Юность мушкетеров XIV де гермон видит призрачное

 Глава XIV
Де Гермон видит призрачное видение

Тем же вечером в обширной, хотя и невысокой зале старинной гостиницы, чьи стены из грубого камня помнили ещё времена Генриха IV, восседал никому не известный молодой человек. Он неторопливо потягивал «Шамбертен» — вино столь редкое, что даже хозяин заведения, видавший виды, невольно залюбовался игрой рубиновых бликов в стакане. Час клонился к ночи, и трактирщик с трудом сдерживал желание попросить гостя удалиться в свои покои — но один лишь взгляд на дворянина заставлял его прикусить язык. Незнакомец был изрядно пьян, однако держался с той опасной грацией, что присуща людям, привыкшим повелевать.

— Вина! — властно прогремел молодой человек, ударив кулаком по столу так, что встрепенулся звон опустевших бутылок.

Хозяин тяжело вздохнул, вытер руки о передник и поставил перед гостем новую бутылку. Он уже потерял счёт выпитому, но с первого взгляда оценил состоятельность незнакомца. Не каждый путник, остановившийся на ночлег, пусть даже благородного сословия, мог позволить себе столь изысканный наряд: колет из восточного велюра, шитый серебряной нитью, лиловую шляпу с плюмажем и бриллиантом вместо обычной бляшки, да ещё и шпагу с рукоятью из слоновой кости, небрежно брошенную на скамью. Но более всего внимание трактирщика привлёк туго набитый кошелёк, висевший на поясе дворянина и поблёскивавший в свете камина. «Экий богач», — мелькнуло в голове хозяина, и он поспешил поклониться чуть ниже обычного.
 
— Ах, сударь, чего вам не спится в столь поздний час? — сладко проговорила дочь хозяина, потягиваясь так, что её простое платье обрисовало стройную фигуру. — И сами бы выспались, и нам хоть немного покоя дали.
 
Гость поднял на девушку замутнённый взор, и в этом взгляде было что;то такое, отчего юная Мариторнес невольно отступила на шаг.
 
— Действительно, сударь, — не выдержал хозяин, — может, вам стоит вздремнуть? Ночь на дворе, а вы всё пьёте да пьёте…
 
Но гость словно не слышал его. Весь его взгляд был прикован к мадемуазель Мариторнес, которая, смутившись, оправила чепчик, пряча редкие рыжие волосы.
 
Девушка не блистала красотой: круглое лицо, серые глаза, острый, словно комариное жало, нос и слишком худая фигура. Но в пьяном воображении де Гермона (а это был именно он) она вдруг преобразилась. Вместо невзрачной трактирщицы он увидел прекрасную женщину, чья красота могла бы соперничать с Венерой: идеально овальное лицо, обрамлённое пышными рыжими кудрями, бледно;зелёные глаза, окаймлённые пушистыми ресницами, тонкий, чуть вздёрнутый нос, алые, словно лепестки тюльпана, губы и длинная лебединая шея. Она смотрела на него с улыбкой, от которой у графа защемило сердце.
 
— Что с вами, сударь? — взволнованно спросила девушка. — Вы так побледнели, словно увидели привидение!
 
Граф провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение, и вновь взглянул на Мариторнес. Реальный образ резко отличался от того видения, что явилось ему мгновение назад.
 
— Я… я действительно увидел призрак, — ответил он, не отрывая глаз от собеседницы, чьи губы беззвучно шептали молитву, а рука осеняла его крестовым знамением. — Сколько вам лет, мадемуазель?
 
— Мне? — удивилась Мариторнес. — Шестнадцать, сударь.
 
— Шестнадцать… — угрюмо повторил граф, и его пальцы судорожно сжали стакан. — Шестнадцать… И Маргарет было шестнадцать. У неё тоже были рыжие волосы, но глаза — зелёные, как весенняя листва. Она;то и сгубила беднягу Эмиля а за одно и его славного дядю…
 
Он залпом допил вино, обхватил виски руками и опустил отяжелевшую голову. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
 
— Вам плохо, сударь? — озабоченно спросил хозяин. — Может, вам лучше подняться к себе? Отдохнуть?
 
Де Гермон бросил на него такой взгляд, что трактирщик мгновенно умолк. Но спустя мгновение, осознав разумность совета, граф кивнул, допил остатки вина и удивительно твёрдой походкой направился к лестнице.
 
— Пойди проводи гостя, — велел хозяин дочери. — А то ещё оступится где;нибудь в темноте. Но только без глупостей, слышишь? И помни: этот господин — не простой путник, погляди, какой кошелёк у него на поясе!
 
— Хорошо, папочка, — послушно ответила та, поцеловала его в лоб и поспешила вслед за графом. — Погодите, сударь! — крикнула она ему вдогонку. — Там темно, я вам сейчас посвечу.
 
Ловко опередив графа, она поднявшись на третий этаж,  открыла дверь, которую граф оставил незапертой, поставила на стол закопчённый подсвечник и внимательно посмотрела на своего гостя. Увидев её, де Гермон внезапно вздрогнул: перед ним вновь возник ненавистный и в то же время притягательный образ женщины.
 
— Вы так похожи на Марго! — признался он, невольно отступая назад.
 
— А кто она? — с любопытством спросила девушка, грациозно склонив головку набок.
 
— Ужасная женщина, — мрачно ответил граф и устало опустил голову. — Которую я тщетно пытаюсь забыть.
 
— А она красива? — не унималась мадемуазель Мариторнес.
 
— Когда;то была… Впрочем, всё это уже не имеет значения.
 
— Может, я сумею её заменить? — кокетливо произнесла трактирщица и, приблизившись, обвила руками шею графа.
 
Её пальцы, ещё пахнущие тестом и корицей от вечерней выпечки, слегка коснулись его затылка, а дыхание, тёплое и чуть прерывистое, защекотало шею. Де Гермон на мгновение замер, поражённый этой неожиданной близостью.
 
— Что вы делаете, сударыня? — растерянно спросил граф, когда её губы коснулись его.
 
Он хотел отстраниться, но что;то — то ли хмель, то ли давняя тоска — удержало его на месте. Почувствовав её дыхание на своём лице, он на мгновение поддался искушению. Инстинктивно обнял её за талию, ощутив под пальцами грубоватую ткань льняного платья и лёгкую дрожь её тела. Притянул к себе ближе — так, что услышал, как участилось её сердцебиение, почти синхронно с его собственным.
 
Губы мадемуазель Мариторнес были тёплыми и мягкими, но в них не было той властной нежности, что когда;то сводила его с ума. Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти образ Маргарет: её дерзкий взгляд, смех, похожий на звон хрустальных бокалов, и тот особенный аромат жасмина, который она любила.
 
В воображении графа всё на мгновение сошлось: он снова был юным, влюблённым, счастливым... Перед внутренним взором всплыли картины минувших дней — прогулки по аллеям Авиньона, шёпот обещаний под сенью лип, её рука в его ладони… Забыв о горе и страданиях, он вспомнил ту, которую любил, и, мысленно представляя её, ласкал незнакомку.
 
Но стоило ему коснуться её волос, как всё мгновенно изменилось. Граф вздрогнул всем телом, точно сердце поразила стрела, но не с любовным восторгом, а с острой, пронзительной болью. Его глаза резко распахнулись, и реальность обрушилась на него, словно ледяной водопад.
 
Эти жидкие пряди, небрежно собранные под чепчик, не шли ни в какое сравнение с роскошными локонами Маргарет, в которых когда;то утопали его пальцы. Запах корицы и теста не мог заменить тонкий аромат жасмина. А робкое, почти детское прикосновение не могло сравниться с той страстью, что когда;то сжигала их обоих.
               
Граф отпрянул так резко, что едва не опрокинул стул. Его дыхание участилось, а в груди бушевала буря противоречивых чувств: сожаление, стыд, горечь и — самое главное — осознание того, что прошлое не вернуть. Он брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть не только прикосновение, но и краткий миг слабости, который позволил себе.
 
— Что случилось? — спросила дочь хозяина, всё ещё не оправившись от чувств, вызванных поцелуем. Её щёки пылали румянцем
 
Де Гермон отступил на еще один шаг, избегая её прикосновения. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались стыд, раздражение и глубокая тоска.
 
— Боюсь, вам будет лучше уйти, сударыня, — произнёс он жёстко.
 
На это дочь хозяина резко открыла глаза, ибо во время поцелуя она предпочла, чтобы они были закрыты, и с удивлением взглянула на того, кого она так смело обнимала.
 
— Но что случилось?  — повторила она. — Вы чего-то испугались, сударь? Если моего отца, так он уже спит.
 
 Граф де Гермон, уже более не в силах сдерживать охватившую его бурю, отвел взгляд от девушки и устремил его в бушующее пламя камина, словно ища в его танце ответ на терзавшие его вопросы. Обнаженная реальность, столь жестоко вторгшаяся в его мечты, оставила после себя лишь пепел разочарования. Он видел перед собой не богиню, а всего лишь юную трактирщицу, чья наивная смелость граничила с дерзостью.

«Она не Маргарет», — пронеслось в его сознании с той же неумолимой ясностью, с какой солнечный луч прорезает густой туман. И в этой простой констатации заключалась вся пропасть между его потерянным счастьем и этой случайной встречей. Он чувствовал себя обманутым, не только девушкой, но и собственным пьяным воображением, которое позволило ему так легко отринуть здравомыслие.
 
— Женщина, — произнёс он, и голос его, обретя прежнюю власть, звучал глухо и устало, — вы очень наивны. И… слишком молоды. Я не имею никаких намерений, кроме как провести ночь в покое. Уходите.
 
Мариторнес, пораженная переменой в его настроении, лишь с недоумением смотрела на него. Румянец, ещё недавно украшавший её щёки, сменился бледностью. Она, не привыкшая к такому холодному отказу, сделала шаг назад, чувствуя, как на сердце её поселяется неприятный холодок.
 
— Но… сударь, — начала было она, но граф безжалостно прервал её.
 
— Идите, — повторил он, не глядя на неё, его взгляд по-прежнему был прикован к огню. — И оставьте меня. Вашему отцу я заплатил сполна за кров и вино. И большего не желаю.
 
Девушка, в глазах которой мелькнули обида и разочарование, молча повернулась и, стараясь ступать как можно тише, покинула комнату. Дверь за ней закрылась беззвучно, словно оставляя графа наедине с его призраками в густой, непробудной темноте.
 
Де Гермон медленно возвратился к столу и тяжело опустился в резное дубовое кресло, словно вся тяжесть мира легла на его плечи. Он взглянул на недопитое вино в бокале — рубиновая жидкость мерцала в свете угасающей свечи, напоминая ему о любимой и несбывшихся клятвах. Отчаяние затопило его душу, горе сдавило сердце стальной хваткой, а разум затуманился, словно пеленой.
 
Внезапно, повинуясь порыву ярости и безысходности, он резким движением руки скинул со стола бутылку и бокал. Те с грохотом разбились о каменный пол, разлетаясь на сотни сверкающих осколков, а тёмное вино растеклось по половицам, подобно крови павшего воина. Не в силах больше сидеть, граф вскочил на ноги и зашагал по комнате, как загнанный зверь по клетке. Его длинная тень металась по стенам, то вытягиваясь во весь рост, то сжимаясь в комок, будто пыталась вырваться из плена.
 
Он остановился у камина, сжал пальцами мраморную каминную полку и уставился на угасающие угли. В их мерцающем свете ему чудились призраки прошлого: насмешливый взгляд Маргарет, её дерзкая улыбка, опьяняющий блеск её глаз и суровое выражение лица дядюшки, которого она и ее любовник убили в день свадьбы… Воспоминания нахлынули волной, давя на виски тупой, ноющей болью.
 
Во втором часу ночи, когда свеча превратилась в жалкий огарок и готова была вот;вот совершенно потухнуть, в комнату неслышно вошёл кто;то. Де Гермон даже не обернулся. Лишь когда дверь тихо скрипнула, он медленно оглянулся и увидел Томаса, стоявшего на пороге с новой свечой в руке. Слуга был одет в простой камзол, но держался с достоинством, подобающим верному слуге старинного рода.
 
— Почему ты не спишь? — глухо спросил он слугу. Голос графа звучал так, будто принадлежал не ему, а какому;то измученному, сломленному человеку, потерявшему всё.
 
— Я принёс вам свечу, ибо ваша почти что погасла, — тихо ответил Томас, осторожно ступая по полу, чтобы не наступить на осколки стекла. В его глазах читалась неподдельная тревога за господина, которого он знал ещё с детства.
 
Граф ничего не сказал и приблизился к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как прохлада немного отрезвляет его воспалённый разум. За окном простиралась ночная тьма, почти что сливаясь с хвойным леса. Где;то вдалеке прокричала сова, и этот одинокий крик эхом отозвался в его душе, словно голос судьбы.
 
Тем временем Томас заменил в подсвечнике огарок новой свечой, и комната наполнилась мягким, ровным светом. Пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая причудливые тени на стены и старинные гобелены. Слуга оглядел разгром — осколки стекла, тёмную лужицу вина, разбросанные вещи — и тяжело вздохнул.
 
— Может, вам помочь раздеться? — несмело предложил он, подходя ближе.
 
— Нет, — угрюмо возразил граф, не отрывая взгляда от ночного пейзажа. — Я лягу позже. Ложись;ка ты сам.
 
— Но вы опять не выспитесь! — Томас настаивал, и в его голосе звучала неподдельная тревога. — Вы же третьи сутки почти не смыкаете глаз! Вы же себя погубите…

Де Гермон горько усмехнулся — это была не улыбка, а скорее гримаса боли. Он провёл рукой по лицу,  подошёл к столу и  оперся на него, слегка покачиваясь.
 
— Я уже это сделал, Томас, уже сделал… — произнёс он едва слышно, и в этих словах прозвучала окончательность приговора, вынесенного самому себе. — И самое страшное, что я даже не помню, в какой момент это произошло. То ли тогда, когда поверил её словам, то ли когда позволил себе надеяться, то ли…
 
В этот момент граф издал приглушенный вскрик. Невыносимая боль пронзила сердце — резкая, жгучая, словно раскалённый клинок вонзился в грудь. Он инстинктивно схватился за грудь, пальцы судорожно впились в ткань камзола. Попытка опереться о стол оказалась тщетной – ноги подкосились.

— Ваше сиятельство! — в ужасе воскликнул Томас, бросаясь вперёд.

Его руки успели подхватить безвольно падающее тело графа. Опустившись вместе с ним на пол, он придал ему полулежащее положение и расстегнул несколько пуговиц на  блузе.

— Сударь… сударь, очнитесь! — дрожащим голосом повторял Томас, тряся его за плечи . — Прошу вас, откройте глаза!
 
Тяжелое дыхание вырывалось из груди Де Гермона. Его лицо стало землистым, а губы приобрели синеватый оттенок. Ресницы дрогнули, и на краткий миг он приоткрыл глаза, в которых плескался мутный, расфокусированный взгляд.

— Томас… — едва слышно прошептал граф, с трудом шевеля губами. — Не надо… не тревожься…
 
— Как не тревожиться?! — почти вскрикнул слуга. — Я сейчас позову врача!
 
— Нет, — с усилием произнёс де Гермон. — Никого не зови. Это… это пройдёт. Просто дай мне отдышаться.
 
Томас нерешительно замер, внимательно вглядываясь в лицо господина. Он видел, как тот борется с болью, стискивает зубы, а на виске отчётливо вырисовывалась тонкая синяя жилка. Слуга с величайшей осторожностью помог ему принять сидячее положение и отер влажный лоб господина батистовым платком.

— Вот так, ваше сиятельство, — тихо говорил он, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Дышите глубже. Сейчас станет легче. Помните, что говорил г-н Лакан? Отчаянье, переутомление, душевные терзание — всё сие пагубно воздействует на сердце. Вам потребен отдых, истинный отдых, ваше сиятельство.
 
Граф медленно кивнул, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Боль постепенно отступала, оставляя после себя лишь тупую, ноющую тяжесть в груди. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с силами.
 
— Ты прав, Томас, — произнёс он спустя минуту чуть более твёрдым голосом. — Мне действительно нужно отдохнуть. Видимо, я и правда слишком долго не давал себе передышки.
 
— Позвольте мне помочь вам раздеться и уложить в постель, — настойчиво предложил слуга. — Вы должны поспать хотя бы несколько часов.
 
Де Гермон не стал спорить. Силы окончательно покинули его, и сопротивляться больше не было ни смысла, ни возможности. Он позволил Томасу помочь ему подняться, снять камзол и сапоги, расстегнуть рубашку и довести до кровати. Уложив графа, слуга заботливо укрыл его тёплым одеялом, подложил под голову дополнительную подушку и сел рядом с ним на близ стоявший стул.

— Я буду с вами, г-н граф— сказал Томас.

— Благодарю, — тихо произнёс де Гермон, глядя на слугу с непривычной для него теплотой. — Ты всегда был рядом в самые тяжёлые минуты.

— И всегда буду, ваше сиятельство, — с искренней преданностью ответил Томас. — Спите спокойно. Я буду здесь.

Граф де Гермон погрузился в сон — неглубокий, тревожный, но всё же дарующий хоть какое;то забвение. Перед тем как окончательно провалиться в забытьё, он услышал, как Томас тихо переставил подсвечник на тумбочку, осторожно прикрыл окно, чтобы сквозняк не беспокоил спящего, и устроился в кресле у кровати, положив на колени потрёпанный молитвенник.

Так граф и Томас проспали до утра.

А утром Поклонившись де Гермону, он любезно попросил пройти в его келью, попутно распорядившись, что б монахи позаботились о лошадях и Томасе.

— Чем могу быть полезен? — спросил по дороге аббат.

— Я приехал от имени шевалье де Шарона, — ответил де Гермон. — Помните вы вызвали его из-под уз долговой тюрьмы?

— Конечно помню, сударь — ответил аббат. — Он мечтал стать мушкетером, и, возможно из-за этого желания попадал постоянно в какие-то неприятности.

— Сущая правда, — продолжал де Гермон. — так вот, он тоже не забыл вас и велел передать вам должок – те самые деньги, что вы заплатили за него судейским и вдобавок за то, что вы дали ему лошадь, одежду и что-то еще.

— Несчастный гордец. Я вовсе не в долг их ему отдавал, а насовсем, из милосердия.

— Не обижайтесь на него, святой отец, у него таков характер, не брать ничего даром. К тому же эти деньги отдает за него сам его величество король, который наслышан о вашем бескорыстном милосердии.

— О! Для меня эта честь, — сказал монах, приклонил свое колено, возвел свое лицо на небо и осенил себя знамением.

— Да берите же их, наконец.

С этими словами де Гермон вложил мешок с луидорами аббату в руку.

— Что ж, — сказал на это аббат, — я отдам их на пожертвование какого-нибудь храма.

— Как вам угодно, — промолвил граф.


И они зашагали вдоль аллеи. Так они брили в течении минуты, пока аббат не задал вопрос де Гермону.

— По всему видно вы хорошо знаете месье де Шарона. Как он там?

— На сколько я могу судить, недурно. Он стал гвардейцам роты дез Эссара не раз произвел впечатление на господина де Монтале, и в скором будущем, – я в этом уверен, –наденет мундир мушкетеров.

— О, как я за него рад, сударь. Скажите, быть может вам известна участь и других мушкетеров, господина д’Аваллона и Лафонтен?

— Конечно, сударь, оба эти кавалера – мои лучшие друзья, с которыми я почти что никогда не расстаюсь, от чего в нашей роте нас прозвали « неразлучными».

 — Так стало быть вы господин де Гермон, — наконец то догадался де Рамис, — о котором с таким уважением говорит д’Аваллон и которым без умолку может рассказывать Лафонтен. О как я счастлив вас видеть! Скажите, сударь, что я могу для вас сделать?

— Благодарю, святой отец, но вы и так для меня сделали слишком много.

— Я? — удивился монах.

 — Да, сударь. Вы сами не знаете о том, что спасли жизнь человека, идущего рядом с вами; и этот человек, который с той поры вас не встречал, хранит в своем сердце глубокую признательность… Вашу руку, святой отец!..

Аббат протянул руку молодому человеку, и, хотя де Рамис и пытался ее отдернуть, молодой человек почтительно поцеловал ее.

 — И все же, сударь, — проговорил монах, — что-то мне подсказывает, что у вас не спокойно на душе, вас что-то беспокоит, не так ли?

— Вы догадались, сударь, — продолжал де Гермон, — страшный грех лежит на моей совести и грызет мое сердце как червь.

— Должно быть вы хотите исповедоваться.

—  Нет, святой отец, исповеданьем мне не поможет. Множество раз я пытался исповедоваться перед святыми отцами, но тщетно, – душа моя по-прежнему страдает.

— Странно, — призадумался аббат подходя к своей кельи. — Ах, сударь, вот мы пришли. Надеюсь вы не откажите разделить со мной мою трапезу?

— Не откажусь.

— Прекрасно. Тогда прошу.

Брат Доминик проводил де Гермона в свою келью, где им подали чудеснейший завтрак – заливные цыплята, рис с изюмом и сушеные фрукты.

 — Угощайтесь, дорогой друг. Конечно моя кухня поскромнее, чем в каком-нибудь трактире, но что поделаешь, монастырское меню весьма воздержанно.

— Ну не скажите, дорогой аббат, таких ароматных цыплят я даже не ел у себя в замке.

— Благодарю вас, сударь, вы очень добры. Недавно вы говорили, что я имел честь спасти вам жизнь, однако сколько я не напрягаю память, мне не получается припомнить.

— Вы и не можете этого помнить, сударь, ибо я стоял в толпе, а вы находились у алтаря. В тот день вы говорили о той пустоте… не могу точно выразиться, но попробую, о не совместимой пустоте, которую создает вокруг себя человек, решивший умереть за долго до того времени, которое отпускает ему Провидение. Потом вы атаковали и разнесли в пух и прах все причины, которые могут толкнуть человека на самоубийство. Вы напомнили о страшных последствиях, кои ожидают грешников, решивших свести счеты с жизнью. И именно эти слова сдержали мой палец лежавший на курке пистолета.

— Но, что привело вас в такое отчаянье?

— Убийство, — глухо ответил провансалец, — проклятое убийство, перевернувшее всю мою жизнь.

— И кого же вы убили?

— Графиню де Крильон – мою жену.

— Боже мой, графиню де Крильон!  — воскликнул с ужасом аббат. — Уж не дочь ли великого полководца Крильона вы убили?

— Бог с вами, отец мой, у Луи де Крильона не было своих детей и этот титул и фамилия ей достались по ее мужу, то есть по мне.

— Значит вы являетесь родственником великого Крильона. Вы граф де Крильон?

— Да, я его племянник, но уже много лет не нашу этой фамилии, ибо считаю себя не достойным ее.   

— Но как случилось, что вы убили свою жену?

— Что ж, я расскажу вам, дорогой аббат, но с вашего позволенья поведу свой рассказ от начала.