Юность мушкетеров глава XIV расчет и велекодушие

Глава XIV
РАСЧЕТ И ВЕЛЕКОДУШИЕ

Сознание возвращалось медленно, через мучительную, пульсирующую боль в левом боку, которая с каждым вдохом разрывала тело раскалённым железом. Бессвязные образы бреда — туманные улицы Парижа, зловещий силуэт его опекуна, глумящегося над его сестрой Лукрецией, и, наконец, бледное, прекрасное лицо возлюбленной маркизы де Комбале, —рассеялись, уступая место суровой реальности.
 
Юноша открыл глаза. Потолок неведомой комнатушки плыл перед взором, а чадящая масляная лампа казалась размытым огненным пятном. Но не боль заставила его сердце забиться в панике. Долг, въевшийся в кровь верного слуги короны, заставил его судорожно прижать руку к груди.
 
Кафтана на нем не было. Перемётная сумка, которую он так яростно оберегал всю дорогу, валялась у стула раскрытой.
 
Сердце Филиппа пропустило удар. Он бросится было к сумке, но острая боль в боку пронзила его, словно нож. Юноша рухнул обратно на подушки, задыхаясь и стискивая зубы, чтобы не закричать. Но вдруг памяти раненого виконта  промелькнула резкая вспышка ясности. Образ опекуна, склонившегося над ним, не был бредом — это было явью.
 
« Если это не было бредом, то что он мог тут делать? — подумал он. — Неужели...»
 
Осознание возможной  беды подействовало сильнее любого лекарства.
 
Филипп предпринял новую попытку подняться, на этот раз движимый не столько силой, сколько отчаянным упрямством. Слабеющие пальцы судорожно вцепились в край постели, каждая жилка протестовала невыносимой болью. Но разум, затравленный ужасом перед провалом государственной важности, отказывался подчиняться. Собрав последние крупицы сил, он рванулся вперед, опустил ноги и… поднялся. Правда, держаться на них оказалось подобно хождению по струне над пропастью — виконт едва не рухнул на пол, но успел вцепиться в прикроватную тумбу, опрокинув на ходу чашу с водой.

Глухой стук и звон осколков разбили звенящую ночную тишину.

В этот же миг дверь в опочивальню распахнулась, и в комнату вбежала перепуганная дочь трактирщика. Увидев, что юноша вопреки всем мрачным предсказаниям отца не просто очнулся, а пытается стоять, она замерла. Но в следующую секунду её миловидном лице вмиг преобразилось, сменив испуг на невысказанный восторг.
 
— Жив! — воскликнула она.  — О, Пресвятая Дева, он жив!

Бросившись к нему, она подхватила его под руку, не давая снова упасть, довела до кровати и усадила на постель. Девушка взглянула на рану, которую ладонью пытался прикрыть виконт, и её глаза наполнились слезами.
 
— О, сударь, — сказала она, —  у вас опять открылась рана. Я позову отца.
 
— Нет, постойте, — Филипп схватил ее за руку, когда дочь трактирщика уже бросилась к двери: — Прошу вас, если вы действительно желаете мне добра… Подайте мне скорее эту сумку… Это очень важно…
 
Девушка, не смея противиться, тотчас исполнила его волю. Едва сумка оказалась в руках Филиппа, он принялся лихорадочно обыскивать её — рылся в отделениях, шарил по потайным карманам дрожащими пальцами, и с каждой пустой нишей сердце его сжималось всё сильнее, наливаясь невыносимым отчаянием. Письма нигде не было.
 
— Скажите, — глухо произнёс виконт, едва сдерживая рвущуюся наружу бурю чувств, — был ли здесь кто;нибудь ещё, кроме вас?
 
— Только мой отец, да ваш благородный опекун, сударь, — тихо ответила девушка. — Узнав, что вы здесь, он немедленно поднялся сюда, коснулся вашего лба и видимо придя к тому же заключению, что и мой отец, так сильно опечалился, что попросил нас с отцом удалится, дабы помолиться о вашей душе.
 
— Что было дальше? — спросил виконт, с трепетом ожидая ответа.
 
— Мы исполни его просьбу, вернулись в зал, потом я занялась своими заботами, а когда спустя где-то десять минут увидела, что он спускается вниз, то  решила вас проведать.
 
— Значит, это правда…  — Филипп опустил голову, но тут же вскинул взгляд на девушку. В глазах его полыхнула ярость: — Он еще там?

— Вероятнее всего, да.  Хотите я позову его?
 
— Нет, — возразил юноша, — так вы его спугнете. Я должен сам к нему пойти.

Он рванулся с места, забыв о ране, но тут же вскрикнул от пронзительной боли. Ноги подломились, он начал падать и прежде чем сознание его окончательно покинуло, Филипп успел сказать:

— Проклятый бургундец…

А пока происходила выше упомянутая сцена, Мезонфор не обращая ни малейшего внимание на головорезов, пирующих в зале, вылетел во двор, бросился к коню, вскочил в седло и, хлестнув его по крупу, растворился во мраке.

Он летел во весь опор, устремляясь к Парижу, и чем дальше оставался позади постоялый двор, тем увереннее становилась его улыбка. Но не успел шевалье проскакать и одного лье, как из сумрака придорожных кустов вылетел всадник и резко преградил ему путь. Его конь взвился на дыбы, едва не сбросив седока; воздух наполнился ржанием и звоном сбруи.
 
Старик стиснул поводья, пытаясь удержать взбесившегося скакуна, и благодаря косым лучам луны разглядел фигуру всадника. Тот сидел в седле спокойно, чуть склонив голову, будто и не было никакой спешки, и он просто ждал этой встречи.
 
— Куда вы так спешите, шевалье? — голос прозвучал негромко, но в нём слышалась сталь. — Словно за вами все дьяволы ада несутся.
 
Мезонфор на мгновение замер, а затем, справившись с дыханием, выпрямился в седле и натянул губы в небрежной улыбке.
 
— Господин Кавуа? — произнёс он с деланным удивлением, хотя внутри всё сжалось. — Какая неожиданная встреча… Я и не думал, что вы здесь.
 
— Я прибыл по просьбе леди Персис, — бывший капитан чуть натянул поводья. — Она беспокоилась о вас и велела мне помочь, если вдруг вы попадете в какую-нибудь неприятность. Ведь наемники — народ ненадежный, не так ли?
 
Поскольку Мезонфор еще не знал об отстранении Кавуа от должности и о договоре с леди Персис, он воспринял всё происходящее как обман и попытку заманить его в ловушку.

— Право, не понимаю, о чём вы говорите, сударь, — проговорил старик, стараясь не выдать волнения. — Я здесь по приказу герцога Орлеанского: его высочество изволит завтра поохотиться.

— А где же тогда ваши помощники, сударь? Да и соколы с собаками где?

— Они неподалёку, в какой-то гостинице — название, признаться, не запомнил.

Кавуа едва заметно усмехнулся, и в этом усмешке мелькнуло что-то холодное, расчётливое.

— Полно, сударь, довольно морочить голову. Мы оба знаем, что бумаги у вас. Так давайте обойдёмся без лишних сцен: вы мне — бумаги, я вам — деньги. И разойдёмся по-хорошему.

 Мысли о побеге уже мелькали в его голове, но бывший капитан, казалось, предвидел такой поворот событий: в тот самый момент, когда лошадь шевалье начала пятиться назад, из-за кустов выехала группа всадников.
 
Они окружили его плотным кольцом, молчаливые и грозные, как призраки. Лунный свет тускло блестел на вороненой стали их кирас и обнаженных клинках. Это были не гвардейцы кардинала, а какие-то  кавалеры фортуны, и их присутствие здесь, в глуши, под командованием Кавуа, не сулило ничего хорошего.
 
Мезонфор медленно опустил руку, что уже тянулась к эфесу шпаги. Он был один против десятка. Любое сопротивление было бы не просто бессмысленным, но и смертельно опасным.
 
— Похоже, леди Персис чрезмерно обо мне печется, — процедил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, без единой нотки страха. — Я ценю вашу заботу, господин Кавуа, но, как видите, я в полном порядке и в помощи не нуждаюсь.
 
— Всё же я не советую вам отказываться от нашей помощи. На улице ещё темно, а дорога может оказаться весьма опасной. Позвольте нам проводить вас до Парижа.
 
Мезонфор воспринял последние слова Кавуа как скрытую угрозу и решил, что разумнее подчиниться. Так они отправились в путь.
 
Дорога до Парижа превратилась для Мезонфора в пытку, растянутую на долгие часы. Кавуа ехал чуть позади, не проронив ни слова, но шевалье кожей чувствовал этот тяжелый, пронзительный взгляд, от которого, казалось, даже воздух вокруг становился плотнее. Каждый раз, когда Мезонфор пытался заговорить, рассчитывая нащупать почву для торга или хотя бы понять, насколько глубоко осведомлен капитан, тот лишь коротко кивал, не сводя глаз с ташки, притороченной к седлу предателя.
 
К рассвету, когда небо над горизонтом окрасилось в болезненно-серый цвет, они миновали последние заставы. Мезонфор надеялся, что в городской суете, среди стражи и прохожих, ему удастся ускользнуть или хотя бы поднять шум, но Кавуа словно читал его мысли. Они  свернули на узкую улочку Сен-Совёр,  пересекли улицы  Монторгёй и Край света проехали вдоль стены Карла Пятого  и свернули на улицу Сен-Оноре. Здесь старик едва не упал в обморок от ужаса: эта дорога вела прямиком ко Дворцу кардинала. Предвидя неизбежный арест и эшафот, он уже зажмурился, мысленно прощаясь с жизнью, но резкий рывок узды заставил его снова распахнуть глаза. Лошадь Мезонфора повернула совсем в другую сторону.
 
— Как видите, сударь, мы правильно сделали, что поехали с вами, — с улыбкой заявил Кавуа, ведя его коня под узды.  — Без нас бы вы уже давно заблудились.
 
— Но разве мы едем не к его высокопреосвященству? — с облегчением спросил Мезонфор.
 
— С чего вы это взяли? — удивился бывший капитан. — Мы едем к леди Персис и везем ее письмо, как и намеревались изначально. Ведь письмо еще у вас?
 
Схватившись за сумку, бледный Мезонфор протяжно ответил согласием.
 
« Значит он ничего не знает, — успокоился он, — А то, старый дурак,  едва сам себя не выдал».
 
Ободрившись, старик даже выпрямился.
 
Тем временем они выехали на Королевскую площадь. Она их встретила утренним шумом, будто нарочно подчёркнуто будничным на фоне той бури, что бушевала в душе Мезонфора. Здесь, у фонтана, торговки расставляли корзины с цветами, мальчишки гоняли голубей, а стражники лениво переговаривались, не замечая ни напряжённой тишины вокруг отряда Кавуа, ни бледного лица старого шевалье.
 
Отряд въехал на площадь размеренным шагом, без лишней спешки — словно не пленника вели, а почётного гостя. Но Мезонфор слишком хорошо чувствовал тяжесть взглядов наёмников: эти люди не знали жалости, и их показная невозмутимость пугала куда сильнее криков и угроз.
 
Дом леди Персис стоял в северной части площади — не самый роскошный, но приметный: белые ставни, кованые решётки на окнах, над дверью — маленький герб с серебряной лилией. Ворота распахнулись ещё до того, как всадники приблизились: слуги выбежали вперёд, принимая поводья, помогая спешиться.
 
Кавуа первым сошёл с коня, спокойно, без суеты, и лишь едва заметный наклон головы выдал его уважение к хозяйке. А затем из дома вышла сама леди Персис.
 
Она не торопилась. Лёгкое платье цвета дикого мака, сложная причёска, ни лишней мишуры, ни показной роскоши — но в каждом её движении чувствовалась власть, холодная и безупречная, как лезвие клинка. Леди Персис остановилась на верхней ступени крыльца, сложив руки перед собой. Несколько мгновений она просто смотрела на Мезонфора, словно изучая его, как изучают редкую, но глупую птицу, попавшую в силки.

Мезонфор хотел было поклониться, но ноги предательски дрогнули, и он лишь неловко качнулся. Наёмники тут же подхватили его под локти, не давая упасть, и эта грубоватая помощь больно уязвила его гордость.

— Кавуа! Мезонфор! — произнесла леди Персис, милостиво протягивая бывшему капитану и старику руки для поцелуя. — Как я рада, что вы наконец добрались. Путь, должно быть, выдался утомительным?

— Ну что вы, сударыня, напротив, — в один голос отозвались шевалье и Кавуа, запечатлев на руке графини поцелуи, — путешествие было весьма и весьма занятным.

В её словах не было ни упрёка, ни насмешки, но Мезонфор почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Он слишком хорошо знал этот тон: так говорят, когда приговор уже вынесен, а светские формальности — лишь вежливая прелюдия.

— Я… я вёз ваше письмо, миледи, — поспешно заговорил старик, невольно прижимая руку к перемётной сумке. — Оно при мне. Я не подвёл вас.

Леди Персис едва заметно кивнула, и Кавуа, шагнув вперёд, спокойно произнёс:

— Позвольте, я заберу его, миледи. Дорога была неспокойной, лучше сразу убедиться, что послание не пострадало.

Мезонфор собрался было возразить, но хозяйка дома опередила его:

— Нет, нет, Кавуа. Вы исполнили свой долг сполна, и теперь вы и ваши люди можете считать себя свободными.

— А… — Кавуа осекся на полуслове, и на его лице впервые за всё утро проступило замешательство.

— Считайте, что вы уже снова на службе у господина кардинала.
 
— О, миледи…
 
Кавуа задохнулся от восторга. Он отступил на шаг, собираясь поклониться, и не заметив, как близко стоит Мезонфор, неловко наткнулся на него плечом.
 
— О, простите, сударь, — тут же выдохнул Кавуа, отступая ещё на полшага и заливаясь едва заметным румянцем,  склонился в исполненном благодарности поклоне.
 
За тем отступи еще на несколько шагов, он взглянул на коня еще раз поклонился графине сел в седло и  повелел своим наемникам последовать его примеру. Вскоре во дворе оставалась лишь леди Персис и Мезонфор.
 
— Признаться, миледи, я до сих пор не могу поверить своим глазам, — произнёс последний, и в его голосе уже не было прежней дрожи, лишь горьковатое изумление. — Кавуа… вернейший из слуг кардинала… и вдруг помогает нам, похищать письмо его дядюшки. Невероятно! Как вам это удалось? Я до последнего думал, что вас арестовали, а меня он  ведет либо в Бастилию, либо на Гревскую площадь.
 
Графиня застенчиво прикрыла губы веером. Но по ее смеющимся глазам было видно что она улыбается.
 
— Мне кажется в Париже вы последний человек, который не знает, что Кавуа находится в опале у своего дядюшки.
 
С этими словами леди Персис предложила прогуляться по парку.
 
— Да неужели? — предлагая ей руку.
 
— О, да, — согласилась графиня и повела его вдоль цветущих каштанов. —Воспользовавшись этим я пообещала замолвить за него слово перед кардиналом. В замен я попросила об одной услуге…
 
 — Тайком следить за мной, — перебил ее Мезонфор, — дабы я, не приведи Господь, сам не украл у вас письма. Ах, как вы плохо обо мне думаете, сударыня.
 
— Ну что вы, сударь, у меня и в мыслях не было этого. Я просто беспокоилась за вашу жизнь…
 
 Слова графини оборвал чей-то топот. Обернувшись она и ее гость увидели бегущего лакея. Учтиво поклонившись, тот заявил, что завтрак уже подан.
 
— Благодарю, — Леди Персис взглянула на нахмурившегося Мезонфора.  — Вы мне не составите компанию, сударь?
 
— С превеликим удовольствием, сударыня, но охотнее всего я пожелал бы сначала получить обещанное вознаграждение за мои скромные труды.

— Сию минуту.

С этими словами графиня сделала знак одному из слуг, и тот мгновенно подбежал, склонившись в поклоне.

— Принесите из моего кабинета кошель, приготовленный для господина Мезонфора.

— Слушаюсь, миледи.

Слуга снова поклонился и исчез в дверях дома. Вернувшись спустя десять минут, он принёс увесистый кожаный кошелёк и почтительно протянул его графине.

— Итак, шевалье, теперь ваша очередь. Письмо?

Мезонфор не без тайного сожаления расстегнул седельную ташку, достал оттуда сложенный вчетверо пакет и обменял его на золото. Почувствовав приятную тяжесть в руке, старик довольно заулыбался.

— Теперь мы, кажется, в расчёте, Мезонфор?

— Вы абсолютно правы, сударыня, — кивнул головой шевалье.— В таком случае, как насчёт моего предложения позавтракать вместе?— От такого изысканного приглашения я не в силах отказаться.

Шевалье вновь галантно предложил леди Персис руку, и они вместе направились к распахнутым дверям особняка.

А пока два интригана празднуют свою гнусную победу, мы, с дозволения читателя, перенесёмся вновь на набережную Эколь и встретим рождение дня в величественных стенах старинного Лувра. Ибо именно туда, ровно в семь часов утра, по воле короля должны были явиться господин де Монтале и три прославленных мушкетёра — в сопровождении своего юного друга, шевалье де Шарона, чья слава, едва успев родиться, уже гремела по всему Парижу.

Утро выдалось на редкость ясным, и, казалось, само солнце ликовало, золотя шпили и башни дворца. Король в тот день пребывал в превосходном расположении духа — редкое и драгоценное состояние монаршей натуры. Он принял гостей с тем радушием, какое бывает у государя, довольного не только делами государства, но и доблестью своих подданных. Не скупясь на похвалы, он отметил победу над гвардейцами, а затем, вглядевшись в юного бургундца, не смог скрыть изумления перед его искусством фехтования.
 
— Невероятно, — повторил король, качая головой. — Признаться, мне трудно поверить в подобное. Неужели он и впрямь сумел поразить де Жюссака?
 
— И не только его, ваше величество, — вставил де Монтале, сдержанно улыбаясь. — Недавно он ранил Монселя и сразил господина Ла Пери.
 
— Клянусь честью, господин де Монтале, это превосходит все мои надежды! — воскликнул Людовик XIII, и его глаза ликующе блеснули. — Поразить де Жюссака, ранить Монселя и уложить Ла Пери... И всё это совершил этот молодой человек, который едва вышел из отроческого возраста.

Король быстрыми шагами подошёл к де Шарону, который стоял, почтительно склонив голову и прижав шляпу с роскошным плюмажем к груди.
 
Позади него три прославленных мушкетера обменялись едва заметными, но гордыми улыбками, точно подмечая, что их протеже оправдывал ожидания.
 
— Вы молоды, шевалье, но ваш клинок, судя по рассказам, обладает мудростью ветерана, — произнёс монарх, чьё меланхоличное лицо сейчас так и лучилось редким азартом. — Мой дорогой кардинал, верно, проливает горькие слёзы по своим лучшим гвардейцам. Сколько же вам лет, дитя мое?
 
— Шестнадцать, ваше величество.
 
— Столь юный и уже столь храбрый… Вы, кажется, еще не мушкетёр?
 
— Увы, ваше величество, но мечтаю об этом всей душой.
 
Король чуть улыбнулся, будто вспомнив себя в эти годы.
 
— Что ж, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово легло в память де Шарона до последнего вздоха, — вполне возможно, что ваша   мечта скоро сбудется.
 
Де Шарон поклонился во второй раз, стараясь скрыть волнение, которое бушевало в груди, подобно шторму.
 
— О, бедный кардинал! — продолжил король со свойственной ему флегматичной насмешливостью, в которой таилась не злоба, а скорее усталое понимание вечного противостояния двора и церкви. — Вы погубили четырех гвардейцев из его роты. Но, господа, на сегодняшний день, да и на все последующие, хватит, — король обвёл мушкетеров строгим, но в то же время заговорщическим взглядом. — Иначе господин кардинал решит, что я тайно объявил ему войну в стенах собственного Парижа. Ступайте. Кроме господина де Шарона. Я хочу поговорить с ним.
 
Три мушкетёра и де Монтале еще раз поклонились и вышли.
 
Когда король остался наедине с юношей, он пригласил его присесть рядом на софу и попросил, положа руку на сердце, рассказать обо всем, что с ним случилось по прибытии в Париж.
 
И де Шарон очень подробно поведал о своих приключениях, которыми недавно поделился со своим добрым другом графом де Гермоном, правда, утаив две детали: встречи с Лукрецией и дуэль с г-ном л’Опиталем.

— Остальное вам известно, ваше величество, — завершал свой рассказ Де Шарон. — Я схлестнулся с де Жюссаком и теперь перед вами. Единственное, что тяготит мою душу, — как вернуть долг аббату де Рамису.
 
Король внимательно выслушал, затем, смягчив черты лица, произнёс:
 
— Не огорчайтесь, сударь. Я постараюсь вам помочь. Я выпишу чек на ваше имя в триста экю и вы их возвратите доброму аббату.
 
С этими словами он приблизился к столу, на котором лежали бумага и перья, открыл золочёную чернильницу, сделанную в виде садовой скамейки, и принялся писать.

Через минуту чек был готов.
 
Король свернул его и подал Де Шарону.
 
Принимая драгоценную бумагу, молодой человек опустился на колени и, преисполненный благодарности, поцеловал руку монарха.
 
— Полно, сударь, встаньте, — повелел король, слегка нахмурившись, ибо не любил чрезмерных изъявлений чувств.
 
Шевалье послушно выпрямился и поклонился.
 
— Возьми эти деньги, мальчик мой, и постарайтесь оставаться таким же честным человеком до конца своих дней. Я сделаю всё возможное, чтобы помогать вам и впредь.
 
— Благодарю вас, ваше величество. Я у вас в большом долгу.
 
На это король приветливым жестом позволил ему уйти.
 
Де Шарон потерял счёт тому, сколько раз он поклонился за это утро, словно хотел запечатлеть в каждом движении свою признательность. Наконец он вышел в коридор.
 
Гулкие своды Лувра поглощали шаги, а зал был полон элегантных кавалеров и восхитительных дам, которые перешёптывались, бросая на бургундца любопытные взгляды, но тут же отводили глаза, будто стыдясь своего любопытства.
 
Сделав несколько шагов, де Шарон очутился в длинной галерее, а затем неспешно стал спускаться по мраморным ступеням, приближаясь к выходу. Вдруг с противоположного конца лестницы бургундец заприметил двух молоденьких фрейлин в пышных платьях; их весёлые лица и тихий смех говорили о какой;то забавной тайне. Проводив их взглядом, юноша продолжил путь, но у самого подножия наткнулся на еще одну женщину, при виде которой его сердце бешено затрепетало.

— Лукреция! — воскликнул шевалье с трепетом, не в силах сдержать радость, и сделал несколько шагов навстречу.

Дама остановилась, узнав бургундца, и её лицо озарилось ответной улыбкой.

— Де Шарон, — проговорила она не менее радостно, и голос её прозвучал для юноши как чарующая музыка флейты или лиры, способная заглушить даже шум дворцовых залов.

— Милая Лукреция, — Бургундец схватил ее руку и поднес к своим губам. — Это наша третья встреча — словно само Провидение желает, чтобы мы виделись вновь и вновь. Мы не должны противиться его воле.
 
Лукреция смущённо потупила взор, но в глазах её мелькнуло нечто большее, чем простое смущение.
 
Но тут её кто;то окликнул:

— Лукреция, где вы?!

Она вздрогнула всем телом, и в её взгляде промелькнул неподдельный страх.

— Простите, сударь, мне пора, — прошептала она, пытаясь высвободить пальцы.Однако де Шарон не спешил её отпускать.

— Когда я смогу вновь увидеть вас? — настаивал он.

— Не знаю, сударь… Мне действительно нужно идти, — повторила она, не теряя надежды освободиться, но уже без прежней твёрдости.

— Я приду сегодня ночью под ваше окно, — упорствовал молодой человек, заворожённо глядя на неё.

— Упаси вас Бог, месье! — воскликнула Лукреция, невольно прижав ладонь к его губам, и каждый её перст был тотчас награждён торопливым поцелуем. — Вас же убьют!

— Вы боитесь за меня? — спросил де Шарон, затаив дыхание. — Не значит ли это, что я вам не безразличен?

Лукреция вновь опустила глаза, растерявшись от его напора.

— Меня уже ищут. Прошу, отпустите...

— Ни за что… По крайней мере до тех пор, пока вы не назначите мне свидание.

Она колебалась лишь мгновение.

— Хорошо, сударь. Приходите послезавтра в полночь.

— Послезавтра в полночь, — пылко повторил юноша, с неохотой выпуская из рук её утончённую, нежную длань. — О, благодарю вас, Лукреция! Я непременно буду.

Лукреция ещё раз обернулась, словно желая запечатлеть его образ, и растворилась в лабиринте дворцовых переходов, подобно призрачному видению.

Вместо неё на той же лестнице появился камердинер короля. Быстро семеня ногами, он спустился к бургундцу и учтиво произнёс:

 — Месье де Шарон, король подозревал, что вы заблудитесь в этих луврских лабиринтах. Позвольте отвести вас к казначею.
 
— О, да, благодарю вас, — учтиво произнес бургундец. — Я, кажется, и впрямь немного заплутал.
 
— Идемте.
 
Камердинер двинулся вперед, спустился на следующий ярус, отворил одну из дверей, потом другую и, остановившись на пороге, повелел пройти вперед.
 
Де Шарон подошел к казначею, подал королевский чек и получил все триста экю, — сумму, которая в кармане простого мушкетёра казалась целым состоянием.
 
Выйдя из Лувра, он увидел во дворе, подле колонны, своих друзей, нетерпеливо поджидавших его.
 
— Может, я неправ, но, похоже, вас можно поздравить, дорогой друг? — с улыбкой произнёс  де Гермон.
 
— Вы правы, граф, — кивнул де Шарон. — От самого Людовика я получил триста экю.
 
— О;ля;ля! — радостно воскликнул д’Аваллон, взглянув на довольно увесистый кошелёк. — Да за такие деньги можно спиться или напоить весь Париж!
 
— Увы, но это не мои деньги, — с лёгкой грустью произнёс де Шарон. — Я должен вернуть их де Рамису. Вот только как это сделать? Я здесь, в Париже, а де Рамис — в Нормандии. Не просить же мне отпуск ради этого.
 
— Отложите их до лучших дней, — посоветовал де Гермон. — Когда де Рамис приедет навестить своих братьев, вы спокойно вернёте ему долг.
 
— Такие деньги долго не задерживаются в пустых карманах мушкетёров, — возразил Лафонтен. — К тому же, их могут попросту украсть.
 
— Я согласен с Лафонтеном, — кивнул д’Аваллон.
 
— А что скажете насчёт вашего Глюма? — спросил Лафонтен. — Вы ему доверяете?
 
— Признаться, нет.
 
 — Вот незадача!
 
 — Томас – честный человек, — проговорил в задумчивости де Гермон, — но он уже стар и может не вынести дороги.
 
— Так поезжайте вы, — предложил Лафонтен. — Вы ранены, у вас еще кровоточит плечо, – де   Монтале обязан вам выписать отпуск.
 
— По-моему, не плохая идея, — подхватил д’Аваллон.
 
— Я тоже так думаю, — присоединился де Шарон.
 
— Ну что ж, —  проговорил де Гермон,  —  я тоже возражать не стану и сейчас же отправлюсь к де Монтале.
 
— Отлично! — обрадовался бургундец, — Если вам удастся выпросить себе отпуск, я вам дам в дорогу десять экю.
 
— В этом нет необходимости, друг мой, — протестовал де Гермон. — У меня столько денег в запасе, что я могу путешествовать хоть по всей Европе, хоть по Азии.
 
— Я твёрдо верю в это, но вы знаете мой принцип: я не беру ничего бесплатно — кроме милостей королей, разумеется.
 
Де Гермон улыбнулся.
 
— Я понимаю вашу иронию, граф, — опустив глаза, произнёс де Шарон. — Десять экю могут показаться вам насмешкой, но клянусь, как только мы получим жалованье, я заплачу столько, сколько вы скажете.
 
Едва де Шарон закончил фразу, граф положил руку ему на плечо и с тёплой улыбкой сказал:
 
— Друг мой, надеюсь, вы не хотите оскорбить меня, предлагая деньги за такую пустячную услугу?
 
— Конечно, нет, де Гермон, но…
 
— В таком случае, — перебил его граф, не давая юноше договорить, — позволите ли мне помочь вам бескорыстно?
 
Де Шарон на мгновение замер, а затем, почувствовав, как в горле встаёт ком, лишь молча кивнул — и этого было достаточно, чтобы между ними вновь воцарилось то самое братство, ради которого мушкетёры жили и умирали.