Юность мушкетеров XVII де гермон видит призрачное

 Глава XVII
Де Гермон видит призрачное видение

Тем же вечером в обширной, хотя и невысокой зале старинной гостиницы, чьи стены из грубого камня помнили ещё времена Генриха IV, восседал никому не известный молодой человек. Он неторопливо потягивал «Шамбертен» — вино столь редкое, что даже хозяин заведения, видавший виды, невольно залюбовался игрой рубиновых бликов в стакане. Час клонился к ночи, и трактирщик с трудом сдерживал желание попросить гостя удалиться в свои покои — но один лишь взгляд на дворянина заставлял его прикусить язык. Незнакомец был изрядно пьян, однако держался с той опасной грацией, что присуща людям, привыкшим повелевать.

— Вина! — властно прогремел молодой человек, ударив кулаком по столу так, что встрепенулся звон опустевших бутылок.

Хозяин тяжело вздохнул, вытер руки о передник и поставил перед гостем новую бутылку. Он уже потерял счет выпитому, но с первого взгляда оценил состоятельность незнакомца. Не каждый путник, остановившийся на ночлег, пусть даже благородного сословия, мог позволить себе столь изысканный наряд: колет из восточного велюра, шитый серебряной нитью, лиловую шляпу с плюмажем и бриллиантом вместо обычной бляшки, да ещё и шпагу с рукоятью из слоновой кости, небрежно брошенную на скамью. Но более всего внимание трактирщика привлек туго набитый кошелек, висевший на поясе дворянина и поблескивавший в свете камина.

 «Экий богач», — мелькнуло в голове хозяина, и он поспешил поклониться чуть ниже обычного.
 
— Ах, сударь, чего вам не спится в столь поздний час? — сладко проговорила дочь хозяина, потягиваясь так, что ее простое платье обрисовало стройную фигуру. — И сами бы выспались, и нам хоть немного покоя дали.
 
Гость поднял на девушку замутненный взор, и в этом взгляде было что-то такое, отчего юная Мариторнес невольно отступила на шаг.
 
— Действительно, сударь, — не выдержал хозяин, — может, вам стоит вздремнуть? Ночь на дворе, а вы все пьете, да пьете…
 
Но гость словно не слышал его. Весь его взгляд был прикован к мадемуазель Мариторнес, которая, смутившись, оправила чепчик, пряча редкие рыжие волосы.
 
Девушка не блистала красотой: круглое лицо, серые глаза, острый, словно комариное жало, нос и слишком худая фигура. Но в пьяном воображении де Гермона (а это был именно он) она вдруг преобразилась. Вместо невзрачной трактирщицы он увидел прекрасную женщину, чья красота могла бы соперничать с Венерой: идеально овальное лицо, обрамленное пышными рыжими кудрями, бледно-зеленые глаза, окаймлённые пушистыми ресницами, тонкий, чуть вздернутый нос, алые, словно лепестки тюльпана, губы и длинная лебединая шея. Она смотрела на него с улыбкой, от которой у графа защемило сердце.
 
— Что с вами, сударь? — взволнованно спросила девушка. — Вы так побледнели, словно увидели привидение!
 
Граф провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение, и вновь взглянул на Мариторнес. Реальный образ резко отличался от того видения, что явилось ему мгновение назад.
 
— Я… я действительно увидел призрак, — ответил он, не отрывая глаз от собеседницы, чьи губы беззвучно шептали молитву, а рука осеняла его крестовым знамением. — Сколько вам лет, мадемуазель?
 
— Мне? — удивилась Мариторнес. — Шестнадцать, сударь.
 
— Шестнадцать… — угрюмо повторил граф, и его пальцы судорожно сжали стакан. — Шестнадцать… И Маргарет было шестнадцать. У нее тоже были рыжие волосы, но глаза — зеленые, как весенняя листва. Она-то и сгубила беднягу Эмиля, а заодно и его славного дядю…
 
Он залпом допил вино, обхватил виски руками и опустил отяжелевшую голову. В зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
 
— Вам плохо, сударь? — озабоченно спросил хозяин. — Может, вам лучше подняться к себе? Отдохнуть?
 
Де Гермон бросил на него такой взгляд, что трактирщик мгновенно умолк. Но спустя мгновение, осознав разумность совета, граф кивнул, допил остатки вина и удивительно твердой походкой направился к лестнице.
 
— Пойди проводи гостя, — велел хозяин дочери. — А то еще оступится где-нибудь в темноте. Но только без глупостей, слышишь? И помни: этот господин — не простой путник, погляди, какой кошелек у него на поясе!
 
— Хорошо, папочка, — послушно ответила та, поцеловала его в лоб и поспешила вслед за графом. — Погодите, сударь! — крикнула она ему вдогонку. — Там темно, я вам сейчас посвечу.
 
Ловко опередив графа, она поднялась на третий этаж, открыла дверь, которую тот оставил незапертой, поставила на стол закопченный подсвечник и внимательно посмотрела на своего гостя. Увидев ее в полумраке комнаты, де Гермон внезапно вздрогнул: перед ним вновь возник ненавистный и в то же время притягательный образ из прошлого.
 
— Вы так похожи на Марго! — признался он, невольно отступая назад.
 
— А кто она? — с любопытством спросила девушка, грациозно склонив головку набок.
 
— Ужасная женщина, — мрачно ответил граф и устало опустил голову. — Которую я тщетно пытаюсь забыть.
 
— А она красива? — не унималась мадемуазель Мариторнес.
 
— Когда-то была… Впрочем, все это уже не имеет значения.
 
— Может, я сумею ее заменить? — кокетливо произнесла трактирщица и, приблизившись, обвила руками шею графа.
 
Ее пальцы, еще пахнущие тестом и корицей от вечерней выпечки, слегка коснулись его затылка, а дыхание, теплое и чуть прерывистое, защекотало шею. Де Гермон на мгновение замер, пораженный этой неожиданной близостью.
 
— Что вы делаете, сударыня? — растерянно спросил граф, когда ее губы коснулись его.
 
Он вознамерился было отстраниться, но некая неведомая сила — то ли дурман хмеля, то ли застарелая, грызущая сердце тоска — приковала его к месту. Стоило ему ощутить на своей щеке ее горячее дыхание, как воля его дрогнула, уступая искушению. Он властно обнял ее за талию, ощутив под пальцами грубую фактуру льна и ту трепетную дрожь, что выдавала ее волнение. Притянув ее к себе, он услышал, как их сердца, словно два пленника, бьющиеся о прутья клетки, застучали в унисон.

Губы мадемуазель Мариторнес были мягки и податливы, но в этом поцелуе не было той властной, почти губительной нежности, что некогда сводила его с ума. Он зажмурился, силясь отогнать наваждение и воскресить в памяти образ Маргарет: ее дерзкий, бросающий вызов взгляд, смех, подобный переливам хрусталя, и тот тонкий, едва уловимый аромат жасмина, который преследовал его, словно призрак утраченного счастья.
 
В воображении графа все на мгновение сошлось: он снова был юным, влюблённым, счастливым... Перед внутренним взором всплыли картины минувших дней — прогулки по аллеям Авиньона, шепот обещаний под сенью лип, ее рука в его ладони… Забыв о горе и страданиях, он вспомнил ту, которую любил, и, мысленно представляя ее, ласкал незнакомку.
 
Но стоило ему коснуться ее волос, как все мгновенно изменилось. Граф вздрогнул всем телом, точно сердце поразила стрела, но не с любовным восторгом, а с острой, пронзительной болью. Его глаза резко распахнулись, и реальность обрушилась на него, словно ледяной водопад.
 
Эти жидкие пряди, небрежно собранные под чепчик, не шли ни в какое сравнение с роскошными локонами Маргарет, в которых когда-то утопали его пальцы. Запах корицы и теста не мог заменить тонкий аромат жасмина. А робкое, почти детское прикосновение не могло сравниться с той страстью, что когда-то сжигала их обоих.
               
Граф отпрянул так резко, что едва не опрокинул стул. Его дыхание участилось, а в груди бушевала буря противоречивых чувств: сожаление, стыд, горечь и — самое главное — осознание того, что прошлое не воротить. Он брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть не только прикосновение, но и краткий миг слабости, который позволил себе.
 
— Что случилось? — растерянно спросила дочь хозяина.
 
Де Гермон отступил еще на шаг, избегая ее взгляда. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались гордость, раздражение и глубокая, неизбывная тоска.
 
— Боюсь, вам будет лучше уйти, сударыня, — произнёс он жестко.
 
На это дочь хозяина резко открыла глаза, ибо во время поцелуя она предпочла, чтобы они были закрыты, и с удивлением взглянула на того, кого она так смело обнимала.
 
— Но что случилось?  — повторила она. — Вы чего-то испугались, сударь? Если моего отца, так он уже спит.
 
 Граф де Гермон, более не в силах сдерживать охватившую его бурю, отвел от девушки взгляд и устремил его на бушующее пламя камина, словно ища в танце огня ответ на терзавшие его вопросы. Обнаженная реальность, столь жестоко вторгшаяся в его грезы, оставила после себя лишь пепел разочарования. Он видел перед собой не богиню, а всего лишь юную трактирщицу, чья наивная смелость теперь казалась дерзостью.

«Она не Маргарет, и это очевидно», — пронеслось в его сознании с той же неумолимой ясностью, с какой солнечный луч прорезает густой туман. И в этой простой констатации заключалась вся пропасть между его потерянным счастьем и этой случайной встречей. Он чувствовал себя обманутым, не только девушкой, но и собственным пьяным воображением, которое позволило ему так легко отринуть здравомыслие.
 
— Уходите, — произнёс он, и голос его, обретя прежнюю власть, звучал глухо и устало, — Прошу вас...Уходите!
 
Мариторнес, пораженная переменой в его настроении, лишь с недоумением смотрела на него. Румянец, еще недавно украшавший ее щеки, сменился бледностью. Она, не привыкшая к такому холодному отказу, сделала шаг назад, чувствуя, как на сердце ее поселяется неприятный холодок.
 
— Но… сударь, — начала было она, но граф безжалостно прервал ее.
 
— Идите, — повторил он, не глядя на нее. Его взгляд по-прежнему был прикован к огню. — И оставьте меня. Вашему отцу я заплатил сполна за вино и покой. Так что прошу вас.
 
Девушка, в глазах которой мелькнули обида и разочарование, молча повернулась и, стараясь ступать как можно тише, покинула комнату. Дверь за ней закрылась беззвучно, словно оставляя графа наедине с его призраками в густой, непробудной темноте.
 
Де Гермон медленно возвратился к столу и тяжело опустился в резное дубовое кресло, словно вся тяжесть мира легла на его плечи. Он взглянул на недопитое вино в бокале — рубиновая жидкость мерцала в свете свечи, напоминая ему о любимой и несбывшихся клятвах. Отчаяние затопило его душу, горе сдавило сердце стальной хваткой, а разум затуманился, словно пеленой.
 
 Внезапно, повинуясь порыву ярости и безысходности, он резким движением руки скинул со стола бутылку и бокал. Те с грохотом разбились о каменный пол, разлетаясь на сотни сверкающих осколков, а тёмное вино растеклось по настилу, подобно крови павшего воина. Не в силах больше сидеть, граф вскочил на ноги и зашагал по комнате, как загнанный зверь по клетке. Его длинная тень металась по стенам, то вытягиваясь во весь рост, то сжимаясь в комок, будто пыталась вырваться из плена.
 
Он остановился у камина, сжал пальцами мраморную полку и уставился на угасающие угли. В их мерцающем свете ему чудились призраки прошлого: насмешливый взгляд Маргарет, её дерзкая улыбка, опьяняющий блеск её глаз и суровое выражение лица дядюшки, которого она и ее любовник убили в день свадьбы… Воспоминания нахлынули волной, давя на виски тупой, ноющей болью.
 
Во втором часу ночи, когда свеча превратилась в жалкий огарок и готова была вот-вот совершенно потухнуть, в комнату неслышно вошёл кто-то. Де Гермон даже не обернулся. Лишь когда дверь тихо скрипнула, он медленно оглянулся и увидел Томаса, стоявшего на пороге с новой свечой.

— Почему ты не спишь? — холодно спросил граф.
 
— Я принес вам свечу, ибо ваша почти что погасла, — тихо ответил слуга, осторожно ступая по полу, чтобы не наступить на осколки стекла. В его глазах читалась неподдельная тревога за господина, которого он знал ещё с детства.
 
Де Гермон  ничего не сказал и приблизился к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как прохлада немного отрезвляет его воспалённый разум. За окном простиралась ночная тьма, почти что сливаясь с хвойным леса. Где;то вдалеке прокричала сова, и этот одинокий крик эхом отозвался в его душе, словно голос судьбы.
 
Тем временем Томас заменил в подсвечнике огарок новой свечой, и комната наполнилась мягким, ровным светом. Пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая причудливые тени на стены и старинные гобелены. Слуга оглядел разгром — осколки стекла, тёмную лужицу вина, разбросанные вещи — и тяжело вздохнул.
 
— Может быть, вы позволите помочь вам раздеться? — несмело предложил Томас, делая шаг вперед.

— Нет, — угрюмо возрази де Гермон, не отрывая взгляда от темнеющего за окном ночного пейзажа. — Я лягу позже. Ступай к себе.

— Но вы снова останетесь без сна! — в голосе слуги прозвучала неподдельная тревога. — Ваше сиятельство, вы третьи сутки не смыкаете глаз. Вы же погубите себя…

Граф изобразил подобие улыбки, больше похожую на судорогу боли. Он провел рукой по побледневшему лицу, подошел к столу и оперся на него, тяжело дыша.
 
— Я уже это сделал, Томас, уже сделал… — произнёс он едва слышно, и в этих словах прозвучала окончательность приговора, вынесенного самому себе. — И самое страшное, что я даже не помню, в какой момент это произошло. То ли тогда, когда поверил её словам, то ли когда позволил себе надеяться на ее взаимную любовь, то ли…

 Сдавлено вскрикнув, граф ухватился за грудь, смежил глаза и стал заваливаться на стол.

— Ваше сиятельство! — с ужасом воскликнул Томас и метнулся вперед.

Он успел подхватить де Гермона в самый последний момент, когда его ноги подкосились и тот упал на колени. Обмякшим, неестественно тяжелым телом он повис на слуге. Томас охнул от неожиданного веса, но удержал хозяина, плавно опускаясь вместе с ним на пол.

— Ваше сиятельство! — воскликнул пораженный страхом слуга, тряся его за плечо. — Ваше сиятельство, ответьте же!

Граф на краткое мгновение разомкнул веки, явив мутный, подернутый пеленою взор.

— Успокойся, Томас… — сквозь сжатые зубы произнес де Гермон. — Не бойся за меня…

— Да как же не бояться, ваше сиятельство?! — продолжал слуга, и, дабы вернуть господину дыхание, принялся поспешно распускать шнуровку и пуговицы на его сорочке. — Ведь вы так бледны. Я сию же минуту кого-нибудь позову.

— Нет, — с видимым трудом выдохнул де Гермон, схватив его за рукав. — Никого не зови. Сейчас… отпустит…

— Ах, ваше сиятельство, ваше сиятельство, — сокрушался Томас, обтирая со лба графа капельки испарины. — Совсем вы себя не бережёте. Эдак мы с вами до аббата де Рамиса не доедем. Ну же, дышите, дышите ровнее. Вспомните, от чего предостерегал господин Лакан. Отчаяние, переутомление и душевные муки — все сие пагубно для вашего сердца. Вам потребен отдых, истинный отдых, ваше сиятельство.

Граф медленно кивнул, сделал несколько глубоких вдохов. Боль постепенно отступала, оставляя после себя лишь тупую, ноющую тяжесть в груди. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с силами.

— Ты прав, Томас, — произнес он. — Мне и в самом деле нужен покой. Иначе я боюсь, что поручение де Шарона так и останется невыполненным

— Позвольте мне помочь вам раздеться, ваше сиятельство, — настойчиво предложил слуга, бережно приподнимая хозяина. — Вы должны поспать хотя бы несколько часов.
 
Де Гермон не стал спорить. Силы окончательно оставили его, и сопротивляться больше не было ни смысла, ни возможности. Он оперся на плечо Томаса, позволил снять с себя тяжёлый камзол, ботфорты и довести до постели. Уложив графа, слуга заботливо укрыл его тёплым одеялом, поправил подушки и присел на стоявший подле стул.

— Я буду с вами, ваше сиятельство, — тихо промолвил Томас. 

— Нет, благодарю, — отозвался де Гермон, взглянув на слугу с непривычной для него теплотой. — Ступай-ка лучше к себе. Мне уже лучше, поверь.

— Нет, нет, ваше сиятельство, — с искренней преданностью ответил Томас. — С вашего позволения я побуду здесь. Мне так будет спокойнее.

Снова безмолвно кивнув, граф смежил вежды и начал погружаться в сон — неглубокий, тревожный, но все же дарующий хоть какое-то забвение. Перед тем как окончательно провалиться в небытие, он услышал, как Томас тихо переставил подсвечник, осторожно прикрыл окно, чтобы ночной сквозняк не беспокоил спящего, и устроился в кресле у кровати, положив на колени потрепанный молитвенник. 

Остаток ночи прошел спокойно, а на рассвете путники уже снова были в седле.

Утро выдалось серым и зябким — словно сама природа не решалась прогнать ночную тоску. Туман стелился по полям, цеплялся за ветви придорожных дубов, а дорога, еще недавно твердая от ночных заморозков, теперь хлюпала под копытами лошадей. Граф де Гермон ехал молча, ссутулившись в седле; лицо его было бледно, под глазами залегли тяжелые тени, но в осанке уже проступала прежняя властность — будто он усилием воли возвращал себе утраченную твёрдость.

Томас держался чуть позади, то и дело бросая на господина косые взгляды: он все еще не мог забыть минувшую ночь, тот миг, когда сердце графа едва не оборвалось. Слуга сжимал поводья так, что пальцы белели, и шептал про себя короткую молитву — ту самую, что читал у постели господина, пока тот что-то вскрикивал во сне.

К полудню туман начал рассеиваться, открывая впереди очертания монастыря: массивные стены из серого камня, остроконечные крыши, над воротами — каменный лик святого, строгий и безмолвный. Дорога плавно поднималась вверх, к тяжелой дубовой двери, окованной железом.

Едва всадники приблизились, из боковой калитки вышел монах в грубой рясе, с капюшоном, низко надвинутым на лоб. Он поклонился без суеты, сдержанно, как подобает человеку, привыкшему к тишине и порядку.

— Благослови вас Господь, господа, — произнес он тихо, но голос его прозвучал отчетливо в застывшем воздухе. — Вы направляетесь в обитель?

Де Гермон слегка наклонил голову, сдерживая нетерпеливое движение коня:

— Да. Нам надобно видеть аббата де Рамиса.

Монах ответил едва заметным движением губ, в котором угадывалось тайное знание.

— Он перед вами, сударь, — Иезуит чуть наклонил голову, а затем неторопливо откинул капюшон. Ткань мягко скользнула назад, обнажив высокий лоб, строгие, почти скульптурные черты лица и глаза — темные, непроницаемые, будто выточенные из обсидиана.

Граф невольно вздрогнул.

«Это лицо… — подумал он. — Это лицо я  определенно видел его раньше. Но где?».

 От размышлений  де Гермона отвлекло обращение аббата:

 — Добро пожаловать в нашу обитель. Прошу войти.

Спешившись, слуга и господин вошли во двор. Под ногами хрустел мелкий гравий, смешанный с мокрым песком; капли росы еще блестели на камнях, словно рассыпанные жемчужины. Вдоль стен тянулись клумбы с чахлыми зимними травами; пахло сыростью, ладаном и старым деревом.

— Путь был нелегок, — заметил де Рамис, шагая рядом с графом неспешным, размеренным шагом. — Вижу, что усталость оставила свой след на вашем лице, сударь. Но здесь стены умеют хранить тайны, а тишина — лечить усталые души.

Де Гермон хотел было возразить, сказать, что приехал не за утешением, а по делу, но, что-то знакомое и спокойное во взгляде аббата заставило его сдержаться.

— Благодарю за гостеприимство, ваше преподобие, — ответил граф. —  Я приехал от имени шевалье де Шарона. Помните вы вызвали его из-под уз долговой тюрьмы?

— Конечно помню, сударь, — ответил иезуит. — Он мечтал стать мушкетером, и, возможно из-за этого желания попадал постоянно в какие-то неприятности.

— Сущая правда, — согласился де Гермон и на его лице впервые за долгое время появилась улыбка. — так вот, он тоже не забыл вас и велел передать вам должок – те самые деньги, что вы заплатили за него судейским и вдобавок за то, что вы дали ему лошадь, одежду и что-то еще.

— Несчастный гордец. Я вовсе не в долг их ему отдавал, а насовсем, из милосердия.

— Не обижайтесь на него, святой отец, у него таков характер — не брать ничего даром. К тому же эти деньги отдает за него сам его величество король, который наслышан о вашем бескорыстном милосердии.

— О, для меня это великая честь, — тихо произнес монах.

Он преклонил колено, возвел взор к небу и истово осенил себя крестным знамением.

— Примите же его, отче, — проговорил де Гермон.

С этими словами он вложил увесистый мешок с луидорами в руку аббата и замер, точно изваяние.

— Послушайте, святой отец, — продолжил граф, помогая иезуиту подняться с колен и не отрывая от него пронзительного взгляда, — а не доводилось ли вам прежде проповедовать в Париже?

— О, это было слишком давно, — слегка отмахнулся де Рамис.

— Одиннадцать лет назад, в декабре, — с трепетом, словно затаив дыхание, уточнил де Гермон.

Аббат с удивлением взглянул на графа и пожал плечами:

— Что ж, вполне может быть.

— Вашу руку, святой отец, ибо перед вами человек, которому вы спасли если не саму жизнь, то, по крайней мере, душу.

Де Рамис неуверенно протянул ладонь, и граф, невзирая на его слабое сопротивление, благоговейно прижался к ней губами, словно обретая утерянную святыню.

— Но позвольте, сударь, — растерянно произнес настоятель, — не угодно ли вам объяснить, при каких обстоятельствах сие произошло? И нет ли здесь какого-нибудь недоразумения?

— Нет, сущая истина, нет. В тот день я возвращался в гостиницу с одной единственной мыслью, войти в свою комнату, зарядить пистолет и обратить его разрушительную силу против самого себя. И тут я услышал вашу проповедь. Чудесную, возвращающую к жизни проповедь! Вы говорили о грехе самоубийства так, словно заглядывали в мое сердце, опровергая каждую причину, толкавшую меня в бездну. Если бы не вы и не то знамение, я бы не стоял сегодня перед вами.

— Нет лучшей награды для пастыря, чем видеть плоды своих трудов, — с искренней улыбкой отозвался монах. — Однако, глядя на вас, я вижу, что смертная тоска так и не оставила вашу душу.

— Вы проницательны, отче. Страшный грех лежит на моей совести и грызет сердце, точно червь.

— Должно быть, вы ищете исповеди?

— Нет, святой отец, исповедь бессильна. Множество раз я склонял колена перед святыми отцами, но тщетно — раскаяние не приносит мне облегчения.

— Странно, — призадумался аббат. — Послушайте, сударь, не угодно ли вам пройти в мою келью и поговорить обо всем без свидетелей? Вы упомянули шевалье де Шарона. Расскажите о его судьбе. Раз он доверил вам столь деликатное поручение, стало быть, вы с ним близки?

— И тут вы правы, дорогой аббат, — вновь улыбнулся де Гермон. — Он мой верный друг, и я свято верю, что это взаимно.

— И как же поживает наш юный гордец?

— Насколько я могу судить, недурно. Он принят в гвардейскую роту дез Эссара, уже успел отличиться перед господином де Монтале и в скором времени — я в это верю — наденет мундир королевского мушкетера.

— О, как я за него рад! Скажите, сударь, быть может, вам известна участь и других господ — д’Аваллона и Лафонтена?

— Конечно, отче. Оба эти кавалера — мои лучшие друзья, с которыми я почти никогда не расстаюсь, отчего в нашей роте нас прозвали «неразлучными».

— Так, стало быть, вы господин де Гермон? — наконец догадался де Рамис. — Тот самый, о котором с таким уважением говорит д’Аваллон и о ком без умолку может рассказывать Лафонтен! О, как я счастлив вас видеть! И не менее буду счастлив разделить с вами завтрак. Надеюсь, вы не откажетесь от скромной монастырской трапезы?

— Не откажусь.

— Прекрасно. Тогда прошу.

Де Рамис тотчас распорядился, чтобы слуги позаботились о лошадях и верном Томасе, а сам проводил де Гермона в келью. Вскоре на столе появились запеченные с прованскими травами цыплята, свежий хлеб и сушеные фрукты.

— Угощайтесь, дорогой друг. Конечно, моя кухня поскромнее, чем в каком-нибудь  трактире, но что поделаешь — монастырский устав обязывает нас к воздержанию.

—  Напрасно вы сокрушаетесь, дорогой аббат, таких ароматных цыплят я не пробовал даже у себя в замке.

— Вы излишне добры ко мне, сударь. Но позвольте вернуться к нашему разговору. Вы упомянули, что моя проповедь спасла вам жизнь. Могу ли я узнать, если сие не составляет тайны, что же ввергло вас в столь черное отчаяние?

Граф хотел было уйти от ответа, но странная, непреодолимая сила повлекла его к откровению:

— Убийство… Проклятое убийство, перечеркнувшее всю мою жизнь.

Взгляд иезуита сделался острым как клинок.

— И кого же вы убили, сын мой?

Граф мучительно вздохнул:

— Графиню де Крильон. Мою жену.

— Графиню де Крильон!  — воскликнул с ужасом аббат. — О, несчастный! Уж не дочь ли великого полководца Крильона вы убили?

— Бог с вами, отец мой, у Луи де Крильона не было своих детей и этот титул и фамилия ей достались по ее мужу, то есть по мне.

— Значит вы являетесь родственником великого Крильона. Вы - граф де Крильон?

— Да, я его племянник, но уже много лет не ношу этой фамилии, ибо считаю себя не достойным ее.   

— Но как случилось, что вы убили свою жену?

— Что ж, я расскажу вам, дорогой аббат, но с вашего позволенья поведу свой рассказ от начала.