеждает. И еще я подумал, что не смотря на мое поражение, она все-таки видит во мне такого победителя, пусть пока только потенциального, но все же победителя, а иначе она просто не стала бы со мной возиться. Было ясно, что она имеет на Кощея зуб, хоть я и не совсем понимал, за что именно, но это объединяло нас, и, возможно, действительно делало друзьями.
Была еще одна вещь, в которой мне было неприятно признаться даже самому себе. В присутствии этой женщины было трудно думать о Василисе.
     Она вернулась с подносом, на котором стояла зеленая бутылка и два золотых бокала. Разлив вино, она протянула один бокал мне, чуть дольше, чем следовало бы задержав свои пальцы в моих. Второй бокал взяла сама и, глядя мне в глаза, произнесла:
     — За нашу неожиданную дружбу.
     — Вообще-то я не пью, у меня режим.
     — Дурашка, сейчас у тебя только один режим, тот, который я как врач тебе прописываю. И опять же, как врач, я тебе говорю, что немного вина тебе не только не повредит, но и будет полезно для восстановления.
     Я отхлебнул из бокала. Уж насколько я равнодушен к вину, но это было просто превосходным. Я отхлебнул еще. Она тоже прикоснулась к бокалу своими влажными чувственными губами и сделала пару мелких глоточков.
     — А теперь, красавчик, можешь назвать мне свое имя, а то я чувствую себя странно, выпивая в таком виде с незнакомцем в собственном доме.
     — Иван-царевич.
     Она стрельнула в меня глазами:
     — Уж не тот ли ты Иван-царевич, за батюшку которого должна была выйти Василиса?
     — И об этом знаете?
     — Ну конечно, дурашка. И о батюшке твоем царе наслышана, и о братьях твоих Борисе с Аркадием знаю. А еще знаю, что ты лучший кулачник вашего царства. Слушай, за это надо выпить, ведь не каждый день я принимаю у себя чемпиона.
Она снова разлила вино и снова, передавая мне бокал, ее пальцы задержались на моих.
     — За чемпиона и его победу над Кощеем.
     Мы многозначительно чокнулись и выпили, глядя друг другу в глаза.
     — Давай покончим с одной вещью, — наконец произнесла она, — которая, на мой взгляд, уже давно лишняя, и которая мешает тебе почувствовать, что я нахожусь с тобой на одной стороне, можно сказать, рядом, хотя мы и сидим напротив. Я предлагаю вытравить из наших отношений местоимение «вы», которым ты меня постоянно величаешь, и выпить на брудершафт.
     Я кивнул, не отрывая от нее взгляд. Наши руки переплелись, и я подумал о том, какой сильный жар исходит от ее тела, о ее волосах, игриво щекочущих мою щеку, о запахе неизвестных мне духов и еще о чем-то, что витало в воздухе, неуловимое и в то же время осязаемое. Я пил долго, стараясь продлить этот миг, и видел, что она тоже не торопится.
     — А теперь мы должны поцеловаться. — Объявила она, когда бокалы опустели.
Наши лица были так близки, что наш поцелуй, казалось, был продолжением питья. Я почти расстроился, когда он закончился. В голове приятно шумело и, чувствуя сладость вина во рту, я думал о сладости ее губ. Эти губы произнесли:
     — А если я могу дать тебе то, что ты хочешь? Что ты скажешь на это?
     Двусмысленные слова, двусмысленный взгляд. Действительно, что я могу сказать? Чего же я на самом деле хочу?
     — Что именно?
     — Я могу помочь тебе победить Кощея.
     — Мне не одолеть его без меча.
     — А если я могу помочь тебе добыть меч?
     Совершенно не могу представить, что выражали мои глаза, когда я это услышал. Не могу потому, что все, о чем я думал тогда, никак не было связано с мечом. Если честно, оно вообще не было связано, а эти слова не просто все перемешали, а еще и взбили пену. Как бы там ни было, женщина решительно поднялась и протянула мне руку:
     — Идем.
     Я взял ее за руку и она повела меня. Мы прошли множество комнат, а я даже не замечал их убранства потому, что шлейф аромата, тянувшийся за ней, не давал мне думать ни о чем другом. Наконец наше путешествие закончилось, и мы остановились у какого-то предмета, накрытого красной тканью. Моя провожатая бережно сняла ее, и я увидел длинный плоский ящик, закрытый на два замка. Сняв с шеи золотую цепочку с двумя золотыми ключами, она поочередно отперла замки и надела ее обратно. Руки легли на лакированную крышку. В этот момент она напоминала музыканта, приступившего к инструменту, чтобы исполнить главное произведение всей своей жизни, и я даже затаил дыхание. Она медленно подняла крышку и отступила в сторону.
     В коробке в специальном углублении, выстеленном красным бархатом, лежал меч.
     У меня вырвался невольный возглас. Он был прекрасен, этот невероятный клинок! Глядя на него сразу становилось ясно, что все оружие, выкованное в кузнях нашего царства, было грубой кустарщиной, а этот меч был произведением искусства, творением гения. Он был точной копией Кощеева меча, только тот был черный, а этот сиял чистым стальным блеском. Они были как разлученные в детстве близнецы, выбравшие независимо друг от друга разные жизненные пути, один из которых вел в царство мрака, а другой в царство света, и ставшие олицетворением противостояния добра и зла. Тот, в чьих руках находился этот меч, просто не мог находиться на стороне зла, он обязан был вершить справедливость. Разве могло быть иначе? В этом клинке были воедино слиты сила и слава.
     Я знал, что она смотрит на меня, но был не в силах отвести взгляд от клинка. Ее руки коснулись моих плеч, губы, которые я недавно целовал, прошептали мне сзади в ухо:
     — Это кладенец. И он твой.
     Я протянул руку и коснулся холодной стали, провел пальцами по лезвию, дотронулся до эфеса. Я не спешил потому, что спешить было нельзя. Тот, кто возьмет в руку этот клинок, никогда уже не будет прежним, он изменится. И все изменится вместе с ним, и пути назад уже не будет, и если требуется время на размышление, то нужно размышлять сейчас потому, что потом уже будет поздно, потом останется только одно правило: если замахнулся — бей.
     — Возьми его.
     Этот вкрадчивый голос. Кто это шепчет? Зачем подталкивает меня? Зачем вообще меня нужно подталкивать? Откуда взялась эта нерешительность? Откуда эти колебания, ведь именно за этим я и пришел сюда, чтобы получить оружие, которое поможет мне совершить возмездие, восстановить справедливость такой, как я ее понимаю. Неужели у меня есть сомнения в том, что я правильно понимаю ее? А кто вообще ее правильно понимает? И зачем я снова задаю себе эти вопросы, если прекрасно знаю, что не смогу на них ответить потому, что если бы мог, то уже бы ответил, и никаких вопросов не появилось бы вовсе? Зачем я пытаюсь усложнить такие простые и очевидные вещи? Ведь ясно же и так, что справедливость за тем, у кого в руке этот меч, и точка.
     Я решительно взялся за рукоять и поднял клинок. Как только он оказался в моей руке, все сомнения отпали, и я ощутил радость от того, что мои мысли и чувства больше не распадаются, что они перестали терзать меня неудобными вопросами, ослабляющими волю и тело. Я чувствовал, как ко мне возвращается моя сила, моя уверенность и моя ненависть. Я видел, как весело и азартно заиграли на лезвии острые блики, и, не отводя взгляда от их игры, спросил:
     — Чего ты хочешь взамен?
     Я уже догадывался, что именно услышу.