Давай, отдохнем Абдул Керим

Давай отдохнём, Абдул-Керим
В советское время, в черте славного города Грозного, на птицеферме совхоза «Пригородный» был у меня в подчинении сторож-старик по имени Абдул-Керим.
Сторожей было четверо — и все, как на подбор, люди преклонного возраста.
Сутки старик дежурил на ферме в сторожевой будке под большим раскидистым деревом, а трое суток проводил дома.
В их обязанности входило стеречь народное добро — помещения, оборудование, всякую утварь — и при этом следить, чтобы и птичницы, и птица были целы и невредимы.
Получать к пенсии ещё и зарплату считалось делом очень выгодным.
Поэтому старики держались за эту работу крепко и несли службу исправно, почти по-солдатски.
Старое одноствольное ружьё на ремне, закинутое на худое плечо, кожаные сапоги с начёсом и резиновые галоши поверху…
Одежда у всех была разная — поношенная, но чистая и аккуратная.
Это были люди, пережившие и голод, и холод, и лагеря, и депортацию — всю тяжесть судьбы своего поколения.
Со своими обязанностями они справлялись хорошо.
Лишь одному требованию противились — нехотя, с едва слышным ворчанием.
Но в конце концов брали ножичек и, с молитвой на устах, шли исполнять поручение.
Дело в том, что птичник был главным источником диетического мяса для рабочих, специалистов, руководства и многих важных товарищей из городских и республиканских властных структур.
Однако и здесь существовало негласное разделение.
Потребители — независимо от должностей — делились на мусульман и немусульман.
Для второй категории птицу могла зарезать и сама птичница.
А для мусульман обязательно требовалось, чтобы это сделал мужчина, произнеся соответствующие слова из Священной книги.
Эта важная, хоть и неприятная миссия часто ложилась на плечи сторожей.
Не дай Бог было нарушить это правило — тогда и скандала не избежать, и совесть потом не даст покоя.
В общем, песня у этой птицы была грустная…
Приходилось действовать методом «кнута и пряника» — только наоборот.
Сначала шёл пряник.
Сторожам выписывали свежую птицу по себестоимости.
Выдавали трёхмесячных цыплят для домашнего хозяйства.
Цены были в несколько раз ниже рыночных.
Если же сторожа начинали артачиться, мы вместе с птичницами пускали слух о возможном сокращении штатов.
Это действовало безотказно.
И резка птицы «по-мусульмански» проходила спокойно.
Однажды рано утром стоял Абдул-Керим у сторожевой будки под деревом, опершись на сухую ореховую палку.
Бездонная синь неба, большое жёлтое солнце и лёгкое дыхание ветерка радовали глаз.
Но он смотрел в сторону горной гряды с белоснежными вершинами — грустно и задумчиво.
Потом повернулся ко мне и тихо сказал хрипловатым голосом:
— Каждый раз, как зарежу твою птицу, становлюсь здесь и гляжу на наши горы. Это единственное, что меня успокаивает.
Знаешь, я тринадцать тяжёлых лет в ссылке, в холодных казахстанских степях, мечтал хотя бы ещё раз увидеть их.
И, благодаря Всевышнему, увидел…
Я молчал.
— А сегодня надо будет резать?.. — спросил он.
— Не надо, Абдул-Керим.
Сегодня отдохнём.