Глава 9

    Матушка протянула ко мне руки, и я со всех ног побежал к ней. Синие глазки цветущего цикория и желтые облачка зверобоя неслись мне навстречу, как океанские волны, и я представлял себя ладьей, что рассекает их выгнутой грудью. Запах полыни, нагретой летним солнцем, дурманил и окрылял, матушкино платье призывно светилось  впереди белым маяком, обещая заботливые и нежные объятия. Трава была густая и, пружинно толкая ее ногами, я бежал, боясь запутаться, споткнуться и расплескать ту детскую радость, которую нес в распахнутых ручонках. Однако, чем ближе я подбегал, тем хуже видел матушкино лицо сквозь зыбь теплого воздуха, поднимавшегося от земли. Трава становилась все гуще, переставлять ноги становилось все труднее, и уже было слышно, как с влажным хрустом рвутся сочные стебли, оплетающие мои ноги, но нельзя было смотреть вниз, нельзя было ни на мгновение терять из виду белый свет моего маяка.
    Но все-таки это случилось. Когда до цели оставалось всего несколько шагов, нога запуталась, зацепилась, и, чтобы не упасть, мне пришлось глянуть вниз. Казалось, матушка этого даже не заметит, но когда я поднял глаза, ее силуэт уже изменился, стал неуловимо другим. Я продолжал бежать, но теперь, кажется, вовсе не приближался. И вроде бы все было как прежде: и земля уносилась назад под моими ногами, и травяное море двигалось вспять, и ветер так же раздувал парус моей рубахи, но я никак не мог преодолеть эти несколько шагов. Матушкино белое платье было уже больше похоже на подвенечный наряд, ее лицо, которого я не помнил, уже кого-то мне напоминало, и это было не ее лицо. Солнце мешало разглядеть черты и мне пришлось сощуриться. Василиса смотрела на меня своим обреченным взглядом, а ее платье уже терзали первые колкие порывы ветра. Солнце ушло в облако, стремительно наливавшееся вязкой серостью, умолкли кузнечики, воздух стал холодным, от него кожа покрывалась пупырышками. Надвигалось что-то страшное, что-то нехорошее, и пока оно еще не наступило, нужно было во что бы то ни стало успеть добежать.
    Бесшумная черная молния раскроила степь надвое. Она ударила в землю прямо перед моими ногами, и земля расступилась, разошлась, как ветхое полотно, оставляя рваный край. Я еле успел остановиться на самом краю обрыва глядя, как вниз летят комья, как трава теряет зелень, превращаясь в сухую жесткую проволоку. Почему молния черная, а не белая? — подумал я. — Почему не слышно грома? Я должен увидеть эту молнию, и во что бы то ни стало понять, что это такое. И молния сверкнула снова, но это уже была не молния, это был черный меч, и Кощей держал его в своей руке, отводя ее для замаха. А я уже скакал ему навстречу на гнедом жеребце и в моей руке сиял кладенец. Мой конь прыгнул и взвился в воздух, в неумолимо приближающуюся грозовую тучу, а навстречу мне уже несся вороной, и плащ его всадника закрывал горизонт, и черное лезвие чертило смертельную дугу, а я никак не успевал подставить свой клинок, чтобы отвести удар. Гром сотряс пространство, и я уже падал вниз, в пропасть, на камни, невидимые во мраке, и холодеющее сердце вело обратный отсчет.
    Я закричал и проснулся.
    Ночная рубашка была мокрой и липла к телу. Я сел и огляделся, приходя в себя. К счастью, это был только кошмарный сон, и наяву ничего подобного не наблюдалось, все было как всегда, обычно и буднично. С немалым удовольствием я ощущал, как ночной холод в груди сменяется уже знакомым жаром ненависти. Именно она теперь была моим главным двигателем, тем источником энергии, которым я заменил все, что было слабее, и теперь был уверен, что даже если Кощею в прошлый раз удалось меня победить, то на сей раз все будет по-моему, и дурной сон останется лишь дурным сном, которому я не дам сбыться.
    Вопрос подходящего оружия был разрешен, но оставался вопрос техники боя. К удивлению, на выручку вновь пришла моя новая знакомая, заявив, что поразившее меня искусство владения мечом ей известно, и она берется обучить меня ему в самые сжатые сроки. Бери меч и пошли, сказала она, видя мой скепсис. На улице она вооружилась палкой. Я еле сдерживал смех, но ее глаза сверкнули таким гневом, что пришлось стать серьезным, однако, я был уверен, что разделаюсь с ней быстро. Став в позицию, и сделав замах, я уже шагнул к ней, но пока мой меч опускался, у моего незащищенного горла уже находился конец палки. Женщина оказалась очень быстрой. «Еще раз» скомандовала она. Я собрался и, сделав ложное движение, вышел на удар. И вновь она оказалась быстрее. «Еще!». Голос ее звучал металлом, похожим на кинжальный звон. Мы сошлись еще и, конечно, она снова победила. «Еще! — Требовала она. — Еще!». Я уже совсем запыхался, но ее деревянный «меч» снова и снова оказывался у моего горла. «Хватит! — Раздосадованно закричал я. — Хватит делать из меня дурака!». Ее лицо смягчилось, она опустила свою палку и шагнула ко мне. «Не сердись, красавчик, но ты слишком серьезен. Расслабься, это всего лишь игра. И я тебя этой игре научу».
    И она стала меня учить. Во-первых, ты слишком полагаешься на свою силу, говорила она. Ты считаешь, что побеждает тот, кто сильнее рубит и у кого больше мускулы. Посмотри на мои и сравни со своими. Сравнил? Почему же ты не победил меня, если твои настолько больше? Странно, что мне приходится объяснять тебе такие очевидные вещи, если ты признанный мастер кулачного боя. Разве твои соперники всегда были слабее тебя? Или у них были мышцы меньшего размера? Или они весили меньше тебя? Секрет заключается не в том, чтобы быть сильнее, а в том, чтобы оказаться сильнее там, где нужно, тогда, когда нужно, и главное — раньше. Опередить, значит победить, опоздать, значит быть побежденным. У тебя есть сила, но тебе не хватает скорости.
    И мы тренировали скорость.
    Во-вторых, говорила она, ты можешь быть очень быстрым, но при этом опаздывать. Ты можешь выбрать самого быстрого скакуна и самый длинный маршрут, а твой соперник может взять обыкновенного осла и опередить тебя на финише, выбрав кратчайший путь. Скорость хороша там, где ты не тратишься на лишние движения. Самый короткий путь к цели — прямая, и чем меньше отклонений от нее, тем быстрее у цели оказываешься. Нельзя рубить там, где можно колоть, иначе пока ты будешь рубить, твой противник тебя заколет. Ты слишком много рубишь.
    И мы тренировали уколы.
    В-третьих, ты можешь быть быстрым и кратким, но действовать слишком открыто, говорила она. В одной древней книге написано, что война — это искусство обмана. Если ты силен, покажи, что слаб. Если слаб, покажи что ты силен. Если ты близко, пусть противник думает, что ты далеко. Если ты далеко, внуши противнику, что ты близко. Раньше, твоя техника основывалась на рубке, ты как дровосек просто рубил дерево, которое видел перед собой. Но дерево стоит на месте, оно не может уклониться, отойти, отпрыгнуть, и защищаться оно тоже не может. Но ты не дровосек, и твой противник не дерево. Он движется, меняет позицию, отводит твои удары и сам атакует тебя. Техника его безупречна, следовательно, чтобы его победить, тебе нужно сделать так, чтобы он ошибался. Для этого его нужно обмануть, запутать, а ты слишком мало финтишь.
    И мы разучивали финты.
    Были еще «в-четвертых», «в-пятых», а потом она перестала считать.
Я тренировался упорно и фанатично, начинал рано утром, а заканчивал, когда тьма уже не позволяла разглядеть оружие. Падая без сил на кровать, я снова и снова прокручивал в голове все, чему научился за день, повторял вчерашнее и строил план завтрашнего занятия. По словам моего очаровательного учителя, я прогрессировал не по дням, а по часам. Иногда во время тренировок я так засматривался на ее гибкое тело, на ее кожу со скользящими под ней тугими узелками мускулов, на то, как ловко она орудует клинком, что пропускал уколы и удары. Она злилась и кричала, чтобы я не ловил ворон, а я был почти счастлив, вдыхая запах ее разгоряченного тела, когда мы, скрестив мечи, глядели друг на друга между сверкающих лезвий. Раскрасневшаяся, она отталкивала меня, и мы продолжали тренировку с удвоенной энергией. Честно признаюсь, что не будь мой график таким интенсивным, то я уделял бы ей гораздо больше внимания. Но все мои силы были направлены на достижение поставленной цели, которая красной точкой непрерывно пульсировала в мозгу. Я поставил на карту все, даже собственную жизнь, и не собирался проигрывать. И каждая тренировка, каждый выученный финт, каждая капля ненависти к тому, кто отправил меня в первый в моей жизни нокаут, приближали меня к моей цели.
    В перерывах между тренировками я разглядывал терем. Не знаю, как еще можно назвать это строение, оно не было похоже ни на что, виденное мной прежде. На вбитых наискось в землю сваях высился сруб с крутой двускатной крышей. Иногда он казался новеньким, будто рабочие только накануне покинули стройку, а иногда, будто стоял тут веками. Снаружи терем выглядел маленьким и компактным, но внутри в нем было просторно и множество комнат. Все в нем было простым и даже грубым, но сквозь эту грубость проступало некое изящество и воздушность. Прямо клубок противоречий, как и его хозяйка. Она, кстати, называла его не иначе, как «моя избушка». Однажды я не удержался и спросил:
    — Почему сваи вбиты криво?
    — Не криво, а под углом. — Она брезгливо сморщила носик, будто я ляпнул невесть какую бестактность.
    — Хорошо, почему сваи вбиты под углом?
    — Правильно заданный вопрос уже содержит в себе половину ответа, не так ли, красавчик? Можешь не отвечать, это был как раз риторический вопрос. Я понимаю тебя, нельзя же быть специалистом во всех областях сразу. Если ты обратил внимание, недалеко отсюда течет река. Сейчас лето и она не кажется такой уж большой и широкой, но каждую весну она становится весьма полноводной, и когда начинается ледоход, уберечься от него не так-то просто. Вода несет льдины прямо сюда. Посмотри, моя избушка стоит в низине и если бы сваи были вбиты вертикально, то лед их давно бы расщепил.
    — Ясно. Только выглядит это как-то…
    — Как?
    — Смешно. Похоже на ноги.
    — Какие еще ноги?
    — Птичьи. Терем на птичьих ногах.
    Она откинула голову и залилась смехом, есть у нее такая манера.
    — Скажи еще, избушка на куриных ножках. — И снова засмеялась, но уже своей шутке.
    — А почему нельзя было построиться не в низине, а на холме?
    — Бери меч и пошли тренироваться!
    Иногда совершенно непонятно было из-за чего она сердится.
    У меня оставалась еще пара вопросов, на которые пока не было ответов. Например, я до сих пор не знал, как зовут мою покровительницу, но я решил оставить все как есть. Раз она решила не называться, значит, на то у нее были причины. И еще я не понимал природы ее ненависти к Кощею. Возьмите хоть меня. Жил я себе поживал да добра наживал и не ведал даже, реален ли тот Кощей, пока это не затрагивало меня лично. И если бы он только похитил Василису, то это было бы еще полбеды. Он же меня нокаутировал! Конечно, вслух я бы ни за что и никому не признался, что истоки моей ненависти находятся именно здесь, в уязвленной гордости, в унижении, которое я ощутил, придя в себя после пропущенного удара. И сколько бы мне ни говорили, что я не хуже, что я просто оказался неподготовленным к встрече с этим противником, что при прочих равных шансы у меня выше и так далее, я знал одно: я проиграл. Все эти слова про то, что я не хуже — всего лишь жалкие попытки сохранить потерянное лицо. Все равно, что прикладывать подорожник к отрубленной голове. И еще я знал, что он мне за это заплатит. И чем сильнее мое унижение, чем больнее мое поражение, тем большую плату я за это возьму.