Глава 33, -Об эрективной дисфункции и Гжели

Речь сегодня пойдёт об Эдике.
Эдик, прежде чем отъехать в мир чистогана, зелёного божка, безработицы, девальвации, инфляции и пауперизма, предав тем самым нашу Советскую Родину, трудился заместителем заведующего одной из московских овощебаз.
Чувствовал он себя там просто великолепно, носил перстенёк с камешком карата на четыре и жил в крутейшей, по тогдашним разумеется понятиям, кооперативной трёшке на проспекте Мира. Туда, чуть не на ежедневной основе, заглядывали юные провинциалки посмотреть небесно-белую коллекцию эротической гжельской игрушки, которая, кстати, действительно была неплоха.
К тому же у Эдика всегда водился невероятный для советского времени «Мартини» (это итальянский вермут такой, если не в курсе), шоколадная паста «Нутелла» из магазина «Берёзка» — ну и, конечно, несколько потёртых номеров строго запрещённого журнала «Плейбой».
Этого светского набора с лихвой хватало для преодоления природного сопротивления любой юной наяды — впрочем, этого сопротивления никто особо и не наблюдал.
Автору достоверно неизвестно, что произошло между овощебазой и ОБХСС (отдел борьбы с хищением социалистической собственности, что-то типа нынешнего ОБЭПа). То ли в ОБХСС кто-то сменился, то ли ветер дунул не в ту сторону, но Эдик решил не щекотать коню интимные органы.
В рекордные сроки, за какие-то безумные деньги, он оформился в ОВИРе на выезд к несуществующей тёте Фейге из Ашдода, к коей неожиданно воспылал безумной родственной любовью.
И по израильской полувизе свалил в Рим.
Бросив при этом всё, что дорого было сердцу, — кооперативную квартирку на проспекте Мира и любимую овощебазу.
Не говоря уже о несметном числе красавиц, так и не успевших попробовать «Мартини Бьянко» с шоколадной пастой «Нутелла». И к тому же упустивших редчайшую возможность своими большими, цвета бездонных российских озёр глазами рассмотреть гжельскую солонку в виде лилипута, оснащённого бело-голубыми гениталиями колоссального размера, легко вставляющимися в перечницу. О форме и виде перечницы читатель может, включив некоторую фантазию, догадаться самостоятельно, безо всякого участия автора.
В Риме Эдику, как и большинству его покинувших родину сородичей, резко расхотелось встречаться в Ашдоде с тётей Фейгой — тем более что её там не было. А посему Эдик присоединился к другим бывшим согражданам, ожидавшим визу на въезд в Америку, Австралию или Канаду.
Удачно вывезенная с недолюбившей его родины коллекция эротической гжельской игрушки постепенно начала играть на далёком турецком берегу (в смысле, в Риме) ту же роль, что и на проспекте Мира.
У Эдика, между прочим, проявились способности к языкам — чуть не через пару месяцев он уже вполне сносно трещал на итальянском и английском, что очень способствовало коммуникациям с аборигенским населением.
Настал момент уделить внимание внешности нашего героя, поскольку эта деталь имеет некоторое отношение к дальнейшему повествованию. А она, то есть внешность, была весьма представительная. Неизвестно по каким причинам, несмотря на абсолютно местечковых родителей, Эдику достался совершенно нееврейский, а скорее итальянский экстерьер. У заместителя директора овощебазы были крупно слепленные черты лица, «волевой» подбородок, широкие плечи и умение красиво носить дешёвый костюм.
Конечно, на чужбине о московском качестве и количестве чаровниц оставалось только вспоминать, но, по крайней мере, у Эдика они хотя бы появились. А это в среде «нашей» эмиграции было явлением не только редким, но и просто-таки из ряда вон выходящим. Очевидно, коллекция гжельской эротической игрушки играла свою животворящую роль.
Контингентик, конечно, был в целом возрастной, повидавший, но попадались и вполне милые, хотя и несколько увядшие существа.
Они подкармливали полубездомного Эдика, но покупали ему почти исключительно галстуки и перчатки, которых скоро набрался целый чемодан.
Эдик стал редко бывать в общаге, где томились в ожидании судьбы простые советские евреи, а однажды появился в светлом, с лёгким люрексовым блеском костюме, заявив, что жизнь сложилась — он женится.
И уезжает не в какую-нибудь Канаду, а в добрую старую Англию! Маргарет великолепна, они оформляют документы.
По понятным всем причинам автор свечку никому не держал, вынужденно основываясь исключительно на рассказах очевидцев событий. Ну и показаниях самого Эдика, вызывавшего у него в молодости безусловные симпатии — в основном своей бурностью и бесшабашностью.
К тому же коллекцию эротической гжельской игрушки автор любил разглядывать не меньше девушек (ой, ну не подумайте чего!).
Что это я тяну... Так вот, секрет, как говорится, всё же был. Этот самый, пресловутый, аппарат работал у Эдика как дизель в Заполярье.
Причём работал без разбора, без отдыха, по принципу «раз надо, так надо». Короче, сколько надо, столько и работал. Все столкнувшиеся с этим явлением дамы утверждали, что никогда... Никогда, ни до, ни после, никогда. Никогда и нигде, ни при каких обстоятельствах, ни в каких городах и весях они такого не видели, не испытывали и не представляли... Просто не верили, что такое вообще бывает в реальной жизни, а не в немецком фильме из соответствующего репертуара.
Тут автору стало несколько стыдно перед читателями, а особенно перед читательницами. Во-первых, что пришлось осветить столь интимную часть жизни моего приятеля, а во-вторых, раз так, то, наверное, с этого и надо было начать, а не морочить долго голову шоколадной пастой «Нутелла» и вермутом «Мартини Бьянко». Хотя, с другой стороны, подводку у нас, у классиков, тоже никто не отменял.
Ну, раз речь обо всём этом практически вывела ситуацию с Эдиком на чистую воду, объяснив наконец причину его международного успеха, придётся уже выложить всё до конца. Ведь читатели, а особенно читательницы, думаю, догадались, что не только работоспособность и ходовые качества аппарата, но и его размеры — так сказать, в части касающейся — поражали воображение.
А уж это автор может засвидетельствовать лично, поскольку не раз посещал с нашим героем общественные помывочные, где, увидев голого Эдика, посетители нередко были не в состоянии сдержаться, издавая одобрительно-восхищённые, завистливые возгласы.
Ну, выдохнув воздух, поскольку самая трудная для изложения часть повествования преодолена, автор может уже спокойно продолжать.
Где же это я прервался?! А... На оформлении документов с Маргарет.
Наверное, все. Нет, уж точно — все. Все ждут описания Маргарет.
Ну, ладно. Давайте, с Б-гом.
Если кто вдруг видел вблизи деревенских англичанок, тот меня поймёт... Попробуй это опиши... Ну, давайте... Такое высокое, худое, с желтенькими, почти ровными мелкими зубками. Зачёсанными назад несколько жиденькими волосиками и бесчисленными конопушками, кажущимися столь очаровательными, когда девушке между шестнадцатью и девятнадцатью (а Маргарет преодолела этот чудесный девичий возраст давным-давно и раза этак в два). Под небольшим лобиком можно было наблюдать пару водянистых светленьких глазиков. Время от времени их прикрывали плотно покрытые теми же конопушками веки, начисто лишённые ресничек, — словно только что пережившие Великий лондонский пожар 1666 года.
Разве что руки были довольно тонкие, с коротко подстриженными, как у практикующего врача-проктолога, ногтями.
А ещё Маргарет была вот вся такая правильная. Вот правильно сидела, правильно ела. Вот всё, прям, как надо.
И увезла она нашего героя в даль светлую. В смысле, в свой городок в региональной Англии.
Автор, разумеется, хорошо помнит не только название этого городка, но и улицу, и дом, где жили счастливые новобрачные, поскольку несколько раз наведывался к ним в свой английский период творчества. Но по здравому размышлению оставит, пожалуй, эту информацию при себе, поскольку, в силу невероятной популярности его произведений, опасается спровоцировать паломничество к этому дому еврейско-английской дружбы. К тому же никто автора на бесплатную раздачу адресов, собственно, не уполномочивал.
Маргарет при Эдике расцвела.
Забеременела в полпинка, невзирая на возраст, отчего пополнела и вроде стала даже получше выглядеть. Главное, перестала зачёсывать волосы назад и стричь (или грызть — уж не знаю) ногти под корень.
А вот с Эдиком стали происходить настоящие метаморфозы.
Дорогие мои! Вам приходилось когда-либо бывать в настоящем английском захолустье? А жить там? Нет? Эх-хе-хе... Кто знает жизнь, тот курит «Приму»...
Дорогие мои! Ничего-то вы тогда не знаете! Нет-нет. Там отличные дороги. В каждом дворике сад, в каждом окошке цветочки. Трактор с правым рулём исправно тарахтит на ухоженных английских полях. Газончики мягкие, как шёлк. Пятнистые английские коровки щиплют зелёную английскую траву.
Перед едой все берутся за руки и молятся.
По субботам, воскресеньям, праздникам, поводам там разным — рождениям, свадьбам, похоронам, не дай Б-г, — пожалуйте, все в церковь.
Если кто на воскресной проповеди не был, настоятель сам заглянет домой, спросит, не случилось ли чего. Или констебля пошлёт навестить — вдруг что серьёзно. Не просто же так человек на проповедь не пришёл или церковный хор пропустил.
А праздников англиканских — немерено.
Вечером Маргарет, как положено, Библию читает.
Советский еврей Эдик начал сходить с ума.
Из всех религиозных инвектив у бывшего заместителя директора овощебазы с детства сидело: ильфовское «Б-га нет — это медицинский факт», ленинское «Религия — опиум для народа» и пушкинское «Поп — чугунный лоб».
Религиозные вопросы с Маргарет изначально как-то не обсуждались. Дело в том, что в региональной Англии никто и не предполагает существования людей не из англиканской церкви (хотя, чего там, заблудшие католики изредка случаются), а уж тем более что кто-то может быть вообще неверующим! Ведь это просто невозможно!
Бедный Эдик в церкви не только ни черта не понимал, но и не хотел и не собирался. Пребывание там стало постоянной пыткой.
Местные жители говорили исключительно о погоде, сельском хозяйстве — ну и об Иисусе со своей мамой.
Спать весь городок ложился в восемь. Если у кого-то в девять вечера горел свет, добрые соседи на следующий день спрашивали о самочувствии.
Настоятель любил осведомиться у прихожан, как бы невзначай, — всё ли было понятно в проповеди, в зачитываемых главах Священного Писания.
Короче, когда автор как-то приехал из Лондона навестить своего счастливо женатого приятеля, тот не просто прослезился — а от всего: родного языка, воспоминаний об овощебазе, выпитой водки, ну и безусловного обаяния самого автора — искренне и безутешно разрыдался у него на плече.
Изначально автору показалось, что слёзы друга — эмоциональный порыв, но беседа за чаркой, как говорится, прояснила глубинную трагичность ситуации.
Чтобы не мучить читателей, а особенно читательниц, чего они совершенно не заслуживают, изложу суть.
Аппарат перестал работать.
Вообще.
Полностью и окончательно.
— А у тебя бы на неё встал? — воскликнул Эдик, кивая на любимую и обращаясь к автору.
Несмотря на то что автор не совершил ни одного неосторожного движения в ответ на реплику, а тем более не издал ни звука, Эдик, уронив голову, отвечал себе сам:
— Ну, вот...
Далее Эдик продолжил свой грустный, но эпохальный монолог. Приведу его, пожалуй, почти дословно:
— Это невозможно. Как он вообще может стоять после проповеди?!
Или вот после этого: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч, ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. И враги человеку — домашние его». После этого что — встанет?! Какой тут секс?!
Они же здесь все коз е**ут. Они же дебильные...
Да, я работал на овощебазе. Точнее, воровал. Но я же всё равно это... С четвёртой школы, на Ленинском. У меня географию Кацнельсон вёл. Я же это... «Бриллиантовая рука», «Двенадцать стульев», Ремарк, «На Бабьем Яре памятника нет», «Вокзал для двоих»...
У меня родители на идише говорили...
Я здесь даже подрочить не могу. Сразу церковь вспоминаю — и падает замертво. Он мёртвый, как чучело в мавзолее.

— Что же было дальше? — спросит своего любимого и мудрого автора его верный читатель.
Дальше, дорогие мои, было как у Апдайка — «Кролик, беги!» (кстати, книжка почти о том же, если вдруг не читали).
Эдик сбежал в Австралию, в Мельбурн. Самым настоящим образом сбежал. Нашёл там очень милую, толстенькую одесскую еврейку. Та смеялась вместе с ним, когда было смешно. И плакала, когда было горько. Живёт он с ней по сей день, душа в душу. И очень благодарен Маргарет, которой шлёт — правда, не очень регулярно — алименты...
Благодарен потому, что по-настоящему ценит свою жену, любит её и думать забыл о других девушках.
Ибо всё на свете познаётся в сравнении.
Вот о чём хотелось бы поразмышлять в этот очень зимний и такой уютный рабочий полдень.
 
15 февраля 2020 года