Время понять

Самара, где я родился и удивительно долго жил, вспоминается мне городом невнятным, фрагментарным, каким-то посторонним. Я хотел бы разобраться – почему. Нормальный мегаполис, бывают и похуже, есть достопримечательности, культурные объекты. Вот отреставрированный до изумления старый центр. Вот размашистая, пафосная набережная. Цирк, напоминающий кепку эксцентрика. Кондитерское здание драмтеатра. Рядом – монумент Чапаеву с компанией, издали похожий на гигантского жука. Ну, ясное дело, Волга, небеса, простор такой что хочется реветь Кинг-Конгом. Отсюда в мыслях вольность, безрассудство и дичь.

В этом городе я сменил четыре записные книжки, распухшие от адресов и телефонов, не всегда понятно чьих. В любом районе мог найти трёшку взаймы, стакан портвейна или чая, диспут, оживлённый битьём лиц, матрас на кухне. Безымянка, пл. Кирова – автобус 134, троллейбус 6 – Джон, Андрей, Наташа, Клякса (девушка Андрея). Ленинский проспект – Витя (злая жена), Люба (филфак), Геныч – трамвай двадцатка. Он же до конечной – 15-й микрорайон – Лена, Игорь Е. (злая мама). Игорь Н. – 116-й километр – час от вокзала на 132-ом. Нет, это вряд ли, дыра хуже моей, на месяц потеряемся. Общага педа на Антонова-Овсеенко – автобусы 42, 44, троллейбус 14 – отзывчивые барышни, в субботу дискотека. Московское шоссе – общаги КуАИ и связи – транспорт любой. Обнимут, как родного, но лезть через третий этаж. И так далее, неясно одно: какого хрена я всё это помню?

В этом городе названия пивных запоминались, как стихи. «Мутный глаз», «Говорящие головы», «Калда», «Дно»... Сейчас любой турист знает «Дно»  – культовое место, бар, удобства... А в беспонтовую эпоху – три ларька у пивзавода, кустики и очередь. И Волга тут же плещется синхронно улучшениям в организме. Говорили, если пива нет на Дне, то его нет нигде. Щас. У меня друг Лёха работал на пивзаводе грузчиком. Выгнали с иняза за аморальный облик, корпус на Горького, в двух шагах. Лёха устроился куда поближе, чтобы не спугнуть ощущение территории. Каждое утро ехал знакомым маршрутом, будто в институт. Плюс бывшие сокурсники Лёху не забыли. Регулярно навещали после занятий, вместо и до. Фишкой экскурсии было «завтрашнее» пиво, судя по дате изготовления. Ну что, заглянем в будущее? Заглянем.

И «завтрашнего» хлебца я отведывал не раз. На хлебозаводе, это в другую сторону от Горького, но тоже близко. Мой знакомый, Петя, работал там художником. Рисовал наглядную агитацию и ловил голубей на супчик. Голуби настолько отъедались, что забывали, как летать. Вкус лучше курятины, свежие потому что. Я, правда, не ел. А Петя – человек богемный, у него всегда гости и финансовые трудности. И кот. Однажды шельмец прогрыз дыру в моей нейлоновой сумке и выел треть батона колбасы. «Красава, – сказал художник, осматривая улики, – перформанс как жест. Моя школа». Жили они в курмышах между площадями Революции и Хлебной, неподалёку от трамвайного кольца.

Курмыши – это не просто закоулки или старые дворы. Это оживший придуманный мир, которого не существует. Дыра в холсте, прореха в декорации, шаг в темноту – и ты внутри системы образов, таинственных и несколько печальных. Разве могут быть не вымыслом эти заросшие мхом полуподвальные оконца? Доисторические лопухи и плющ, и чёрные кошки, и бледно-синие рейтузы на веревках? Эти лестницы и двери в никуда, постройки-надстройки-голубятни-скворечни, косые во все стороны, точно лица алкашей? Трогательные люди, которые сегодня отдадут тебе последнюю рубаху, а завтра позаимствуют штаны... Оттуда надо вовремя уйти, дня через три, максимум восемь. Иначе есть риск остаться навсегда.

Я изъездил этот город поперёк и вдоль, наискосок, кругами и зигзагами. Но так и не стал его частью, а он – моей. Возможно, ключевое слово тут – «изъездил». Транспорт не даёт раствориться в ландшафте, поймать его суть, атмосферу, метафору. Скорости должны быть одинаковы, время – невесомо, путь – бесцелен. Увы, ходить пешком я не любил. Да и Самара не особо вдохновляла на досужие прогулки. Она размазана тонким слоем по левому берегу Волги километров на тридцать. Или шестьдесят – смотря где жить и как считать.

Я жил на спорной территории, где мегаполис нехотя встречается с деревней. На той самой границе, которую задумали стереть большевики. Асфальт к нам ещё доходил, но общественный транспорт уже временами. Любой вояж в город становился приключением. Любой сюжет учитывал автобус или его долгое отсутствие. На остановках коченели, лишались чувств от жары, митинговали, выясняли отношения, заключали сделки. А также знакомились, вступали в романтические связи и наоборот. Вспоминаю один случай.

Мы с девушкой Наташей возвращались из театра. Я не то чтобы заядлый театрал. Просто встретиться в интимной обстановке было негде. У меня дома родители, у неё – муж и сын. На улице зима без шуток, минус тридцать. Кино – банально, ресторан – пошло, в смысле дорого. А театр – интеллигентный вариант, буфет, шампанское и платья с декольте.

Стоим на остановке, время пол-одиннадцатого. Колючие звёзды, хрустящий мороз. Использован каждый сантиметр одежды: всё, что можно, поднято, натянуто, замотано. Ноги сильно тоскуют по валенкам. Мысли замерзают в голове. Смерзаются в единственную мысль: когда-нибудь я буду жить там, где вечное лето...

Её автобус ходит до полуночи, мой закончил рейсы час назад. По умолчанию план такой: я доставляю Наташу к семье. Что потом, лучше не думать. Вообще-то Наташа забыла свой текст, конкретно одну реплику: «А ты? Как доедешь ты?» И я ответил бы спокойно, по-мужски: «Всё нормально. Доберусь». Не спросила, а жаль, карта могла лечь иначе. Потому что мы увидели автобус.

Мой автобус.

Когда-то меня изумляли вещи несовместимые с логикой, опытом, здравым смыслом. Теперь – нет. Если это шутят наверху, то их юмор исчерпал себя. Конечно я ошибся – это был другой автобус. Нет, мой. Реальность изменялась на глазах. Табличка «в парк» за лобовым стеклом вдруг удлинилась до названия моего посёлка. Дверь выдохнула облако тепла. «До Химзавода», – угрюмо объявил водитель. Шальные от радости люди полезли в салон. Передо мной стоял нелёгкий выбор... Ложь. Несколько секунд я колебался. Соблазн был чересчур велик... Ещё две лжи. Никакого выбора и колебаний. Моментальная, полная ясность – Наташа едет домой одна. «Извини», – сказал я кратко, по-мужски. А что ещё тут скажешь?

Воспоминания о Самаре требуют усилий. Она – сундук мертвеца, тяжёлый от юношеских глупостей, низостей, комплексов и драм. Или роман о подростках с обычным набором клише. Тощий, незаметный мальчик. Война с родителями. Война с учителями и шпаной. Опасные друзья как средство выживания. Плохие девочки как средство тренировки. Избыточный уличный сленг, хэви-метал, гитара, фарцовка, качалка... Вино как средство от тревог. Желание достать себя за волосы из этого болота.

Желание постепенно исполняется, а волосы редеют. Уходят поколения чемоданов. Зола сгоревших кораблей обращается в пыль, черты лица – в морщины, снег – в песок. В твоих глазах – спокойная ирония. Легко поверить, что ты всегда был снисходительным, расслабленным, насмешливым и умным. Но есть географическая точка – знакомый контур берега, улицы, сползающие к воде, изгрызенные жизнью дома, которые помнят тебя другим. И наступает время это им простить.

С Наташей мы расстались через год. Произошло это обыденно и вяло. Несостоявшееся свидание, потом второе, звонки без ответа, дела... Вскоре мне сказали, что у Наташи кто-то есть. Или был – параллельно со мной, даже раньше. Меня беспокоило отсутствие логики. Если бы её взбесил автобус, – думал я, – то это хоть понятно. В этом хоть какой-то смысл. Но почему сейчас? Зачем так долго ждать? Тогда я – повторюсь – ещё не знал, что смысл – обычно фикция, плод воображения. Гораздо подозрительнее, когда он есть, чем когда его нет.