Мой Тургенев. 25. Накануне

27 сентября 1859 года Тургенев возвращается в Россию. Он едет через Петербург и Москву прямиком в Спасское, где намеревается закончить к середине ноября роман "Накануне". Написание романа в Европе продвигалось туго, Тургеневу всегда лучше пишется в Спасском. В тиши Спасского легче вспыхивает в душе та искра, которая разгорается пламенем творческой работы.

Идея романа "Накануне" возникла давно, подал ее сосед Тургенева по имениям Василий Каратеев. Еще в 1855 году он как-то пришел к Ивану Сергеевичу и протянул ему тетрадку со словами: "Возьмите эти наброски и сделайте из них что-нибудь, чтобы не пропало бесследно, как пропаду я!" Каратеев собирался на Крымскую войну и было у него предчувствие, что с этой войны он живым не вернется. Тургенев принялся его разубеждать и долго отказывался взять записи, у него было много текущей работы- нужно было закончить роман "Рудин", впереди было написание "Дворянского гнезда". Однако сосед настаивал, и Тургенев оказался вынужден принять рукопись.

Через три года Тургенев снова приехал в Спасское и узнал, что, к несчастью,  предчувствие соседа оказалось верным, родным пришло известие о его гибели. Об этом он сообщает своим друзьям: «Единственный сосед, которого мы имели, добрый и милый малый, недавно умер. Грустно мне вспоминать об этом» (31 марта 1859 года). И тогда он снова обратился к оставленной соседом тетрадке: "Очутившись в той же деревне и в той же обстановке, как во время моего знакомства с Каратеевым, я почувствовал, что уснувшие впечатления зашевелились; я отыскал и перечел его тетрадку…».  Беглыми штрихами в ней был намечен сюжет, которым теперь и воспользовался Тургенев в романе "Накануне". Будучи в Москве, Каратеев встретил девушку, которая сначала ему симпатизировала, но потом полюбила болгарина, студента Московского университета.

Рукопись Каратеева не сохранилась, но русские, болгарские и французские ученые смогли восстановить историю жизни Николая Катранова, который явился прототипом тургеневского Инсарова. Он родился в 1829 году в городе Свиштов, в небогатой купеческой семье. В 1848 году в составе большой группы болгарских юношей Катранов приехал в Россию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Здесь сформировались и окрепли его революционно-освободительные убеждения, связанные с идеей избавления балканских славян от турецкого ига. Начавшаяся в 1853 году русско-турецкая война всколыхнула освободительные стремления балканских славян, их надежды на избавление от турецкого рабства. В начале 1853 года Катранов окончил университет и уехал с русской женой Ларисой на родину. Но внезапная вспышка туберкулеза заставила их вернуться в Россию, откуда, по рекомендации врачей, Катранов отправился на лечение в Венецию. Здесь он простудился и скоропостижно скончался 5 мая 1853 года. Н. Д. Катранов был талантливым юношей: он писал стихи, занимался переводами, пропагандировал освободительные идеи среди русских друзей.

Тургенев горячо принялся за работу. Работает он упорно изо дня в день, к концу октября роман "Накануне" готов, и Тургенев с удовлетворением ставит последний росчерк на рукописи - "закончено 25 октября". Осталось роман начисто переписать и можно отвозить в издательство.

Несмотря на интенсивный литературный труд, Тургенев находит время, чтобы писать письма близким людям: дочери, Полине Виардо, графине Ламберт, Анненкову, Боткину, Фету, Толстому. Переписка всегда очень много значила для Тургенева и давала ему возможность выговориться, высказать свои мысли и чувства, избежать мучительного чувства одиночества. Вынужден он заниматься и делами хозяйственными, он решил освободить своих мужиков от барщины и раньше других перевел их на оброк. Но за это благодеяние он никакой благодарности от своих мужиков не получил: "А деньги мне крайне нужны, при теперешних моих больших расходах - и при оказавшемся нежелании моих мужичков платить мне оброк,- тот самый оброк, за который они хотели быть благодарны по гроб дней" - писал он Анненкову 19 ноября 1860.

***
Переписав начисто свой труд, Тургенев отправляется в Москву, ведь он пообещал М.Н. Каткову издать роман в его журнале "Отечественные записки". Впервые печатает он свое произведение не в некрасовском "Современнике", а в другом журнале.

Этому были веские причины: Тургенев, который был всегда привержен старым друзьям, с горечью видел, как прежние связи с редакцией журнала "Современник" постепенно рвутся. Этот журнал был во многом его детищем, Иван Тургенев принимал активное участие в его создании, и главный редактор Некрасов, когда был болен, то просил именно Тургенева подменить его и взять "Современник" в свои руки. Тургенев не смог этого сделать, и тогда у руля "Современника" во время своего отсутствия Некрасов поставил Чернышевского. С это времени все изменилось, в редакцию "Современника" вслед за Чернышевским пришли его единомышленники - Добролюбов, Михайлов, Сераковский. Они не были писателями, в классическом смысле слова, однако проявили себя как непримиримые яростные критики и революционные демократы. Они смело свергали авторитеты и критиковали всех подряд, особенно литераторов из дворян: Аксакова, Гончарова, Тургенева, Толстого и даже самого Пушкина. Они признавали лишь тех писателей, которые своими произведениями прославляли и призывали революцию, всю остальную литературу считали устаревшим хламом.

Во главе шеренги разрушителей встал экс-обожатель Тургенева публицист Николай Чернышевский, который всего за два года до этого (1856) писал Некрасову: «Пусть бранят кого хотят (речь шла о статье Михаила Каткова), но как осмелиться оскорблять Тургенева, который лучше всех нас и, каковы бы ни были его слабости (если излишняя доброта есть слабость), все-таки честнейший и благороднейший человек между всеми литераторами!» Первое время Тургенев все еще верил в дружелюбность Чернышевского и приветствовал его статьи "Очерки гоголевского периода в развитии русской литературы", которые резко осудили тургеневские друзья - Дружинин, Анненков и Боткин. Но Чернышевский не успокоился и вскоре стал нападать на Тургенева, он ударился в желчное отрицание и теперь совершенно не переносил изысканную и размеренную прозу «старого мастера». Еще более активным в группе иконоборцев был молодой, больной туберкулезом критик большого таланта – Николай Добролюбов. К Тургеневу он относился пренебрежительно, и когда тот пытался дружески заговорить, то резко обрывал его: «Иван Сергеевич, мне скучно разговаривать с вами, оставим!»

Положение Некрасова как редактора становилось все более затруднительным. Он должен был заботиться о том, чтобы сохранить участие в своем журнале виднейших писателей того времени - И. Тургенева, Л. Толстого, А. Островского, Д. Григоровича, А. Дружинина, хотя сознавал, что разрыв с ними станет раньше или позже неизбежным. Все громче стали раздаваться голоса, обвинявшие Чернышевского в стремлении "перессорить журнал со всеми сотрудниками". Первым ушел Дружинин, которому претил исключительно "боевой настрой" нынешнего журнала, этот критик-эстет отстаивал теорию "чистого искусства", свободного от политических веяний. Лев Толстой встал на сторону Дружинина, и выразил Некрасову сожаление, что он позволил Чернышевскому играть в "Современнике" столь видную и решающую роль. Дружинин основал журнал "Библиотека для чтения". Тургенев, с одной стороны приветствовал критические статьи Чернышевского, а с другой поддерживал Дружинина - послал ему свою повесть "Поездка в Полесье", подыскивал талантливых сотрудников. Такая широта симпатий не могла не казаться Л. Толстому, да и другим тургеневским современникам, странной беспринципностью. 

Доброжелательный, как обычно, Тургенев пытался дружелюбием и советами расположить Чернышевского и Добролюбова к себе и приглашал их на свои вечера. Однако они не оценили ни любезности, ни мягкосердечия старшего товарища. Они судили о нем как о «человеке прошлого», сочетавшем в себе манеры знатного барина, изысканную элегантность, приторное красноречие, утонченный гастрономический вкус с бесплодными чувствами и устремлениями. Добролюбов демонстративно игнорировал его приглашения. Новые сотрудники, Чернышевский и Добролюбов, были оба недоучившимися семинаристами, и всегда ходили в черных сюртуках и очках. Их высокомерие было непонятно и обидно Тургеневу, и он иногда их вышучивал. Как-то на дружеском обеде он сказал Панаеву, который высказался в пользу критиков: "Ну, нет, мы все, твои давнишние друзья, не допустим тебя сделаться семинаристом. Мы спасем тебя, несмотря на все старания некоторых личностей обратить тебя в поборника тех нравственных принципов, которых требуют от людей семинарские публицисты-отрицатели, не признающие эстетических потребностей жизни. Им завидно, что их вырастили на постном масле, и вот они с нахальством хотят стереть с лица земли поэзию, изящные искусства, все эстетические наслаждения и водворить свои семинарские грубые принципы. Это, господа, литературные Робеспьеры; тот ведь тоже не задумался ни минуты отрубить голову поэту Шенье".

В первом номере "Современника" за 1858 год Тургенев с возмущением прочел статью-рецензию "-лайбова" (это был псевдоним Добролюбова) на седьмой дополнительный том "Собрания сочинений Пушкина", подготовленный П. В. Анненковым. Пушкину приписывался "весьма поверхностный и пристрастный" взгляд на жизнь, "слабость характера", "чрезмерное уважение к штыку"! Утверждалось, что "в последнее время Пушкин... окончательно склонялся к той мысли, что для исправления людей нужны "бичи, темницы, топоры". Пушкин обвинялся в "подчинении рутине", в "генеалогических предрассудках", в "служении чистому искусству". Это было форменное святотатство и унижение творчества великого русского поэта, которого Тургенев боготворил!

За свою любовь к отрицанию всего подряд получили молодые критики "Современника" от А. Герцена прозвание "желчевиков". Передергивало Тургенева от такой неслыханной в кругу литераторов резкости. На одном из вечеров только что основанного Литературного фонда, Тургенев, встретив Чернышевского, с грустной иронией посетовал: "Ну, Николай Гаврилович, вы, конечно, змея да, слава богу, простая, а вот Добролюбов - змея очковая!"

Добролюбов отрицал значение художественной литературы и утверждал, что она "служит лишь выражением стремлений и понятий образованного меньшинства и доступна только меньшинству", а "в жизни общества мало оказывается результатов от всех восторженных разговоров". Тургеневу стало ясно, что Некрасов вместе с Чернышевским и Добролюбовым придают журналу направление, в корне расходящееся с его собственными убеждениями. И он решил выйти из редакции журнала "Современник" и теперь печататься в "Отечественных записках" Каткова. Оставили редакцию "Современника" и другие именитые писатели- Л. Толстой, Д. Григорович, А. Островский.

Высказывалось мнение, что «семинаристы», сгруппировавшиеся вокруг «Современника» накануне 1861 года, надеялись, что каким-то чудом им удастся проскользнуть к рулю государственного управления. Сложно сказать, каков был их потенциал как государственных деятелей. Может быть, имели место надежды на полноценную конституцию, на полноценный парламентаризм?...

***
В Москве, по заведенной традиции, перед опубликованием романа "Накануне" Тургенев собрал знакомых московских литераторов и представил им на суд свое сочинение. Тургенев был сильно простужен, потерял голос, и роман читал за него Анненков. Друзья-литераторы в целом роман одобрили, но сделали небольшие правки. Все сделанные замечания Тургенев всегда принимал во внимание и делал соответствующие исправления. Тургенев отдал роман на корректуру Каткову и уехал в столицу.

Петербургское общество опять с восторгом встретило знаменитого писателя. Знатные дамы наперебой приглашали его на свои приемы и балы. Каждый день Тургенев облекался во фрак и отправлялся делать визиты. Часто Тургенев бывал в театрах и слушал оперу. Однако развлечения скоро ему приедаются и он развивает бурную деятельность по основанию Общества помощи нуждающимся литераторам и ученым. Для участия в этом обществе он пригласил столичных литераторов - Островского, Некрасова, Марковича, Григоровича и др. Они решают устроить платные чтения своих произведений для широкой публики, а все полученные деньги вложить в основанный благотворительный фонд. Тургенев специально для своего выступления написал доклад "Гамлет и Дон-Кихот", который был воспринят публикой с большим энтузиазмом. Писатель с большой радостью сообщал своим ближайшим друзьям, что уже за два таких импровизированных концерта им удалось собрать приличную сумму денег.   

Неожиданно явился к Тургеневу Некрасов, который вдруг "забыл" обо всех возмутительных высказываниях в адрес Тургенева в "Современнике", и предложил писателю двойную плату, если он согласится напечатать новый роман "Накануне" в его журнале. И даже демонстративно выложил все деньги на стол. Новая сумма была значительной, а Тургенев, как всегда, нуждался в деньгах, но он решительно отказался, ведь негоже нарушать данное Каткову слово. А главное, что вопрос, где печататься, стал теперь вопросом принципиальным, в связи с новым направлением "Современника".

В декабре Тургенев возвратился в Москву для получения и утверждения корректуры романа "Накануне". Он надеялся, что на это уйдет не больше недели, но Катков затянул с корректурой и ему пришлось пробыть в Москве около трех недель. Тургенев опять заболел, сильнейший кашель сотрясал его, к тому же он снова потерял голос. Врачи запретили ему выходить на улицу, и он оказался в тоскливом заточении. Конечно, приятели навещали его каждый день, но он сам выходить из-за болезни опасался. Несмотря на болезнь энергия Тургенева не иссякала, он и здесь, в Москве организовал благотворительный концерт в пользу Общества помощи нуждающимся литераторам и ученым. Здесь выступили московские литераторы - Фет, Майков, Аксаков, и им опять удалось собрать солидную сумму денег.

Роман "Накануне" увидел свет в первом номере журнала "Отечественные записки" за 1860 год. Он вызвал неоднозначную реакцию у русской читающей публики - "светская часть" ее "была встревожена...ужаснулась настроению автора" и отнеслась к роману в целом отрицательно. Анненков вспоминал: "В оценке "Накануне" публика наша разделилась на два лагеря и не сходилась в одном и том же понимании произведения, как то было при "Дворянском гнезде". Хвалебную часть публики составляла университетская молодежь, класс ученых и писателей, энтузиасты освобождения угнетенных племен – либеральный, возбуждающий тон повести приходился им по нраву; светская часть, наоборот, была встревожена. Она жила спокойно, без особенного волнения, в ожидании реформ, которые, по ее мнению, не могли быть существенны и очень серьезны – и ужаснулась настроению автора, поднимавшего повестью страшные вопросы о правах народа и законности, в некоторых случаях, воюющей оппозиции. Вдохновенная, энтузиастическая Елена казалась этому отделу публики еще аномалией в русском обществе, никогда не видавшем таких женщин. Между ними.. ходило чье-то слово: "Это "Накануне" никогда не будет иметь своего завтра". В частности, известен неодобрительный отзыв о романе графини Ламберт.

Добролюбов написал, якобы, хвалебную статью по поводу "Накануне", однако между строк читалось все тоже пренебрежительное отношение к творчеству Тургенева и других "пожилых" писателей-либералов. Тургенев в письме умолял Некрасова не печатать этой критической статьи: «Убедительно тебя прошу, милый Н<<екрасов>>, не печатать этой статьи: она кроме неприятностей ничего мне наделать не может, она несправедлива и резка – я не буду знать, куда деться, если она напечатается» (19 февраля 1860 года.) Некрасов со своей стороны пытался остановить публикацию или уговорить Добролюбова смягчить эту статью, однако критик с раздражением заявил: "Отличился Тургенев! По-генеральски ведет себя… Удивил меня также и Некрасов, вообразив, что я способен на лакейскую угодливость. Ввиду нелепых обвинений на мою статью, я теперь ни одной фразы не выкину из нее". С этим Некрасов поехал к Тургеневу, но не застал его дома и намеревался перед клубным обедом опять заехать к нему. Тургенева опять не было дома, но он оставил Некрасову краткую записку: "Выбирай: я или Добролюбов".

Статья Добролюбова появилась в мартовском номере «Современника». За нею последовали другие публикации, написанные в том же тоне. Юмористический листок «Свисток», издаваемый при журнале "Современник", язвил по поводу того, что Тургенев «тащился за шлейфом бродячей певички».

Разрыв Тургенева с "Современником" произвел такое же смятение в литературном мире, как если бы случилось землетрясение. Друзья и знакомые Тургенева оповещали всюду о разрыве и цитировали оскорбительные для Тургенева отрывки из статей Добролюбова. Прошел слух, что Тургенев думает написать роман, в котором выведет на чистую воду Добролюбова. Многим стал этот критик представляться Змеем-Горынычем, а Тургенев – богатырем Добрыней Никитичем, который спасал литературу от чудовища, пожиравшего всех, как прежних, так и современных, авторитетных писателей. В объявлении об издании «Современника» на 1862 год официально заявлялось, что хотя редакция и сожалеет о том, что Тургенев, Толстой, Григорович и Островский отошли от журнала, однако же она не может жертвовать ради их сотрудничества «основными идеями издания, которые кажутся ей справедливыми и честными».

Некрасов, все-таки, сильно переживал выход Тургенева из "Современника" и еще сильнее их личную размолвку. Он написал письмо Тургеневу, он говорил с доверенным лицом и другом Тургенева Анненковым, ища возможность к примирению. Павел Васильевич Анненков: "Некрасов.. целый час говорил в кабинете о постоянном присутствии образа Тургенева перед глазами его днем и особенно ночью, во сне, о том, что воспоминания прошлого не дают ему, Некрасову, покоя и что пора кому-нибудь взяться за их примирение и тем покончить эту безобразную (так он выразился) ссору. Но Тургенев уже не походил на человека, с которым легко помириться по слову постороннего, третьего лица... Примирение между врагами произошло только тогда, когда Некрасов уже одной ногой стоял в гробу".

К этому времени относилось и возобновление старой неприятной истории с Гончаровым, который находил в "Накануне", как раньше в "Дворянском гнезде" мысли и сцены, рассказанные им ранее Тургеневу. Измученный болезненной чувствительностью автора «Обрыва», Тургенев потребовал третейского суда. 29 марта 1860 года на квартире Гончарова состоялся этот суд. По воспоминаниям Никитенко, Тургенев волновался, но держал себя "без малейших порывов гнева". Гончаров отвечал как-то смутно и неудовлетворительно. Приводимые им места сходства в повести "Накануне" и своей программе мало убеждали в его пользу, так что победа явно склонилась на сторону Тургенева, и оказалось, что Гончаров был увлечен, как он сам выразился, "своим мнительным характером и преувеличил вещи". Суд, по воспоминаниям Анненкова, сделал такой вывод: "Произведения Тургенева и Гончарова, как возникшие на одной и той же русской почве, должны были тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны".

Гончаров, казалось, остался доволен этим решением экспертов. Не то, однако же, случилось с Тургеневым. Лицо его покрылось болезненной бледностью, он пересел на кресло и дрожащим от волнения голосом произнес следующее: "Дело наше с Вами, Иван Александрович, теперь кончено; но я позволю себе прибавить к нему одно последнее слово. Дружеские наши отношения с этой минуты прекращаются. То, что произошло с нами, показывает мне ясно, какие опасные последствия могут явиться из приятельского обмена мыслей, из простых, доверчивых связей. Я остаюсь поклонником Вашего таланта, и, вероятно, еще не раз мне придется восхищаться им вместе с другими, но сердечного благорасположения, как прежде, и задушевной откровенности между нами существовать уже не может с этого дня". И, кивнув всем головой, он вышел из комнаты.
 
Разрыв дружеских отношений с Гончаровым глубоко подействовал на Тургенева. Этот разрыв был особенно болезненным еще и потому, что одновременно порывались отношения с редакцией "Современника", с Некрасовым.  Вообще говоря, 1860 год для Тургенева явился годом трагических утрат...
7 декабря на острове Занд скончался Константин Аксаков. И года не прожил он после смерти своего "отесеньки", незабвенного Сергея Тимофеевича Аксакова. "Милый Александр Иванович, - обращался Тургенев к Герцену. - Пожалуйста, напиши мне немедленно, откуда дошла до тебя весть о смерти К. Аксакова и достоверна ли она... Я всё еще не хочу верить смерти этого человека".

Герцен откликнулся на эту смерть известным некрологом в "Колоколе": "Вслед за сильным бойцом славянизма в России, за А. С. Хомяковым, угас один из сподвижников его, один из ближайших друзей его - Константин Сергеевич Аксаков скончался в прошлом месяце. Рано умер Хомяков, еще раньше Аксаков; больно людям, любившим их, знать, что нет больше этих деятелей благородных, неутомимых, что нет этих противников, которые были ближе нам многих своих. С нелепой силой случайности спорить нечего, у ней нет ни ушей, ни глаз, ее даже и обидеть нельзя, а потому, со слезой и благочестием закрывая крышку их гроба, перейдем к тому, что живо и после их.
Киреевские, Хомяков и Аксаков - сделали своё дело; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывая глаза, они могли сказать себе с полным сознанием, что они сделали то, что хотели сделать, и если они не могли остановить фельдъегерской тройки, посланной Петром и в которой сидит Бирон и колотит ямщика, чтоб тот скакал по нивам и давил людей, - то они остановили увлеченное общественное мнение и заставили призадуматься всех серьезных людей.
С них начался перелом русской мысли. И когда мы это говорим, кажется, нас нельзя заподозрить в пристрастии. Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинаковая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, - чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно ".

В Петербурге бронхит Тургенева осложнился кровохарканием. Это был грозный признак, ведь в то время чахотка была самым страшным недугом, и косила людей направо и налево. Знатные подруги Тургенева заволновались и стали всячески опекать больного писателя- красавца. Графиня Ламберт прислала известного врача, Карташевская посылала ему шарфы и свитера. Все опять наперебой приглашали его, да и самому Тургеневу надоело сидеть взаперти. В конце концов договорились они с врачом, что Тургенев может выезжать, но только в "наморднике", то бишь респираторе. И Тургенев стал выходить в таком виде.

К радости Тургенева, в распоряжении основанного им литературного общества оказалась теперь солидная сумма денег и его участники стали ее распределять. Первым кандидатом на денежную помощь стал украинский писатель Тарас Шевченко. Деньги были ему выделены, чтобы выкупить из крепостной зависимости его брата и сестру. Выкупить их удалось, но Шевченко все равно остался недоволен, он хотел чтобы его родственников не только освободили, но и выделили им в собственность наделы земли. По совести, помогать капризному Кобзарю совсем не стоило, но доброта Тургенева никогда не знала границ. Ведь известно, что Шевченко еще раньше, в 1845 году объявил о желании выкупить своих кровных. Энергично помогать Тарасу Григорьевичу взялась симпатизировавшая ему княжна Варвара Репнина, которая, используя свои связи среди местной аристократии, организовала сбор средств, необходимых для воплощения благородного намерения в жизнь. Но, получив в распоряжение определенную сумму, Шевченко не удержался и пропил все деньги, на чем вся затея с выкупом и закончилась. «Жаль очень, что Вы так легкомысленно отказались от доброго дела для родных ваших; жаль их и совестно перед всеми, которых я завлекла в это дело», — писала поэту оскорбленная в своих чувствах княжна.
Думал Тургенев весной возвернуться в Спасское, но при его нынешнем состоянии здоровья врачи настоятельно рекомендовали ему ехать лечиться за границу, в Соден, который был известным немецким курортом для лечения легочных заболеваний.