Юность мушкетеров глава xI триста парижских экю

Глава XI
ТРИСТА ПАРИЖСКИХ ЭКЮ ОТ ЛЮДОВИКА СПРАВЕДЛИВОГО



А пока г;н Мезонфор и леди Персис, словно два искусных игрока, сплетают нити коварных замыслов, мы перенесёмся вновь на набережную Эколь и встретим рождение дня в величественных стенах старинного Лувра. Ибо именно туда, ровно в семь часов утра, по воле короля должны явиться господин де Монтале и три прославленных мушкетёра — в сопровождении юного друга, шевалье де Шарона, чья слава, едва успев родиться, уже гремела по Парижу.
 
Утро выдалось на редкость ясным, и, казалось, само солнце ликовало, золотя шпили и башни дворца. Король в тот день пребывал в превосходном расположении духа — редкое и драгоценное состояние монаршей натуры. Он принял гостей с тем радушием, какое бывает у государя, довольного не только делами государства, но и доблестью своих подданных. Не скупясь на похвалы, он отметил победу над гвардейцами, а затем, вглядевшись в юного бургундца, не смог скрыть изумления перед его искусством фехтования.
 
— Невероятно, — повторил король, качая головой. — Признаться, мне трудно поверить в подобное. Неужели он и впрямь сумел поразить де Жюссака?
 
— И не только его, ваше величество, — вставил де Монтале, сдержанно улыбаясь. — Недавно он ранил Монселя и сразил господина Ла Пери.
 
— Клянусь честью, господин де Монтале, это превосходит все мои надежды! — воскликнул Людовик XIII, и его глаза ликующе блеснули. — Поразить де Жюссака, ранить Монселя и уложить Ла Пери... И всё это совершил этот молодой человек, который едва перешел из отроков в юноши.

Король быстрыми шагами подошёл к де Шарону, который стоял, почтительно склонив голову и прижав шляпу с роскошным плюмажем к груди.
 
Позади него три прославленных мушкетера обменялись едва заметными, но гордыми улыбками, точно подмечая, что их протеже оправдывал ожидания.
 
— Вы молоды, шевалье, но ваш клинок, судя по рассказам, обладает мудростью ветерана, — произнёс монарх, чьё меланхоличное лицо сейчас так и лучилось редким азартом. — Мой дорогой кардинал, верно, проливает горькие слёзы по своим лучшим гвардейцам. Сколько же вам лет, дитя мое?
 
— Шестнадцать, ваше величество.
 
— Столь юный и уже столь храбрый… Вы, кажется, ещё не мушкетёр?
 
— Увы, ваше величество, но мечтаю об этом всей душой.
 
Король чуть улыбнулся, будто вспомнив себя в эти годы.
 
— Что ж, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово легло в память де Шарона до последнего вздоха, — вполне возможно, что ваша   мечта скоро сбудется.
 
Де Шарон поклонился во второй раз, стараясь скрыть волнение, которое бушевало в груди, подобно шторму.
 
— О, бедный кардинал! — продолжил король со свойственной ему флегматичной насмешливостью, в которой таилась не злоба, а скорее усталое понимание вечного противостояния двора и церкви. — Вы погубили четырех гвардейцев из его роты. Но, господа, на сегодняшний день, да и на все последующие, хватит, — король обвёл мушкетеров строгим, но в то же время заговорщическим взглядом. — Иначе господин кардинал решит, что я тайно объявил ему войну в стенах собственного Парижа. Ступайте. Кроме господина де Шарона. Я хочу поговорить с ним.
 
Три мушкетёра и де Монтале еще раз поклонились и вышли.
 
Когда король остался наедине с юношей, он пригласил его присесть рядом на софу и попросил, положа руку на сердце, рассказать обо всем, что с ним случилось по прибытии в Париж.
 
И де Шарон очень подробно поведал о своих приключениях, которыми недавно поделился со своим добрым другом графом де Гермоном, правда, утаив две детали: встречи с Лукрецией и дуэль с г-ном л’Опиталем.

— Остальное вам известно, ваше величество, — завершал свой рассказ Де Шарон. — Я схлестнулся с де Жюссаком и теперь перед вами. Единственное, что тяготит мою душу, — как вернуть долг аббату де Рамису.
 
Король внимательно выслушал, затем, смягчив черты лица, произнёс:
 
— Не огорчайтесь, сударь. Я постараюсь вам помочь. Я выпишу чек на ваше имя в триста экю и вы их возвратите доброму аббату.
 
С этими словами он приблизился к столу, на котором лежали бумага и перья, открыл золочёную чернильницу, сделанную в виде садовой скамейки, и принялся писать.

Через минуту чек был готов.
 
Король свернул его и подал Де Шарону.
 
Принимая драгоценную бумагу, молодой человек опустился на колени и, преисполненный благодарности, поцеловал руку монарха.
 
— Полно, сударь, встаньте, — повелел король, слегка нахмурившись, ибо не любил чрезмерных изъявлений чувств.
 
Шевалье послушно выпрямился и поклонился.
 
— Возьми эти деньги, мальчик мой, и постарайтесь оставаться таким же честным человеком до конца своих дней. Я сделаю всё возможное, чтобы помогать вам и впредь.
 
— Благодарю вас, ваше величество. Я у вас в большом долгу.
 
На это король приветливым жестом позволил ему уйти.
 
Де Шарон потерял счёт тому, сколько раз он поклонился за это утро, словно хотел запечатлеть в каждом движении свою признательность. Наконец он вышел в коридор.
 
Гулкие своды Лувра поглощали шаги, а зал был полон элегантных кавалеров и восхитительных дам, которые перешёптывались, бросая на бургундца любопытные взгляды, но тут же отводили глаза, будто стыдясь своего любопытства.
 
Сделав несколько шагов, де Шарон очутился в длинной галерее, а затем неспешно стал спускаться по мраморным ступеням, приближаясь к выходу. Вдруг с противоположного конца лестницы бургундец заприметил двух молоденьких фрейлин в пышных платьях; их весёлые лица и тихий смех говорили о какой;то забавной тайне. Проводив их взглядом, юноша продолжил путь, но у самого подножия наткнулся на еще одну женщину, при виде которой его сердце бешено затрепетало.

— Лукреция! — воскликнул шевалье с трепетом, не в силах сдержать радость, и сделал несколько шагов навстречу.

Дама остановилась, узнав бургундца, и её лицо озарилось ответной улыбкой.

— Де Шарон, — проговорила она не менее радостно, и голос её прозвучал для юноши как чарующая музыка флейты или лиры, способная заглушить даже шум дворцовых залов.

— Милая Лукреция, — Бургундец схватил ее руку и поднес к своим губам. — Это наша третья встреча — словно само Провидение желает, чтобы мы виделись вновь и вновь. Мы не должны противиться его воле.
 
Лукреция смущённо потупила взор, но в глазах её мелькнуло нечто большее, чем простое смущение.
 
Но тут её кто;то окликнул:

— Лукреция, где вы?!

Она вздрогнула всем телом, и в её взгляде промелькнул неподдельный страх.

— Простите, сударь, мне пора, — прошептала она, пытаясь высвободить пальцы.Однако де Шарон не спешил её отпускать.

— Когда я смогу вновь увидеть вас? — настаивал он.

— Не знаю, сударь… Мне действительно нужно идти, — повторила она, не теряя надежды освободиться, но уже без прежней твёрдости.

— Я приду сегодня ночью под ваше окно, — упорствовал молодой человек, заворожённо глядя на неё.

— Упаси вас Бог, месье! — воскликнула Лукреция, невольно прижав ладонь к его губам, и каждый её перст был тотчас награждён торопливым поцелуем. — Вас же убьют!

— Вы боитесь за меня? — спросил де Шарон, затаив дыхание. — Не значит ли это, что я вам не безразличен?

Лукреция вновь опустила глаза, растерявшись от его напора.

— Меня уже ищут. Прошу, отпустите...

— Ни за что… По крайней мере до тех пор, пока вы не назначите мне свидание.Она колебалась лишь мгновение.

— Хорошо, сударь. Приходите послезавтра в полночь.

— Послезавтра в полночь, — пылко повторил юноша, с неохотой выпуская из рук её утончённую, нежную длань. — О, благодарю вас, Лукреция! Я непременно буду.

Лукреция ещё раз обернулась, словно желая запечатлеть его образ, и растворилась в лабиринте дворцовых переходов, подобно призрачному видению.

Вместо неё на той же лестнице появился камердинер короля. Быстро семеня ногами, он спустился к бургундцу и учтиво произнёс:

 — Месье де Шарон, король подозревал, что вы заблудитесь в этих луврских лабиринтах. Позвольте отвести вас к казначею.
 
— О, да, благодарю вас, — учтиво произнес бургундец. — Я, кажется, и впрямь немного заплутал.
 
— Идемте.
 
Камердинер двинулся вперед, спустился на следующий ярус, отворил одну из дверей, потом другую и, остановившись на пороге, повелел пройти вперед.
 
Де Шарон подошел к казначею, подал королевский чек и получил все триста экю, — сумму, которая в кармане простого мушкетёра казалась целым состоянием.
 
Выйдя из Лувра, он увидел во дворе, подле колонны, своих друзей, нетерпеливо поджидавших его.
 
— Может, я неправ, но, похоже, вас можно поздравить, дорогой друг? — с улыбкой произнёс  де Гермон.
 
— Вы правы, граф, — кивнул де Шарон. — От самого Людовика я получил триста экю.
 
— О;ля;ля! — радостно воскликнул д’Аваллон, взглянув на довольно увесистый кошелёк. — Да за такие деньги можно спиться или напоить весь Париж!
 
— Увы, но это не мои деньги, — с лёгкой грустью произнёс де Шарон. — Я должен вернуть их де Рамису. Вот только как это сделать? Я здесь, в Париже, а де Рамис — в Нормандии. Не просить же мне отпуск ради этого.
 
— Отложите их до лучших дней, — посоветовал де Гермон. — Когда де Рамис приедет навестить своих братьев, вы спокойно вернёте ему долг.
 
— Такие деньги долго не задерживаются в пустых карманах мушкетёров, — возразил Лафонтен. — К тому же, их могут попросту украсть.
 
— Я согласен с Лафонтеном, — кивнул д’Аваллон.
 
— А что скажете насчёт вашего Глюма? — спросил Лафонтен. — Вы ему доверяете?
 
— Признаться, нет.
 
 — Вот незадача!
 
 — Томас – честный человек, — проговорил в задумчивости де Гермон, — но он уже стар и может не вынести дороги.
 
— Так поезжайте вы, — предложил Лафонтен. — Вы ранены, у вас еще кровоточит плечо, – де   Монтале обязан вам выписать отпуск.
 
— По-моему, не плохая идея, — подхватил д’Аваллон.
 
— Я тоже так думаю, — присоединился де Шарон.
 
— Ну что ж, —  проговорил де Гермон,  —  я тоже возражать не стану и сейчас же отправлюсь к де Монтале.
 
— Отлично! — обрадовался бургундец, — Если вам удастся выпросить себе отпуск, я вам дам в дорогу десять экю. 
 
— В этом нет необходимости, друг мой, — протестовал де Гермон. — У меня столько денег в запасе, что я могу путешествовать хоть по всей Европе, хоть по Азии.
 
— Я твёрдо верю в это, но вы знаете мой принцип: я не беру ничего бесплатно — кроме милостей королей, разумеется.
 
Де Гермон улыбнулся.
 
— Я понимаю вашу иронию, граф, — опустив глаза, произнёс де Шарон. — Десять экю могут показаться вам насмешкой, но клянусь, как только мы получим жалованье, я заплачу столько, сколько вы скажете.
 
Едва де Шарон закончил фразу, граф положил руку ему на плечо и с тёплой улыбкой сказал:
 
— Друг мой, надеюсь, вы не хотите оскорбить меня, предлагая деньги за такую пустячную услугу?
 
— Конечно, нет, де Гермон, но…
 
— В таком случае, — перебил его граф, не давая юноше договорить, — позволите ли мне помочь вам бескорыстно?
 
Де Шарон на мгновение замер, а затем, почувствовав, как в горле встаёт ком, лишь молча кивнул — и этого было достаточно, чтобы между ними вновь воцарилось то самое братство, ради которого мушкетёры жили и умирали.