Алевтина

Повесть
 
    Она жила на самом краю деревни, которую деревней-то и не назовёшь. Потому как осталось пять живых домов всего, а в них – пожилые да старики. Молодые все уехали, ещё когда Алевтина девчушкой была. А она подросла и осталась. Добрая, хозяйственная, трудилась с ранних пташек до вечерней зари, ни у кого ничего не просила и никому не отказывала в помощи. Люди пользовались. Только вот особенная была: разговаривала мало и редко, зато как-то умнО, как взрослая, и не по-деревенски, часто молчала, задумавшись, и окликать приходилось по нескольку раз. И дар был: чувствовала людей, могла сказать о том, что заботило кого-нибудь. А то вдруг появлялась в ней какая-то строгость и сила, и нередко она заступалась за несправедливо обиженных и добивалась правды. Семнадцать лет всего, но уважали и звали уважительно, полным именем.
     – Алевтина!..
     …Сон был глубокий и никак не отпускал…
     Она не скучала и не чувствовала себя одиноко. Потому что всё вокруг было родное, она это любила и другого не хотела. В лесу, когда устанет собирать грибы да ягоды, на дерево поваленное садилась или пенёк и радовалась, улыбаясь и подперев кулачком голову. Или в саду под яблоней рядом с ведром яблок присаживалась, положив руки на колени, на яблоню смотрела и тоже радовалась. В поле и луга любила ходить, травы и цветы собирала, а потом ложилась и в небо глядела, пока сон не склонит. Речку любила, хоть та зарастать уже стала, но в заводи летом купалась и потом на воду смотрела, как бежит потихоньку. А ещё на дальнюю горку забиралась: там, внизу, пролегала одноколейка, огибая нижний лесок слева-направо так, что получалась широкая выгнутая дуга. Поезда ходили редко, и она сидела на старом пне, смотрела вниз и ждала. Сама не зная, почему и зачем. И вот, когда сначала раздавался сильный гудок и шум нарастающий, потом слева из ниоткуда появлялся тепловоз, пыхтя и волоча за собой дымный шлейф с вагонами, и по дуге этой проезжал и скрывался в никуда, – она замирала, провожая его глазами, и сердце билось чаще. От восторга перед тем, что видела, как это всё ладно и здорово придумано, и красиво. А куда едет, и что там, за поворотом?.. В детстве она решила для себя, что он так и ездит, – по кругу. Большому такому кругу. Потом-то знала уже, зачем поезда ходят. Но всё равно нравилось смотреть. И она долго ещё сидела, ожидая чего-то и слушая внутри себя эхо стука колёс, хотя следующий товарник приходил не скоро. Наконец вставала и шла обратно домой.
     Дом был маленький, рядом с горкой, где церквушка разбитая стояла, бедный и просевший от старости, в нём - сени и комната с отделённой занавеской кроватью, а в хозяйстве курка да козочка. Во дворе колодец. За водой к нему все жители ходили, хорошая вода была. Алевтина огород растила и за яблоней ухаживала. Дрова для печи дед Алёха, сосед и крёстный отец ей, помогал рубить – лес-то рядом! Мясо Алевтина не ела, а только то, что земля даёт. Травы разные сушила, знала, какие и для чего. Где-то пасеку нашла, оттуда медок приносила. Хлеб сама пекла: муку да крупу и что надо ещё покупала, когда в деревню лавка на колёсах приезжала, раз в месяц. Пенсию почтальон на велосипеде привозил всем, и Алевтине – по сиротству. Ей хватало, лишнего не тратила. В доме всегда был порядок, чисто и прибрано: печка вычищена, полы вымыты, все вещи до самой мелочи по своим местам. Телевизора и радио не было. Да и не любила она этого. Новости разные ей соседи пересказывали: «Ой, что творится-то, там – это, там – то!» И удивлялись, как она отвечала: «Да ничего и не творится: люди чудят, а земля сердится!» В горнице в красном углу на полочке – иконы две старые и лампадка маленькая, от тётки ещё. Одежду и сапоги тоже тёткины носила, но и шить сама умела, из белья старого и вещей, что давали соседи. И ничто Алевтину не портило, потому что испортить ничем было невозможно: молоденькая, глаза карие, живые, да коса цвета каштана, стан прямой, гибкий, руки ловкие, красивые. Славно тётка её вырастила, хоть и не родная вовсе, правильно, несмотря на свой суровый и нелюдимый нрав, – в строгости, но и в любви, и в здоровье – ворожея и травница была известная, и племяннице приёмной свои рецепты передала. Возила свои сборы на рынок: на пенсию-то не проживёшь с дитём! И выучила, как могла. Однако в школу в городской посёлок не пустила, сколько ни бились с ней. Говорила, что там научат всему плохому, что теперь у молодёжи модно, а Альке – тётка её звала так, – нельзя. А почему нельзя – никто не знал. Из книг в доме библия только, азбука да арифметика старые, а ещё тётка выпросила у соседей географию с историей, тоже старые и потрёпанные. Газеты какие-то почтальон приносил. Девочка была умница, читать и считать выучилась, и трудную библию читала, и учебники тоже. Правда, ветхий завет было тяжело, да и новый тоже – переживала, и нередко глаза слезами полнились, спрашивала: «За что их так, и его?». Тогда тётка забирала книгу со словами: «Не читай больше, потом как-нибудь…» Про родителей никогда не говорили. Аля их не помнила и спрашивала, но без толку: тётка махала рукой, поджимала губы и отворачивалась, поглядев украдкой в красный уголок и перекрестившись. Это значило, что всё, конец разговору. И Алька в детстве думала, что те, на иконах, наверное, и есть её родители... Тётка хоть и малограмотная была, да с умом, к вере не приучала, говорила: «Вырастит – Бог сам деву найдёт!» Но крестик маленький оловянный всегда на шее был, сколько Аля себя помнила. Когда тётка состарилась, сказала как-то, чтоб, мол, смотрела племянница за иконами. Позже, когда Алевтина одна осталась, спросила про это – про своих «родителей» то есть, у соседки. Та, конечно, смеялась очень, а потом испугалась: «Ну, ты сдурела совсем!» Ответила, что ничего, мол, не знает, и объяснила, что на иконах бог и мать его, и что надо, чтоб они всегда были в порядке, и было красиво. Аля и следила за этой красотой с тех пор, пыль вытирала и маслица простого в лампадку подливала, из подсолнуховых семян жала и процеживала, чтоб почище, и не коптило. Лампадка горела красиво и лица на иконах освещала. Фитильки тоже сама крутила. Крестик не снимала, привыкла. Но молиться не знала как. После тёткиной смерти только «господи, помилуй!» и помнила. А от чего помилуй-то?.. Покойная молилась редко и тихо, шёпотом, а последнее вот это – вслух. И не видел никто, чтоб Аля крестилась. Ей говорили: «Что это ты, не постишься, не молишься и прочее?» Она только голову набок склонит и скажет: «Да и так хорошо ведь!» Все и привыкли. И про себя думали, может и вправду блаженная, зла-то никому от неё не было? Хотя сами жители в новый храм в село городское не ездили: далеко уж больно, ленились, и по старости. А церковка их, что на горе, стояла битая и без «головы» - разорили в известные времена...
     – …Алевтина-а!! Выдь скорее!..
     Кричали откуда-то, откуда она не понимала, потому что спала ещё. Трудно было выйти из сна, и глаза еле открывались. «Алевтина-а!!» Села на кровати, тряхнула головой: косица расплелась. Трёхцветная чёрно-бело-серая кошка в ногах даже не шевельнулась, только жёлтый глаз один приоткрыла. Ходики на стене 7 утра тикали. «Ой, проспала-то как!!»
     – Алевтина, да выдь же, что ты там оглохла, что ль?!
     Сон, в котором её окрики застали, держал, но о чём он, – не помнила. Кто-то был там, хороший или плохой, не поняла пока…
     – Иду, сейчас! – крикнула в окно и, накинув платок, вышла на крыльцо. Утро было солнечное, но по осеннему прохладное, и сон сразу ушёл. Курка Дася кудахтала видно уже давно, аж надрывалась. Несла мало и редко, а потому сообщала о событии на всю деревню. Подбежал Рыжик, виляя хвостом, лизнул в руку. Коза Валя подошла, рогами потёрлась, заблеяла: «есть хочу». За забором в сбившейся набок косынке причитала соседка:
     – Дед мой помирает, приходи!
     – Щас!
     Вернулась в дом, надела поверх рубашки толстую юбку и кофту, платок завязала, влезла в сапоги в сенях и побежала в соседский дом.
     …На кровати, в спальне, лежал дед Алёха. Из-под одеяла торчал только узкий сизый нос и клок жёлтых волос.
     – Вот, гляди. Целую ночь с ним сидела!
     Дед Алёха был мастер на все руки, но болел уже давно, а лечиться не хотел. Своим «лечением» пользовался – самогоном.
     – …кричал «помираю» да «прости», а потом говорит: «Не помру, пока причастие не приму от грехов своих! Собор нужен!» Заладил, как ошалелый, одно и тоже. Травку твою не пил неделю как уже… говорит, поздно! Своё-то зелье не поздно ему было?! Дурень!.. И где ж я ему священника теперь найду, да быстро чтоб! А он говорит: «К Алевтине иди, крестнице моей, она всё сделает!» И молчит с тех пор. Вот, я тебя и позвала!
     – Баба Наташа, а что ж я могу? И не знаю, что это – «при-счастие»… Чтобы он счастливый умер?
     – Ну да, вроде того… Да и не надо тебе! Ты в посёлок, в новый храм езжай. Старый-то сгорел. Говорят от того, что там тиятр сделали и кино показывали, весёлое... А в новом нет кина, службы только. Храм Воскресения называется. Ох ты, и сегодня – воскресенье… (Перекрестилась.) А в храме батюшка Володимир, священник. Только его проси, он там самый главный теперь, настоятель храма, – тараторила шёпотом Наталья. – Он же твою тётку-то и отпевал на похоронах! Мой за ним ездил! Да ты не помнишь ничего, что ль?!.. Лёша и могилку ей копал, а потом за батюшкой тем ездил второй раз, когда ты в беспамятство впала… Ой, Господи… Вот как оно… – Наталья губы сжала, посмотрела исподволь на Алевтину. Спохватилась: – В воскресенье позднюю литУргию служат, должна успеть. И скажи – срочно, а то помрёт ведь!.. – Тут баба Наталья наконец разрыдалась в голос. С мужем хоть и жила как все: от выпивки до выпивки, от скалки до ухвата, но вдовья доля кому мила? Да и любовь у них молодых была, говорили, большая…
     Алевтина задумалась.
     – Ну чего ты опять застыла?! Езжай, говорю, и привезёшь его сюда. Лит;ргию служат долго, может успеешь. Я тебе денег на автобус дам. И отплачу, ты не сомневайся… и свечи мне купи! – суетилась Наталья, вытирая слёзы фартуком. Но вдруг перестала и сказала тихо: «Очень буду тебе благодарна!» Взяла листок бумажки, написала: «На автобусе в посёлок до храма. Спросить отца Володимира. Соборавание нужно». Объяснила: «Это тоже, что причастие!» И перекрестилась.
     …До автобуса далеко. Хозяин единственной деревенской лошади с телегой спал после «субботы» как мёртвый. Рыжик увязался за Алевтиной и лаял; она велела ему домой идти, сторожить. Он потрусил обратно и всё оглядывался на неё. А она побежала через лес. Сумка с вещами для храма цеплялась за ветки. Вещи дала Наталья, свои и мужнины, которые он давно не носил, отощал, когда заболел: отдай, сказала, на церковные нужды, для бедных. Тропинки все знала, бежала напрямик, да так, что сердце выскакивало. Хорошо, осень сухая: листья жухлые да сучки под ногами хрустят, а то по грязи долго бы мучилась. С косогора вниз на дорогу, к столбу. У него остановка. А автобуса нет. И часов нет. Хоть плачь! Тогда платок с головы сорвала и давай крутить и кричать «а-а-а!». Из-за поворота машина выехала, грузовичок, остановилась. «Куда тебе?» «Да в посёлок, в храм, дело у меня!» Шофёр в усы ухмыльнулся, но подсадил. Через полчаса добрались.
                ***
     …Посёлок большой, будто город, и народу много. Года три назад её сюда возили – документы оформлять, но кроме конторы с чиновниками она ничего и не видела. Так что, считай, первый раз. Солнце расщедрилось к полудню, потеплело. Машины ездят туда-сюда, люди в разные стороны идут, не работают, что ли? Вот женщина в жёлтой шляпке, накрашенная, строгая – зырк глазами; мужчина на велосипеде чуть с ног не сбил, ругался; две цыганки пристали, но она посмотрела так, что отошли быстро. На площади магазины разные, рынок, толкотня, говорят что-то, а с кем – непонятно, и провода из ушей тянутся…
     … Храм был виден издали, поэтому дорогу не спрашивала. Небольшой, но красивый, белый весь, с золотыми куполами и крестами. Алевтина стояла и не решалась никак войти. Вдруг перед ней возник мальчик со стриженой головой и синими глазами. «Что же вы в храм не идёте, служба кончается!» – спросил он, глядя ей прямо в лицо. Потом пропал на минуту и возник опять: «Нет, не кончилась, идите!» «Да у меня дело… и вещи вот принесла, не знаю, кому отдать». Подошла молодая женщина, а с ней ещё двое детей – близнецы мальчик и девочка, тоже с такими абсолютно синими глазами. Улыбнулась: «Вы в храм после службы матушке Любе отдайте. Или просто на ступеньку положите, если хотите», – добавила она. «Говорят, здесь раньше театр был, и кино показывали, весёлое…» «Да и сейчас показывают, вон там!» Мальчик показал рукой на одноэтажное беленькое здание с маковкой над входом и золотым крестиком… Женщина смотрела, не понимая. «Да и сейчас показывают! – повторила она вслед за сыном. – На прошлой неделе про Сергия Радонежского было». Алевтина не поняла, но кивнула. «Мне надо Володимира найти, священника!» «Отца Владимира? Это наш батюшка, он настоятель храма, как раз сейчас служит! Строгий, но ко всем милостив. На исповеди не торопится, на вопросы отвечает… Вы идите, успеете, в храме он!»
     …Ступени полукруглыми дугами, уменьшаясь кверху, с двух сторон вели на крыльцо ко входу в церковь. Они были немного скользкие, из голубоватого мрамора в белую и чёрную крапинку, и идущему казалось, что под ногами небо... Алевтина осторожно поднялась, придержав подол юбки; что-то промелькнуло, картинка какая-то, вроде она идёт, а вроде не она… Над крыльцом колоколенка. Вошла через высокие двери. Внутри светло и просторно и видно, что всё новое: белые стены и белый купол с узкими высокими окошками, резной деревянный иконостас и киоты. Из окошек сверху лился свет, но светло было не от него – от стен, белого цвета, чистоты и опрятности, а свечи, горевшие у образов, света не прибавляли, просто огоньками светились. С купола на длинной тонкой цепи свисала ажурная металлическая люстра, на обручах в три яруса – лампочки в виде свечек, но днём их не зажигали. Откуда-то сзади и сверху пел хор. Алевтина повернула голову: с деревянного балкончика виднелись головы певчих; на балкон вела лестница, тоже такого светлого дерева и резная. Красиво. Людей в храме было немного. «Тёть, а где бог?» – Маленькая девочка с большими карими глазами дёргала за подол платья пожилую женщину. Девочка – это была она, это Аля сейчас вспомнила. И как тётка на неё зашикала, а вокруг люди обернулись, но Аля ничего не видела, кроме спин. В церкви было людно, темно и душно. Тётка крепко держала её за руку, а потом прошептала горячо в ухо: «Молчи, Бог везде!» – и встала на колени. Наверное это было в старом храме, который сгорел. Значит, не первый раз она здесь, вот как, а забыла…
     …Голос у батюшки густой и низкий – бас. Звуки разносились и наполняли всё пространство, но слов не разобрать. Вокруг ещё служащие и диакон, с голосом тонким, высоким. Люди крестились и кланялись. Когда батюшка кадил, все головы опустили и расступились. Алевтина тоже отступила, но смотрела прямо, на то, что батюшка делает, и какой он. И он, поравнявшись с ней, тоже посмотрел и на неё покадил отдельно. Потом все вместе пели «господи помилуй», а после те, кто на исповедь, сели на лавочку, в очередь. Женщина в бордовом застиранном платье и вязаном жакете крутила прядь волос, выбившуюся из-под серого платка. Спросила: «Пойдёшь исповедоваться?» Алевтина только пожала плечами: «Дело у меня». «Дело… Вот и у меня дел накопилось… я от них всё болею… мочи больше нет, вот пришла…» Замолчала. «У каждого свой путь и свои вопросы, – вдруг добавила она и заговорила, будто сама с собой. – Вроде и ответы все знаешь, что плохо, что хорошо: они ведь у нас внутри уже есть. А ходим, чтобы облегчиться от грехов. Они накапливаются, тяжело носить. Батюшка отпустит – и место как бы освобождается, легче становится. Потом опять. Исповедоваться надо всё время, а то тяжело жить… И ты обязательно иди!» Алевтина сидела и думала, какие у меня «грехи»? Не придумала и сказала опять: «У меня дело. Важное. Я перед вами пойду». Встала и пошла к священнику.
     …Отец Владимир только что закончил с мужчиной, который всё не уходил, кланялся, пятясь задом, и Алевтина никак не могла его обойти. Когда подошла, спросил: «Здорова?» «Что?.. Да, здорова! Но я не на исповедАние. У меня дело важное, Наталья послала», – сказала Алевтина и протянула бумажку. Священник читал, поглаживая чёрную с сединой бороду. «Муж её помирает. Дед Алёха. Сказала, вы его знаете. Он хочет перед смертью про грехи рассказать, и ещё, всё, что надо, чтоб сделали. Вот, видите, написано: соборавание!» Отец Владимир стал серьёзным и спросил: «Где живёт?» «Да там же, где и я! В деревне Большая». «Да, помню… Это которая маленькая теперь стала?» – улыбнулся опять. Потом замолчал и всё теребил бороду, видно, думал. «Да что думать-то? Ехать надо! А то умрёт без собора, Наталья будет плакать! Она очень просила, и другие мне про вас говорили, что не отказываете!» «Да я и не отказываю. Просто не могу сегодня: тут венчание будет. Без меня нельзя!» «Ох, что же делать?..» Алевтина была в смятении. Потом придумала: «А Натальин муж без присчастия несчастливый умрёт, тоже нельзя!» – сказала она решительно. «Да, права ты! Но далеко это… И машина у меня в ремонте…» «Зачем машина? Я пешком пришла, а потом на грузовике доехала. А можно на автобусе!» – Девушка была непреклонна. «Пешком?!.. Ишь ты!.. Вот что. Не я поеду. С Божьей милостью другой иерей». «Какой другой?! Наталья велела, чтоб только вы!» «Я – не могу, – сказал отец Владимир теперь строго. – Поедет отец Илья, младший священник, сделает всё, как надо. Пусть твоя Наталья не беспокоится. Я его по делам отпустил в город, если не уехал ещё, – попрошу. А ты иди, посиди пока». Алевтина села на скамейку, где ждали своей очереди уже трое: та женщина в бордовом, бабушка в беленькой косынке и девушка в узких брюках и чёрных сапогах: положив ногу на ногу, она от нетерпения крутила высоким каблуком. Алевтина видела, как отец Владимир говорил что-то в трубку телефона, потом сам подошёл к ней. «Иди на улицу. Жди. С Богом!» – сказал он и перекрестил её.
     …На лавочке было удобно. Села отдохнуть, не заметила, как задремала, будто опять в тот свой сон окунулась и качалась там, как на облаке... Сколько дремала - не знала, но дремота вдруг заколыхалась, и сквозь облако мягко проникли слова: «Вы меня ждёте?..» Подняла голову. Перед ней стоял молодой высокий мужчина, и он тоже ей показался будто в облаке светлом и ярком. И весь горит – это прямо позади него солнце горело, а волосы золотятся, и бородка светлая, и глаза. И будто видела его уже где-то… Алевтина рукой от солнца прикрылась, зажмурилась, платок сполз на плечи, открыв волнистые пряди на пробор зачёсанные и в косу заплетённые, лицо милое. Потом встала девушка и сразу стала другая: глаза ясные и живые, сама прямая и смелая. «Наверное, вас. Мне отец Володимир сказал ждать отца Илью. Только вы на отца не похожи, он и сказал, что вы младший!..» Потом спохватилась: «Ой, простите, если вы сделаете то, что отец Володимир должен был, то хорошо!» Мужчина улыбнулся. «Тебя как звать?» «Алевтиной». «Иди к воротам, Алевтина, я скоро подъеду туда».
     Она побежала, потом вернулась: сумку-то с вещами забыла на скамейке! А тут звон – конец службе, – да какой! Такого и не слыхала никогда. Посмотрела вверх: на колокольне мужчина звонит, за верёвки дёргает. Радостный звон, сильный! Заслушалась, засмотрелась… Потом схватила сумку и к воротам, постояла – нет никого. Побежала обратно. Взлетела по ступенькам: в храме людей уже мало, но кто-то опоздал, свечи зажигает, молится. Стала кричать матушку Любу, на неё зашикали. Потом женщина откуда-то вышла в светлом переднике и косынке. «Я – Люба. Чего кричишь?» «Вещи вот, вам!» – Алевтина сунула ей в руку пакет и побежала обратно. У ворот теперь стояла машина, небольшая и видно не новая, недорогая. Дверца открылась, а там тот мужчина, отец Илья, только в чёрное одет. «Садись», – говорит. Села и поехали.
     Как из посёлка выехали, она стала дорогу показывать, а он её расспрашивал про деревню, про церковь их старую и забытую, про неё саму, про соседку с больным мужем. И поразился, как она говорит: ни слова лишнего, ни ухмылки, ни прибаутки, ни кокетства, ни смущения, всё ясно так и по-взрослому. А она и на дорогу успевала смотреть, чтоб не проехать, и не боялась совсем, что едут они быстро. Илья и про веру спросил, потому что не видел её раньше в храме на службе. Алевтина ответила серьёзно: «Верю ли? А вот это всё (она рукой повела вокруг), кто сотворил? Не само же появилось! Значит везде он, Бог. Так думаю. И тётя так говорила. Я благодарить его могу и дома, и в поле, и всюду. В деревне работы много, и надо всё хорошо делать. В храм люди ходят – это мне сегодня сказали, – чтоб легче жизнь была, у кого тяжёлая, вот и просят помиловать. А у меня – лёгкая. Поэтому не хожу и не прошу».
     В дом Натальи первая побежала; та сидела у постели мужа, качалась из стороны в сторону и тихо пела что-то. Услышала, как дверь стукнула, обернулась. Увидев на пороге Алевтину, а за ней батюшку, встрепенулась, вскочила и в ноги ему кинулась. Илья поднял её; дверь в спальню открыта, прошёл к постели. «Тёзка мой, значит…» Женщины переглянулись. Объяснил: «Матушка меня Алексеем назвала, а сан принял как Илья уже». Дед Алёха лежал вытянувшись, глаза закрыты, а нос по-прежнему торчал, только побелел теперь. Отец Илья взял из сумки, что ему надо было, и посмотрел на Наталью. Та сообразила и зашептала: «Ты иди, Аля, спасибо тебе потом скажу, тут одни мы должны быть». Алевтина постояла, потом подошла к кровати и сказала: «Жалко, дед, что умираешь... Ты добрый и помогал всегда. Я тебя вспоминать буду. И пусть тебе будет счастие!»
     …Дома присела на стул и тут поняла, как устала. Во рту сухо. Зачерпнула ковшом из ведра, выпила студёную колодезную залпом и ещё лицо умыла. Посмотрела в окошко: тихо у Натальи, и окна занавешены. Вышла, курке пшена насыпала и яичко взяла. Козу Валю погладила, дала морковку в рот, выпустила в калитку: «Иди сама, да приходи сразу, потом погуляем». Рыжику воды подлила, хлеба с кашей накрошила. Он всё ел. Вернулась в дом. Есть не хотела, только молока себе Валиного налила полкружки. Села на кровать незаправленную, потом на подушку приложилась, и всё, провалилась в сон…
     Проснулась, когда уж темнеть стало. Посмотрела за окно: там огонёк маленький. Значит, не спит Наталья. А на столе пятьсот рублей и кочанчик капусты. Деньги, что баба Наташа дала, в кармане остались. Взяла все и пошла к Наталье.
     ...В комнате две свечки горят у образов, в спаленке дед лежит покрытый белой простынкой до макушки, Наталья рядом, сгорбилась вся, но строгая, глаза закрыты. «Баба Наташа, я деньги вернуть пришла... За капусту спасибо. А свечи забыла купить…» Наталья оглянулась, потом повернулась обратно к кровати: «Батюшка свечи дал, много, слава тебе господи, а денег не взял ни за что…» «Я ваши на стол положу, мне тоже не надо». В доме тихо, только свечки потрескивают. Наталья заговорила: «Мой-то, как батюшка читать стал, глаза открыл и всё моргал, вместо слов-то… А после собора… и закрыл. Успели, значит. Потом батюшка пошёл церковь нашу смотреть на горку, да и к тебе заходил со мной, но ты спала... Сказал, послезавтра на похороны приедет, отпевать». «А ко мне зачем? И что дед… умер?.. В счастии?..» «Да, как батюшка всё сделал, так и скончался. Отошёл, значит, с миром. Одна я теперь… А к тебе зачем – не знаю». Помолчала. «Спасибо, Аля!» – и расплакалась.
                ***
     Церковь разрушена, а кладбище при ней осталось, на нём и хоронили. Все, кто в деревне жил, пришли, и отец Илья приехал. Гроб заказывать не пришлось: в сарае у Натальи стоял ящик большой и длинный, в него и положили, крест простой из двух палок сбитый поставили. Мыла и одевала мужа в последний путь Наталья сама. И пока шли до кладбища, да гроб на телеге везли, она не слезинки не проронила. А у могилы, что выкопали жители, как сумели, разрыдалась и причитать стала: «Это ж надо, мой-то, всё стучал в сарае, да стучал, я его ругаю, да ругаю, что ничего не делает, только стучит, а он во как, дом себе строил да крест мастерил, мне, мол, чтоб легче хоронить… дурак этакой! И всё соломой, соломой прикрывал, чтоб не смотрела!.. А что ж легче-то?!.. Смерть свою торопил, когда стучал, вот и помер!.. Ой, Лёшенька!!..»
     Машина отца Ильи стояла на дороге за забором Натальи. Он на поминки не остался. Только когда Алевтина проходила, окликнул её: «Хотел спросить ваше мнение. Церковь восстановить надо, она у вас особенная. Как восстановится, так и деревня будет опять… большая», – сказал он и улыбнулся. Алевтина удивилась, что на «вы» назвал. Подумала. «Я не знаю. Да и что моё мнение? Если так всем лучше, то пусть. Наверное, будет такая же красивая, как ваша. И звонить будет…» «Конечно! Вам понравится, и на службу ходить станете!» «Не знаю, – опять сказала. – Вы ж не для меня её строить собираетесь!» «Может, и для вас… Я приеду скоро, как выясню всё. До свиданья, спасибо вам!» И уехал.
     Девять дней помянули и своими делами занялись. Наталья постарела быстро, из дома почти не выходила и молилась всё: «Господи, помилуй меня грешную и Алёшеньку прости моего, чтоб в царствии твоём небесном был!» Алевтина к ней захаживала, помогала, а когда мимо кладбища ходила, - цветы поздние осенние на могилку клала, и тётке своей тоже. За её могилой всегда ухаживала, и за соседней тоже, «ничьей»... Через две недели вдруг машина красивая приехала, из неё люди вышли хорошо одетые и отец Илья в обычной одежде – в брюках и рубашке под курткой. К церкви пошли, на горку. Там всё смотрели, вокруг ходили, фотографировали и записывали что-то. Потом сели в машину и уехали. Илья не подошёл, а только помахал Алевтине рукой…
     На сороковой день у Натальи уже не было сил на стол собирать, и Алевтина всё сделала сама. Только без выпивки. Наталья запретила, памятуя, что мужа эта горькая сгубила. Люди поворчали, но потом успокоились: вкусные были у Алевтины пироги, а запивали квасом. Когда заканчивали, вдруг мотор послышался – в деревню отец Илья приехал, в рясе одетый. В дом зашёл, помянул и Алевтину вызвал. Пошли по дороге к церкви. На улице октябрь на исходе, а бабье лето только началось. Алевтине в одном платье, новом, что сама сшила к поминкам, жарко. Даже платок сняла. И весёлая такая идёт, платочком в руке машет, улыбается. «Хорошо, – говорит, – проводили деда Алёху, и ему там хорошо. И природе хорошо как: в тепле, красоте и в счастии!» Деревья вокруг раскрашены по-осеннему, разноцветной листвой радуют... «Я приехал сообщить про церковь вашу, что решили. И спросить вас хотел... – Отец Илья был серьёзный и задумчивый. – В общем, спонсоры денег на восстановление дают». «А кто это?» «Люди такие богатые, кто помочь хочет». «А-а.. хорошие люди, значит». Отец Илья усмехнулся. «Может быть… Но я вдруг подумал, что вся ваша жизнь здесь изменится, и я этого хотел, но теперь не знаю… Стройка будет, шум, рабочие, я правда, тоже буду помогать… Я реставратором работал до принятия сана». – Алевтина не поняла, но переспросить не успела. – «Да и потом всё изменится… Они ведь землю просят им отдать и деревню вашу». «Как это?.. Отдать… А нам куда?» «Что-то обещают, переселить вас в посёлок, а тут коттеджи построят… дома такие, дорогие, в 2-3 этажа». Алевтина смотрела на него широко раскрытыми глазами и не могла ничего сказать. Он тоже молчал, опустив голову, они остановились. «Землю нельзя отдать, она для всех одна, матушка наша», – тихо вдруг произнесла Алевтина. Отец Илья посмотрел на неё долго, потом сказал: «Вы простите меня, я что-нибудь придумаю. Прощайте!» И быстро пошёл вниз к машине. Алевтина проводила его взглядом и смотрела, как машина развернулась и поехала, подрагивая на кочках и заваливаясь в ямы, будто всё равно ей было, как ехать, будто сердилась или расстроилась… Наконец, скрылась вдалеке, а пыль деревенской дороги ещё оседала, взбитая колёсами…
                ***
     Осень с поздним бабьим летом, а потом с дождями и непогодой, как водится, то радовала, то ворчала, тоску нагоняя и забот прибавляя. Но тосковать в деревне некогда. Чтоб к холодам подготовиться, надо много чего сделать. Вот и Алевтина – хлопотала, заготавливала, заботилась, а теперь и на два дома: баба Наташа её к себе звала жить, но Аля не захотела. Так и бегала туда-сюда. А про то, что отец Илья рассказал, – думала, и соседке пересказала. Та поохала, а потом махнула рукой: «Да пусть! Мне-то уж всё равно. Время не остановишь – новые люди, новые порядки. Они теперь кругом, спонсеры эти. А я не доживу, слава Богу!»
     Зима пришла тихо, незаметно как-то, белая и мягкая. Всю грязь осеннюю покрыла снежком да ледком. Лес обновила, сосны, ели в серебряные шубки оделись. Так и застыли. Коза Валя и курка Дася жили теперь в сенях. Аля для них там место обустраивала на зиму каждый год. Рыжик, когда замерзал в конуре, что ему дед Алёха покойный сделал, тоже прибегал у печки погреться, с кошкой рядышком. Пёс ладил со всеми, охранял всех и был предан хозяйке до кончика хвоста, потому как она жизнь ему спасла. Алевтина тогда девочкой была, шесть лет всего. Щенок рыжий по деревне бегал: хвост бубликом, весёлый такой и ничей. Подружились. Проезжали как-то мужики на грузовике собак ловить. Увидали и звать стали. Он к ним пушистым комочком скатился, бубликом своим крутит. Но потом почуял что-то и отбегать стал. Мужики за ружьё, он залаял, Аля услышала, побежала. И вовремя. Встала между ними, Рыжику кричит «убегай, убегай!», а тот вертится, тявкает, прыгает. Мужики орут по матери: «Уходи, девка, пристрелим!» Она не боится: «Уезжайте, не отдам, собака моя!» Плюнули, слово крепкое сказали и уехали. Тётка как узнала, что Аля сделала, ругалась очень, потому что испугалась. Могли ж стрельнуть, и попали бы, только в кого… Аля сидела на кровати, слушала, как тётка бранит, и тресло её всю, так переволновалась. Тётка поняла, что накричала лишку, травкой стала отпаивать, потом молочком тёплым. Полдня пролежала Алевтина, а Рыжик с ней, около постели: тётка не посмела выгнать. С тех пор не расставались.
     …Алевтина зиму любила. В лес ходила шишки собирать для растопки, валежник и прочее, и Рыжик с ней всегда бегал, белок гонял. Красота в лесу сказочная! Аля любовалась, снежок с веток стряхивала и вверх подбрасывала, смотрела, как он на солнце серебряными искрами вспыхивает. ЧУдно! Домой приходила румяная, бодрая. На Новый год у забора бабу снежную слепила, чтоб Наталье веселей. Еловых веток принесла, себе и соседке - украсили, как могли; куранты по телевизору посмотрели и чайку попили с пирожком. Алевтина веселилась и пела, а напевы у неё особенные выходили, про то, что чувствовала. Голос чистый, ровный, высокий - заслушаешься! А если просили какую-нибудь песню знакомую спеть, тогда отказывалась. Не знала их.
     А с утра дверь не открывается, пока снег не отгребёшь. Потом дорожку надо протаптывать и чистить, воду из колодца нести. Колодец за ночь морозную - как дед старый: снеговой шапкой накрыт, ледяные обода по краям, и сосульки свисают. Варежка к ручке примерзает - не отдерёшь, цепь тоже на воротке замёрзла, не раскрутишь сразу, и вокруг ледок – только держись! Ведро звенит звонко, а наверх с водицей чистой, студёной нехотя поднимается. Алевтина воду переливала и кланялась всегда колодцу, спасибо говорила, потом ведро в руке несла – коромысло не любила.
     …Зимние вечера долгие. За окном тихо, лунный свет льётся на всю округу, лес вдалеке как в сказке блестит. Или заметёт сильно, да по нескольку дней, темно и не видно ничего, только вьюга свистит. А в печке полешки потрескивают, тепло. Алевтина ходила к соседке греться: дров маловато, ветки и хворост сгорают быстро. А у Натальи запас - дед Лёха постарался... Да и вдвоём веселей, хоть и лежала баба Наташа в постели часто: настроения совсем ни на что ни стало, оттого и ослабела. Но как-то раз заскучала совсем, Аля говорит: «Давайте я вам читать буду?» Книжки у Натальи были – разных советских писателей. Стали читать, и нередко под керосиновой лампой, потому что электричество в непогоду пропадало. В некоторых книжках, что непонятно было Алевтине, – Наталья объясняла, как могла, и было видно, что ей приятно это - поучить и жизнь прежнюю вспомнить. Потом попросила вдруг библию принести. Аля принесла и тоже читать стала: сначала Ветхий завет, из разных мест, чтоб не скучно. Тут Наталья не разбиралась и слушала поначалу молча, губы сжав, а иногда засыпала под чтение, похрапывая потихоньку, и Аля уходила к себе. А когда во вкус вошла, чтение останавливать стала, переспрашивать: что, кто, зачем, с одобрением или наоборот. И чем больше Алевтина читала, тем больше та удивлялась, охала да ахала. Потом садиться стала в кровати и даже про немощь свою и печаль забыла. Из Псалтыря повторяла вслух, громко и с комментариями: «Зачем мятутся народы, и племена помышляют тщетное? - Да, вот зачем?! Что неймётся-то всем?!» Или: «… исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены. И душа моя сильно потрясена. Каждую ночь омываю слезами моими постель мою…» Тут Наталья начинала плакать и мужа вспоминать. Тогда Аля Притчи читала. Притчи нравились. Но понимала тоже не всё: «Ибо кого любит Господь, того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну своему. - Это смотря как наказывать! Меня в юности вон папка-то крапивой хлестал, когда к Алёшке бегала. А Алёшку Господь забрал теперь. От большой любви, что ли, ко мне?!..» И опять плакать. После вдруг говорит: «Не могу больше это безобразие терпеть! Пишут одно, а делают другое. Всех убивают, ни с кем в мире жить не хотят. Что за люди, и что за бог такой?! Всё, говорит, моё да ваше, а другие все враги. А те тоже хороши. Войны всё время, жадность, страх, а добра мало. Не нравится мне. Наш бог лучше!..» «Баба Наташа, это же как история! Люди всегда так жили. А Бог – он один, только каждый народ его своим называет!» «Мне такая история не нужна! Будем теперь географию читать!»
     …Февраль злой, суровый, холод сильный и ветер принёс: метёт, кружит-ворожит, дороги – не проехать, не пройти. Пенсию за два месяца в начале декабря привозили, а тратить и не на что. Лавка по бездорожью не приезжает, на всём экономия пошла. И география почти дочитана. Трудно, одиноко, суровая зима выдалась… В один вечер не дождалась Наталья Алевтину, забеспокоилась, кое-как встала. В окошке напротив слабый огонёк: то потухнет, то загорится. Может, заболела, Аленька-то? Кряхтя, влезла в валенки, тулуп мужнин надела, платок пуховый, клюшку взяла, перекрестилась и во двор. Вьюга поутихла, но тропинка еле видна, заметённая. Кричать пробовала, да куда там! Хриплым-то голосом, да в закрытую избу: звуки все снег и ветер глушит. Поплелась, проваливаясь и оступаясь, молясь и ругаясь. Клюшкой в дверь постучала – не открывает, только Рыжик залаял. Прошла через сени – темно, на курку чуть не наступила, та закудахтала, за козу спряталась… В комнате тоже темно. Алевтина сидит перед лампадкой серьёзная, крутит что-то. «Аленька, не заболела ты?» Молчит Алевтина. «Может нужда какая, скажи!» Молчит. Потом говорит: «Лампадка гаснет, фитилёк хочу поменять…» «Может маслица мало?» «Не мало…» «Ну, завтра загорится, а ты иди ко мне, почитаем, чего грустить-то попусту? Это от ветра наверное». «Ветер-то за окном… – Замолчала... – Знак это. Отцу Илье плохо. Беды у него, не получается что-то…» Наталья так и села. Руками водит, не знает, что сказать… Потом вскинулась, встала, клюкой трясёт: «Ты чего, девка, откуда знать можешь?! Ясновидица наша! Если не получается про то, что он тебе говорил, так нам-то что? Да и что получиться-то должно?! Выкинь это всё из головы, а то не дай бог, опять сляжешь! Разберутся там сами, кто прав, кто виноват и без нас! И коли в посёлок переселят - так не всю жизнь же тебе здесь торчать на задворках!!» Алевтина повернула голову и так глянула, что Наталья осеклась и села. «Думаю про него, потому и знаю. Он помочь хочет… А отсюда не поеду никуда!» Сидели молча, в темноте: фитилёк вспыхивал и гас, вспыхивал и гас. Потом Наталья встала и говорит: «Вот что, раз думаешь и добра ему желаешь, то молись!» «Не знаю как…» Наталья подошла, из рук фитилёк, что Аля крутила, вынула, пальцы ей перстом сложила и её рукой и перекрестила: «Господи, помоги рабу твоему Алексею, который отец Илья теперь, сохрани его от всякого зла, дай ему помощь твою в правом деле, ну и здоров пусть будет! И ангела ещё, ангела-хранителя пошли. Аминь!.. Вот так молись!» Алевтина сидела молча, опустив руки со сложенными в перст пальцами. Потом сказала: «Ты иди, баба Наташа, я сама. Дойдёшь или помочь?» «Дойду, дойду, дочка, а ты помолись и ложись. Утром приходи. Обязательно приходи, чтоб я видела, что ты здоровая. Ну и мне кое-что поможешь. Как же я без тебя?!..» И Наталья тихонько вышла, а дома в постели всё смотрела в окно на Алино окошко, спать не могла, а в окошке огонёк горел, ровно и спокойно. Вздохнула Наталья, перекрестилась, «слава тебе, господи» сказала и заснула…
                ***
     За тёмной ночкой – утро, за бедами – радость, за холодом – тепло. Всё начало имеет и конец. И год за годом так: время круги свои разводит, будто в воде от камня брошенного… Вот и в деревню Большую весна с солнышком заглядывать стали. Небо расчистилось, ручьи побежали, а зима не уходит, нет-нет, да и запорошит, нахмурит всё. Но пора пришла другая, уступай дорогу! Алевтина из лесу подснежников принесла, себе и Наталье. Снова весёлая, хлопотливая стала. А хлопоты тоже новые: землю расчищать, готовить к посадкам, чтоб задышала она и теплом живым наполнилась. И вот он – почтальон с пенсиями и газетами на лыжах, только по липкому снежку и распутице весенней не пройдёшь. Снял у деревни – и наперевес. Все из избушек своих повыскочили: первый человек с большой земли! И каждый его «уважил», так, что обратно идти уже не мог. Заснул у кого-то в доме. А через две недели и лавка на колёсах приехала - тут вообще праздник. Все накупили добра себе, чего надо и чего не надо, впрок и от радости.
     …Земля от снега освободилась почти вся, и Пасха подходит, люди готовятся. Алевтина на горку ходит, на кладбище церковное, могилки в порядок приводит, вербой украшает. Потом сидит там на скамейке, вниз глядит, на дорогу. Думает, ждёт. Но никто не едет. А дома дел полно: избу вымыть, одёжку стирать, на солнышке сушить, двор чистить-убирать. Так и закрутилась и уже не думала.
     …К полудню разморило, наработалась и на крылечке присела, глаза закрыла, голову на перила склонила. И опять:
     – Алевтина!
     Это баба Наташа. К весне она тоже поздоровела, бодрее стала, и уже сама ходит и хозяйничает понемногу. На крыльце своём стоит и кричит:
     – Заснула, что ль? Иди ко мне быстро, дело есть!
     Алевтина руки о передник вытерла и пошла.
     В горнице за столом сидел отец Илья. Только был он без бороды и в простой обычной одежде. Когда она вошла, он встал.
     – Вот, Аля, счастье какое, счастье тебе, дочка: Илья сватать пришёл! РукИ просить. – Наталья села за стол, на котором стояли чашки и самовар, в вазочках печенье и повидло грушевое, по её натальиному рецепту сваренное. В переднике новом, что Аля сшила, сидела раскрасневшаяся и возбуждённая. – Тебе ж восемнадцать скоро?
     – РукИ?..
     Алевтина смотрела на отца Илью и не узнавала в нём того батюшку…
     – Замуж! Замуж зовёт! Ко мне пришёл, поскольку ты сирота, а я не чужая тебе… – Тут баба Наташа платочком глаза утёрла быстро и снова сказала:
     – Только он, видишь, не батюшка боле. Опять Алексеем стал. Давай, я выйду, а вы тут поговорите…
     – Нет, баба Наташа, мы сами выйдем, а ты оставайся. Твой дом.
     Они вышли. И пошли, не сговариваясь, молча, на горку, к церкви опять. Алевтина впереди шла.
     Там наверху у могилок встали.
     – Я Вам сейчас расскажу всё. Раньше приехать не мог. Было трудно дела решить. А без решения и ехать незачем было.
     – Я знаю…
     – За меня отец Владимир хлопотал. К епископу писал, ездил. Добился, сняли с меня сан, теперь жениться могу. А иначе нельзя было. – Помолчал. – Я в городе на реставратора сначала учился, как говорил… ну это когда старые вещи культурного значения обновляют так, чтоб были они как новые… Потом увлёкся иконописью, в мастерской работал, богословие стал изучать и в храме прислуживал... А в семинарию поступил на пастырское отделение: служить решил, чтоб людям Божье слово нести… Очень искренне всем занимался. Заметили меня, что ли… И несмотря на то, что холост был, по окончании рукоположили в иереи – священником значит. Потому что не хватает их здесь в области. Жениться до этого не успел, больше наукой интересовался, да и не встретил такую, чтобы… У нас до 30-ти лет только можно, а когда служишь, – уже нельзя. Все и торопятся, чтобы сан получить. Потом разводы и всякое случается, если поторопились… А это грех: союз ведь перед Богом, на всю жизнь. Но по правилам служба – главнее, Господу нашему служим... – Алевтина слушала молча. Замолчал и он опять. – Я тоже раньше так думал, потому что хотел всё честно и… чисто. Особенную ждал, не нашёл. И решил уж, что и не женюсь никогда, поэтому и сан принял. Да и прослужил я всего год один! А Бог сам меня к ней привёл. Получается, что всё верно было в моей жизни, по Его воле и милости и для блага мне. И для счастья… – Илья заволновался, отвернулся, стал креститься и молитву читать. Успокоился и продолжал. – Но в жизни для нас всё испытание. И сама жизнь – испытание. И выбор… Я думал и выбрал. Прошение подал. Отказали. С отцом Владимиром много говорили. Он тогда сам поехал к архиерею в город. Ждали всю зиму. И вот – не священник я больше. Простой мирянин. И зовут меня опять – Алексеем. – Улыбнулся, потом спохватился: – А Вы можете звать, как хотите! Простите, я всё говорю, говорю… А Вы? Вы согласны?..
     Алевтина слушала «исповедь» своего неожиданного жениха и молчала. Потом сказала:
     – Вы обещали решить вопрос с нашей церковью и деревней.
     – Да, конечно, я и решил! Дал обет отцу Владимиру, и это было условием епископа. Буду сам её восстанавливать, благо умения есть. Как восстановим, то и священника может пришлют, приход будет. И если будет венчание… с Вами, то в ней тоже, наказ мне такой… А работа в церкви новой найдётся, благословят, дай Бог! - Помолчал. - Я с друзьями договорился. Они приедут скоро мне в помощь. Сильно храм пострадал, один не справлюсь. И о деревне не волнуйтесь, не тронут! Мы в мэрию, в администрацию городскую ходили. Во всяком случае, лет пять здесь будет всё по-прежнему. Нет, даже лучше: деревня ваша возродится, а не исчезнет, как другие. Люди будут селиться новые, дети рождаться – сейчас многие хотят на природе жить… Всё будет хорошо, желание большое есть – и помощь Божья будет!
     – Да... "Не силою крепок человек"…
     – Вы Библию знаете?!.. Вы умница, Алевтина. Учиться не хотите?
     Аля, будто не слыша его вопроса, продолжала:
     – …Что ж, это хорошо. А где вы жить будете? И деньги, наверное, нужны на работы эти. Где ж взять?
     – Я машину продал и квартиру в городе. А друзья на то и друзья, что помогут. Наталья Ивановна, соседка ваша, мне комнатку отдаёт. Ту, где её супруг жил… Что же Вы не отвечаете?..
     – Я поняла теперь, почему не слышала, как вы приехали...
     – Я на автобусе, потом пешком. Как Вы тогда…
Алевтина подошла к могилкам, стала поправлять что-то, вытирать. И у соседней, «ничьей», что без креста стояла с одной табличкой стёртой, цветы поправила.
     – Вы знаете, кто здесь похоронен?
     – Нет.
     – Я знаю теперь. И знаю, почему ухаживаете. Здесь матушка Ваша. Мне Наталья Ивановна сейчас сказала. И Вам расскажет…
Алевтина застыла, наклонясь, потом выпрямилась, отвернулась…
     – Я прошу вас. Не говорите больше. Мне и так трудно всё это сразу. Потом. Идите сейчас. Я приду…
     Не плакала Алевтина раньше почти никогда. А тут, как первый раз в жизни, из самого сердца. Илья не слышал, спустился вниз, как Алевтина велела…
     К Наталье в дом пришла умывшись и переодевшись. Без слёз, но и без радости. И Алексей здесь. На столе уже поболе поесть было: что Наталья поставила и что он привёз. Не ели, сидели и не двигались…
     – Баба Наташа, я при вас скажу. Потому что вы как родная. В первый раз, когда отца Илью увидала, – узнала, он снился мне. Но это я позже поняла. Сердце моё к нему тянется и заботится о нём. Как быть женой, – не знаю. Помню, читала: нехорошо быть человеку одному. Но мне всегда хорошо было. Люди вокруг хорошие. Учиться, как отец Илья предлагал, не хочу. Про всё, что вокруг меня, я понимаю. А большего не нужно. И знаю тоже, что без любви люди жить вместе не должны. И не только люди. И звери, и птицы, и даже растения рядом тогда, когда они любы друг другу. Да, отец Илья всё для нас сделал, и для меня: не священник больше. Жертва немалая. Машину, квартиру продал. – Тут она поклонилась ему низко. – Но сказал, что служение Богу выше семьи. Это у них в правилах так. Но я с этим не согласна. И правило церковное неправильное. Разве ж это грех, когда человек Богу служит, людям помогает, но жену себе потом нашёл? А не разрешают. Он же нашёл по любви? Это разве Богу грех?.. И условие ему поставили, будто он что-то нехорошее сделал. Он слушается. И правильно. Раз обещал – сделай. Ну, вот сердце своё пусть ещё послушает, а там видно будет… А в работах и я помогу, чем смогу, люди ведь приедут специально, красоту наводить!
     В горнице тишина, кот прыгнул на колени к Наталье, она его скинула. Сидела, вымолвить ничего не могла.
     – …А если так просто он службу бросил, которая не каждому даётся, а ему доверили: людям помогать и поддерживать, – я же видела в храме, зачем туда ходят! – то что это, платок разве? Надел – скинул? Что если также и со мной? Вдруг это просто хотение было?.. Вот как Валя моя, рогами потрётся и блеет: есть давай! Мечется он, найти себя не может. А передумает?.. Тяжко жить нам будет вдвоём!
     – …И у меня тоже условие. Про маму расскажИте. Когда сможете, приходите, пожалуйста. И надо ей могилу как следует сделать. И как у всех: крест или камень какой с надписью.
     – Её не отпевали… – еле выговорила Наталья.
     – И что ж? Опять не по правилам?! Значит, надо отпеть, как тётю мою, как мужа вашего!..
     И вышла.
     Кот опять к Наталье на колени прыгнул и урчал на всю комнату, а она его гладила, как заведённая. Илья молчал, опустив голову.
     – Права она. Не верит мне.
Сидели так, сидели…
     – …Всегда упрямая была… Но силы такой, да у молодой, чтоб на чувства свои наступать, ни у кого такой нет… И правды. Золотая девка!.. Ты отдыхай тут, поешь, в комнатке обустраивайся. Я пойду, дел много в огороде...  потом к ней… Может уговорим её? Счастье-то не каждый день в окно стучит! А теперь оно и от тебя зависит… Ну, отдыхай!..

                ***
     Друзья Алексея приехали вскоре после Пасхи, поставили палатки на горке. Местные сначала ходили поглазеть, потом помогать стали и покушать несли. Работа началась. Каменный фундамент и алтарь к счастью сохранились, укрепить только надо было. А сверху решили отстроить заново: реставрировать деревянные стены уже было нельзя. Церковь хоть и маленькая, а восстановить непросто. Иконостас, маковку с крестом и колокол заказали в городе. И утварь разную.
     Алевтина тоже стала ходить, но не сразу. После рассказа Натальи про матушку долго отойти не могла. Всё делала молча, говорить ни с кем не хотела. Алексей старался изо всех сил: ездил за отцом Владимиром, уговорил – отпели матушку, крест поставили. Он сам сделал, и камень красивый привёз, на нём выбил имя и даты. Да, история матери её была печальна. Красавица и певунья, шестнадцати лет убежала она в город, от тоски деревенской и от деда старого - тоже сиротой росла. Три года ни слуху, ни духу. Потом, как водится, заявилась поздним осенним вечером с ребёночком на руках… Тощая, злая, голодная… А дом свой пуст стоит: уехал дед в город искать её, да и сгинул там... Она – к тётке-ворожее, травнице постучала. Та принять не хотела: срам-то какой! Но сама бездетная, на личико девочки поглядела и не выгнала. Молодая мамочка про отца ребёнка молчала: где любовь свою оставила – туда дороги обратной нет. И жизни без любви нет, и дочка не в радость. Кричала по ночам, проклинала: любовь, жизнь, бога… Не ела ничего и травЫ, что тётка делала, не пила, выливала и хохотала, плача. Прожила не долго, от тоски и слабости заболела и отошла за неделю. Похоронили тихо, без отпевания… Если б не соседи - Алёха да Наталья, их тоже бог детьми обделил, – травница бы и не справилась ни с чем. Она пожилая уже была, но наворожила и впрямь сильно, так, что малышку-сироту оставила. И никто не беспокоил, будто дом крУгом заговоренным обнесён был. Только запрет наложила на эту «историю». Все и молчали.
     …За два месяца церковка понемногу новыми стенами обрастать стала, вся в лесах, как в кружевах стояла, кверху сужалась пирамидкой, но в шатре проём ещё не закрыт: круглое окно в небо смотрит, ждёт, когда главой покроют, с маковкой и крестом. Над входом – звонница башенкой, уже покрыта, с крестом деревянным. Решили – храм-часовня будет, только благословение нужно. Церковь-то небольшая, и приход невелик. Ну а приживётся, – там и видно будет, как и что назвать и что достроить. А пока люди вокруг присматривались и внутрь заходили, а внутри доски, мешки с цементом, штукатуркой, банки с краской, лопаты и прочее, но иконы две уже висели. Солнечный свет падал прямо с неба, и внутри было светло и радостно. И как-то понемногу люди на вечернюю собираться стали. Это когда иконостас привезли, и Алексей с друзьями его резьбой украсил. Свои, деревенские, и местные окрест приходили, и родственники из посёлка приезжали. Посторонние тоже появлялись: группы туристов и журналистов, всё снимали и спрашивали. Алексей служить не мог, но помогал, а руководила «службой» Наталья Ивановна. Её старостой по приходу выбрали. Брали Евангелие, и она громко читала что-нибудь, и по молитвослову тоже: «Отче наш» и прочее. Петь пробовали на разные голоса, и эта разноголосица была хороша, потому как вместе и с настроением. Недолго самодеятельность держалась, как отец Владимир приехал поглядеть на стройку. Но люди не отступали: разве можно запретить молитву? Если от сердца да по потребности? Благословил.
     …В конце июля Алексей уехал в посёлок, потом приехал и несколько дней на работу не выходил. У Алевтины сердечко забеспокоилось, пошла проведать. А он вышел в горницу из спальни, радостный, на лице краска не смытая, улыбается. «Здоров я, – говорит, – не беспокойтесь, Аленька, скоро выйду!» И через два дня, 29-го числа утром ранним приходят они к ней с Натальей Ивановной чинные, во всё чистое одетые. В руках у Алексея что-то в полотенце завёрнуто. Раскрыл – а там иконы: одна большая, другая маленькая, а на них… Алевтина! Красивая, в белый плат окутана, в одной руке веточка зелёная, другая раскрыта, сама смотрит прямо,  и вся как живая! «Это, – говорит, – икона святой Алевтины, сегодня день её поминовения! И Ваш день, тоже! Батюшка Владимир благословил написать и в церковь нашу повесить. А маленькую я Вам, – поставьте, куда хотите!» «Смотри, Алюшка, он для тебя старался! Будет Алевтина теперь всегда в церкви нашей, через тебя ведь она и строится! Красота-то какая, погляди, красота!.. – волновалась Наталья. – И белый платок – это от чистоты её, и ты такая же, а ветка, веточка-то, как настоящая, ты ж людям травками помогаешь, правильно говорю, Алексей?..» «Веточка – это символ новой жизни, нового счастливого пути…» «Ну вот и я говорю, что хорошо будет! Как мой Лёха-то помер, так и началось всё… А вышло, что новый путь он нам открыл, царствие ему небесное!..» – перекрестилась Наталья. «И рука, рука-то раскрыта, как будто… я не знаю, как сказать…» – Наталья посмотрела на Алексея. «Рука всем мир и добро открывает, и благословляет всех…» «Добрая, видно, хорошая была девушка, невинно пострадала, наверное…» «Святая помогает жить в благочестии, в мире и любви, в семейных делах и защищает от опасностей, заботится о тех, у кого доброе сердце…» «Так у нашей-то, у ней такое, что добрее не бывает!» – воскликнула Наталья. Потом успокоилась и села на стул: «Вот, Алевтина, видишь, как ладно получается, и помощница вам в семье! Или ты всё думаешь?»
     Алевтина сидела молча. Во время их разговоров она держала в руках иконку и разглядывала, опустив голову.
     – А скоро-то, скоро, что будет?.. – Наталья встрепенулась. Алевтина подняла голову. – Да Ильин день!! Забыла, что ль? Друг за дружкой так почти и идут! Алексей-то у нас отец Илья был, помнишь? Это ж знак тебе, благая весть, что суженый он тебе, снился ведь, сама говорила! А после с вестью о храме нашем приехал, с жертвами и предложением руки! – не унималась Наталья. – И церковь наша – Благо-вещенская!
     – Она так всегда называлась: храм Благовещенья Богородицы. Я в архивах нашёл. Потом расскажу. Но пока храм-часовня будет, более не осилим.
     – И так хорошо, и не надо нам боле! Слыхала? И нечего думать. Всё как по писаному выходит. Решено, видно, там наверху было про вас! И ослушаться – нехорошо, грех! Да не молчи ты!
     Алевтина встала, низко поклонилась.
     – Спасибо, Алексей, за такой подарок. Я его не заслужила, потому как та девушка, имя которой ношу, страдала видно сильно, оттого и святая, а я без всякой святости такую милость получаю. А икона понравилась, красивая, добро и свет от неё. Поставлю к себе на комод.
     – Глупая! В красный угол ставь, за лампадкой!
     – Потом…
     – Тебя, годовалую, крестили в старом храме в посёлке как раз под этот день. Мой Лёха возил и крёстным записался. Была ты Аллой, а стала Алевтиной, вот! – наконец выговорила всё Наталья.
     – Вы идите, я позже подойду, как со своими делами управлюсь…
     – К полудню приходи, все там соберутся, и батюшка приедет! – крикнула Наталья уже с порога.
     Осветили и установили икону в церкви недостроенной со всеми правилами. Алевтина стояла раскрасневшаяся, глаз поднять не могла, стыдилась. Отец Владимир подвёл её, сказал: «Стыдиться нечего! У всех есть своя заступница, теперь и у тебя будет! Поможет в испытаниях, и решение принять… Проси и разговаривай с ней, когда захочешь. Но все святые люди от Господа нашего силу имеют, а не от себя!»
– Перекрестил и поцеловал её в лоб.
     На следующий день Марина Лазоревая зарницы да всполохи принесла. А там и  Илья пришёл: грозы и дожди. Всё хорошо земле, а то жарко, сухо было. В храме «послужили», пророку дань отдали; сверху капли большие, как алмазы с неба летели, но свечи не погасли. Ну и дома потом отпраздновали, как полагается: Ильин день всегда особо на деревне уважали!
     К сентябрю колокол и глава прибыли. Отец Владимир со служителями приехал – святить и службу первую провести. Подъёмный кран из посёлка прислали. Сколько народу сбежало поглядеть, да советы посоветовать, как поднимать! Шум и гам! Потом замолчали: батюшки всем руководили. Четверо колокол приняли, привязали как надо. А когда маковку с крестом золотым стали поднимать, – тишина наступила мёртвая. Аж дышать перестали. Только переговоры работников и слышны. Долго поднимали, долго крепили. Люди устали, на траву сели. И вот – засверкал крест над голубой маковкой, над шатром да над светлым свежесрубленным храмом как солнце в небе! И всё будто вверх стремится. А потом звон – тон высокий, колокол-то небольшой, – но молодой такой, радостный! И ну все кричать и радоваться, и с колокольным звоном такая музыка пошла – симфония! – а с горки видно далеко и широко, и слышно на всю округу окрест!.. Крестным ходом обошли, потом внутри отслужили.
     …А что Алевтина? Она икону свою полюбила и говорила с ней, как умела, а та будто отвечала. У матери на могилке засиживалась, у тётушки совета просила... И наконец сдалась. Видела терпение Алексея и уважение к себе. И любовь. А без неё невозможно ничего и сделать. Венчали их осенью, что испокон веков на деревне принято было, как раз через год после первой встречи.
    
      Хочется историю эту хорошо закончить. Только у жизни конца нет, она продолжается, с нами или без нас. Но мечтаем, чтоб хорошая была у всех. И у Алевтины с Алексеем. Ну а как они свою проживут – один бог знает…
     А пока – пусть будет им счастие!..

2020
Опубликована в авторском сборнике прозы "Весна придёт!.." издательства
"У Никитских ворот" в серии 101 прозаик XXI века.