Юность мушкетеров XVII де гермон видит призрачное

 Глава XVII
Де Гермон видит призрачное видение

Тем же вечером в обширной, хотя и невысокой зале старинной гостиницы, чьи стены из грубого камня помнили ещё времена Генриха IV, восседал никому не известный молодой человек. Он неторопливо потягивал «Шамбертен» — вино столь редкое, что даже хозяин заведения, видавший виды, невольно залюбовался игрой рубиновых бликов в стакане. Час клонился к ночи, и трактирщик с трудом сдерживал желание попросить гостя удалиться в свои покои — но один лишь взгляд на дворянина заставлял его прикусить язык. Незнакомец был изрядно пьян, однако держался с той опасной грацией, что присуща людям, привыкшим повелевать.

— Вина! — властно прогремел молодой человек, ударив кулаком по столу так, что встрепенулся звон опустевших бутылок.

Хозяин тяжело вздохнул, вытер руки о передник и поставил перед гостем новую бутылку. Он уже потерял счёт выпитому, но с первого взгляда оценил состоятельность незнакомца. Не каждый путник, остановившийся на ночлег, пусть даже благородного сословия, мог позволить себе столь изысканный наряд: колет из восточного велюра, шитый серебряной нитью, лиловую шляпу с плюмажем и бриллиантом вместо обычной бляшки, да ещё и шпагу с рукоятью из слоновой кости, небрежно брошенную на скамью. Но более всего внимание трактирщика привлёк туго набитый кошелёк, висевший на поясе дворянина и поблёскивавший в свете камина. «Экий богач», — мелькнуло в голове хозяина, и он поспешил поклониться чуть ниже обычного.
 
— Ах, сударь, чего вам не спится в столь поздний час? — сладко проговорила дочь хозяина, потягиваясь так, что её простое платье обрисовало стройную фигуру. — И сами бы выспались, и нам хоть немного покоя дали.
 
Гость поднял на девушку замутнённый взор, и в этом взгляде было что;то такое, отчего юная Мариторнес невольно отступила на шаг.
 
— Действительно, сударь, — не выдержал хозяин, — может, вам стоит вздремнуть? Ночь на дворе, а вы всё пьёте, да пьёте…
 
Но гость словно не слышал его. Весь его взгляд был прикован к мадемуазель Мариторнес, которая, смутившись, оправила чепчик, пряча редкие рыжие волосы.
 
Девушка не блистала красотой: круглое лицо, серые глаза, острый, словно комариное жало, нос и слишком худая фигура. Но в пьяном воображении де Гермона (а это был именно он) она вдруг преобразилась. Вместо невзрачной трактирщицы он увидел прекрасную женщину, чья красота могла бы соперничать с Венерой: идеально овальное лицо, обрамлённое пышными рыжими кудрями, бледно;зелёные глаза, окаймлённые пушистыми ресницами, тонкий, чуть вздёрнутый нос, алые, словно лепестки тюльпана, губы и длинная лебединая шея. Она смотрела на него с улыбкой, от которой у графа защемило сердце.
 
— Что с вами, сударь? — взволнованно спросила девушка. — Вы так побледнели, словно увидели привидение!
 
Граф провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение, и вновь взглянул на Мариторнес. Реальный образ резко отличался от того видения, что явилось ему мгновение назад.
 
— Я… я действительно увидел призрак, — ответил он, не отрывая глаз от собеседницы, чьи губы беззвучно шептали молитву, а рука осеняла его крестовым знамением. — Сколько вам лет, мадемуазель?
 
— Мне? — удивилась Мариторнес. — Шестнадцать, сударь.
 
— Шестнадцать… — угрюмо повторил граф, и его пальцы судорожно сжали стакан. — Шестнадцать… И Маргарет было шестнадцать. У неё тоже были рыжие волосы, но глаза — зелёные, как весенняя листва. Она-то и сгубила беднягу Эмиля, а заодно и его славного дядю…
 
Он залпом допил вино, обхватил виски руками и опустил отяжелевшую голову. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
 
— Вам плохо, сударь? — озабоченно спросил хозяин. — Может, вам лучше подняться к себе? Отдохнуть?
 
Де Гермон бросил на него такой взгляд, что трактирщик мгновенно умолк. Но спустя мгновение, осознав разумность совета, граф кивнул, допил остатки вина и удивительно твёрдой походкой направился к лестнице.
 
— Пойди проводи гостя, — велел хозяин дочери. — А то ещё оступится где-нибудь в темноте. Но только без глупостей, слышишь? И помни: этот господин — не простой путник, погляди, какой кошелёк у него на поясе!
 
— Хорошо, папочка, — послушно ответила та, поцеловала его в лоб и поспешила вслед за графом. — Погодите, сударь! — крикнула она ему вдогонку. — Там темно, я вам сейчас посвечу.
 
Ловко опередив графа, она поднялась на третий этаж, открыла дверь, которую тот оставил незапертой, поставила на стол закопчённый подсвечник и внимательно посмотрела на своего гостя. Увидев её в полумраке комнаты, де Гермон внезапно вздрогнул: перед ним вновь возник ненавистный и в то же время притягательный образ из прошлого.
 
— Вы так похожи на Марго! — признался он, невольно отступая назад.
 
— А кто она? — с любопытством спросила девушка, грациозно склонив головку набок.
 
— Ужасная женщина, — мрачно ответил граф и устало опустил голову. — Которую я тщетно пытаюсь забыть.
 
— А она красива? — не унималась мадемуазель Мариторнес.
 
— Когда;то была… Впрочем, всё это уже не имеет значения.
 
— Может, я сумею её заменить? — кокетливо произнесла трактирщица и, приблизившись, обвила руками шею графа.
 
Её пальцы, ещё пахнущие тестом и корицей от вечерней выпечки, слегка коснулись его затылка, а дыхание, тёплое и чуть прерывистое, защекотало шею. Де Гермон на мгновение замер, поражённый этой неожиданной близостью.
 
— Что вы делаете, сударыня? — растерянно спросил граф, когда её губы коснулись его.
 
Он хотел отстраниться, но что;-то — то ли хмель, то ли давняя тоска — удержало его на месте. Почувствовав её дыхание на своём лице, он на мгновение поддался искушению. Инстинктивно обнял её за талию, ощутив под пальцами грубоватую ткань льняного платья и лёгкую дрожь её тела. Притянул к себе ближе — так, что услышал, как участилось её сердцебиение, почти синхронно с его собственным.
 
Губы мадемуазель Мариторнес были тёплыми и мягкими, но в них не было той властной нежности, что когда-то сводила его с ума. Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти образ Маргарет: её дерзкий взгляд, смех, похожий на звон хрустальных бокалов, и тот особенный аромат жасмина, который она любила.
 
В воображении графа всё на мгновение сошлось: он снова был юным, влюблённым, счастливым... Перед внутренним взором всплыли картины минувших дней — прогулки по аллеям Авиньона, шёпот обещаний под сенью лип, её рука в его ладони… Забыв о горе и страданиях, он вспомнил ту, которую любил, и, мысленно представляя её, ласкал незнакомку.
 
Но стоило ему коснуться её волос, как всё мгновенно изменилось. Граф вздрогнул всем телом, точно сердце поразила стрела, но не с любовным восторгом, а с острой, пронзительной болью. Его глаза резко распахнулись, и реальность обрушилась на него, словно ледяной водопад.
 
Эти жидкие пряди, небрежно собранные под чепчик, не шли ни в какое сравнение с роскошными локонами Маргарет, в которых когда-то утопали его пальцы. Запах корицы и теста не мог заменить тонкий аромат жасмина. А робкое, почти детское прикосновение не могло сравниться с той страстью, что когда-то сжигала их обоих.
               
Граф отпрянул так резко, что едва не опрокинул стул. Его дыхание участилось, а в груди бушевала буря противоречивых чувств: сожаление, стыд, горечь и — самое главное — осознание того, что прошлое не воротить. Он брезгливо вытер губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть не только прикосновение, но и краткий миг слабости, который позволил себе.
 
— Что случилось? — растерянно спросила дочь хозяина.
 
Де Гермон отступил ещё на шаг, избегая её взгляда. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались гордость, раздражение и глубокая, неизбывная тоска.
 
— Боюсь, вам будет лучше уйти, сударыня, — произнёс он жёстко.
 
На это дочь хозяина резко открыла глаза, ибо во время поцелуя она предпочла, чтобы они были закрыты, и с удивлением взглянула на того, кого она так смело обнимала.
 
— Но что случилось?  — повторила она. — Вы чего-то испугались, сударь? Если моего отца, так он уже спит.
 
 Граф де Гермон, более не в силах сдерживать охватившую его бурю, отвёл от девушки взгляд и устремил его на бушующее пламя камина, словно ища в танце огня ответ на терзавшие его вопросы. Обнажённая реальность, столь жестоко вторгшаяся в его грезы, оставила после себя лишь пепел разочарования. Он видел перед собой не богиню, а всего лишь юную трактирщицу, чья наивная смелость теперь казалась дерзостью.

«Она не Маргарет», — пронеслось в его сознании с той же неумолимой ясностью, с какой солнечный луч прорезает густой туман. И в этой простой констатации заключалась вся пропасть между его потерянным счастьем и этой случайной встречей. Он чувствовал себя обманутым, не только девушкой, но и собственным пьяным воображением, которое позволило ему так легко отринуть здравомыслие.
 
— Дитя мое, — произнёс он, и голос его, обретя прежнюю власть, звучал глухо и устало, — вы очень наивны. И… слишком молоды. Я не имею никаких намерений, кроме как провести ночь в покое. Уходите.
 
Мариторнес, пораженная переменой в его настроении, лишь с недоумением смотрела на него. Румянец, ещё недавно украшавший её щёки, сменился бледностью. Она, не привыкшая к такому холодному отказу, сделала шаг назад, чувствуя, как на сердце её поселяется неприятный холодок.
 
— Но… сударь, — начала было она, но граф безжалостно прервал её.
 
— Идите, — повторил он, не глядя на неё, его взгляд по-прежнему был прикован к огню. — И оставьте меня. Вашему отцу я заплатил сполна за кров и вино. И большего не желаю.
 
Девушка, в глазах которой мелькнули обида и разочарование, молча повернулась и, стараясь ступать как можно тише, покинула комнату. Дверь за ней закрылась беззвучно, словно оставляя графа наедине с его призраками в густой, непробудной темноте.
 
Де Гермон медленно возвратился к столу и тяжело опустился в резное дубовое кресло, словно вся тяжесть мира легла на его плечи. Он взглянул на недопитое вино в бокале — рубиновая жидкость мерцала в свете угасающей свечи, напоминая ему о любимой и несбывшихся клятвах. Отчаяние затопило его душу, горе сдавило сердце стальной хваткой, а разум затуманился, словно пеленой.
 
 Внезапно, повинуясь порыву ярости и безысходности, он резким движением руки скинул со стола бутылку и бокал. Те с грохотом разбились о каменный пол, разлетаясь на сотни сверкающих осколков, а тёмное вино растеклось по настилу, подобно крови павшего воина. Не в силах больше сидеть, граф вскочил на ноги и зашагал по комнате, как загнанный зверь по клетке. Его длинная тень металась по стенам, то вытягиваясь во весь рост, то сжимаясь в комок, будто пыталась вырваться из плена.
 
Он остановился у камина, сжал пальцами мраморную полку и уставился на угасающие угли. В их мерцающем свете ему чудились призраки прошлого: насмешливый взгляд Маргарет, её дерзкая улыбка, опьяняющий блеск её глаз и суровое выражение лица дядюшки, которого она и ее любовник убили в день свадьбы… Воспоминания нахлынули волной, давя на виски тупой, ноющей болью.
 
Во втором часу ночи, когда свеча превратилась в жалкий огарок и готова была вот-вот совершенно потухнуть, в комнату неслышно вошёл кто-то. Де Гермон даже не обернулся. Лишь когда дверь тихо скрипнула, он медленно оглянулся и увидел Томаса, стоявшего на пороге с новой свечой.

— Почему ты не спишь? — Голос графа звучал так, будто принадлежал не ему, а какому;то измученному, сломленному человеку, потерявшему все.
 
— Я принес вам свечу, ибо ваша почти что погасла, — тихо ответил слуга, осторожно ступая по полу, чтобы не наступить на осколки стекла. В его глазах читалась неподдельная тревога за господина, которого он знал ещё с детства.
 
Де Гермон  ничего не сказал и приблизился к окну. Он прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как прохлада немного отрезвляет его воспалённый разум. За окном простиралась ночная тьма, почти что сливаясь с хвойным леса. Где;то вдалеке прокричала сова, и этот одинокий крик эхом отозвался в его душе, словно голос судьбы.
 
Тем временем Томас заменил в подсвечнике огарок новой свечой, и комната наполнилась мягким, ровным светом. Пламя чуть подрагивало от сквозняка, отбрасывая причудливые тени на стены и старинные гобелены. Слуга оглядел разгром — осколки стекла, тёмную лужицу вина, разбросанные вещи — и тяжело вздохнул.
 
— Может, вам помочь раздеться? — несмело предложил он, подходя ближе.
 
— Нет, — угрюмо возразил граф, не отрывая взгляда от ночного пейзажа. — Я лягу позже. Ложись-ка ты сам.
 
— Но вы опять не выспитесь! — Томас настаивал, и в его голосе звучала неподдельная тревога. — Вы же третьи сутки почти не смыкаете глаз! Вы же себя погубите…

Де Гермон горько усмехнулся — это была не улыбка, а скорее гримаса боли. Он провёл рукой по лицу,  подошёл к столу и  оперся на него, слегка покачиваясь.
 
— Я уже это сделал, Томас, уже сделал… — произнёс он едва слышно, и в этих словах прозвучала окончательность приговора, вынесенного самому себе. — И самое страшное, что я даже не помню, в какой момент это произошло. То ли тогда, когда поверил её словам, то ли когда позволил себе надеяться, то ли…
 
В этот момент граф издал приглушенный вскрик. Невыносимая боль пронзила сердце — резкая, жгучая, словно раскалённый клинок вонзился в грудь. Он инстинктивно схватился за грудь, пальцы судорожно впились в ткань камзола. Попытка опереться о стол оказалась тщетной – ноги подкосились.

— Ваше сиятельство! — Томас бросился вперед, едва успев подхватить оседающего на пол графа.

Тяжелое тело де Гермона увлекло слугу за собой. Они оба рухнули на колени прямо среди разбросанных вещей и осколков. Придав ему полулежащее положение и расстегнув несколько пуговиц на  сорочке, Томас стал трясти его за плечи.

— Сударь… сударь, очнитесь! — дрожащим голосом повторял он.

Граф на краткий миг он приоткрыл глаза, в которых плескался мутный, расфокусированный взгляд.

— Томас… — едва слышно прошептал он, с трудом шевеля губами. — Не надо… не тревожься…
 
— Как не тревожиться?! — почти вскрикнул слуга. — Я сейчас позову врача!
 
— Нет, — с усилием произнёс де Гермон. — Никого не зови. Это… это пройдёт. Просто дай мне отдышаться.
 
Томас нерешительно замер, внимательно вглядываясь в лицо господина. Он видел, как тот борется с болью, стискивает зубы, а на виске отчётливо вырисовывалась тонкая синяя жилка. Слуга с величайшей осторожностью помог ему принять сидячее положение и отер влажный лоб господина батистовым платком.

— Вот так, ваше сиятельство, — тихо говорил он, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Дышите глубже. Сейчас станет легче. Помните, что говорил г-н Лакан? Отчаянье, переутомление, душевные терзание — всё сие пагубно воздействует на сердце. Вам потребен отдых, истинный отдых, ваше сиятельство.
 
Граф медленно кивнул, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Боль постепенно отступала, оставляя после себя лишь тупую, ноющую тяжесть в груди. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с силами.
 
— Ты прав, Томас, — произнёс он спустя минуту чуть более твёрдым голосом. — Мне действительно нужно отдохнуть. А не то я чего доброго так и не исполню поручение де Шарона.
 
— Позвольте мне помочь вам раздеться и уложить в постель, — настойчиво предложил слуга. — Вы должны поспать хотя бы несколько часов.
 
Де Гермон не стал спорить. Силы окончательно покинули его, и сопротивляться больше не было ни смысла, ни возможности. Он позволил Томасу помочь ему подняться, снять камзол и сапоги, расстегнуть рубашку и довести до кровати. Уложив графа, слуга заботливо укрыл его тёплым одеялом, подложил под голову дополнительную подушку и сел рядом с ним на близ стоявший стул.

— Я буду с вами, г-н граф, — сказал Томас.

— Благодарю, — тихо произнёс де Гермон, глядя на слугу с непривычной для него теплотой. — Ты всегда был рядом в самые тяжёлые минуты.

— И всегда буду, ваше сиятельство, — с искренней преданностью ответил Томас. — Спите спокойно. Я буду здесь.

Граф де Гермон погрузился в сон — неглубокий, тревожный, но всё же дарующий хоть какое;то забвение. Перед тем как окончательно провалиться в забытьё, он услышал, как Томас тихо переставил подсвечник на тумбочку, осторожно прикрыл окно, чтобы сквозняк не беспокоил спящего, и устроился в кресле у кровати, положив на колени потрёпанный молитвенник.

Остаток ночи прошёл спокойно, а на рассвете путники уже снова были в седле.

Утро выдалось серым и зябким — словно сама природа не решалась прогнать ночную тоску. Туман стелился по полям, цеплялся за ветви придорожных дубов, а дорога, ещё недавно твёрдая от ночных заморозков, теперь хлюпала под копытами лошадей. Граф де Гермон ехал молча, ссутулившись в седле; лицо его было бледно, под глазами залегли тяжёлые тени, но в осанке уже проступала прежняя властность — будто он усилием воли возвращал себе утраченную твёрдость.

Томас держался чуть позади, то и дело бросая на господина косые взгляды: он всё ещё не мог забыть минувшую ночь, тот миг, когда сердце графа едва не оборвалось. Слуга сжимал поводья так, что пальцы белели, и шептал про себя короткую молитву — ту самую, что читал у постели господина, пока тот метался в тревожном сне.

К полудню туман начал рассеиваться, открывая впереди очертания монастыря: массивные стены из серого камня, остроконечные крыши, над воротами — каменный лик святого, строгий и безмолвный. Дорога плавно поднималась вверх, к тяжёлой дубовой двери, окованной железом.

Едва всадники приблизились, из боковой калитки вышел монах в грубой рясе, с капюшоном, низко надвинутым на лоб. Он поклонился без суеты, сдержанно, как подобает человеку, привыкшему к тишине и порядку.

— Благослови вас Господь, господа, — произнёс он тихо, но голос его прозвучал отчётливо в застывшем воздухе. — Вы направляетесь в обитель?

Де Гермон слегка наклонил голову, сдерживая нетерпеливое движение коня:

— Да. Нам надобно видеть аббата де Рамиса.

Аббат едва заметно улыбнулся — не весело, а так, будто узнавал старого знакомого, пусть и никогда прежде не видевшего.

— Я и есть де Рамис, — Иезуит чуть наклонил голову, а затем неторопливо откинул капюшон. Ткань мягко скользнула назад, обнажив высокий лоб, строгие, почти скульптурные черты лица и глаза — тёмные, непроницаемые, будто выточенные из обсидиана.

Граф невольно вздрогнул.

«Это лицо… — подумал он. — Это лицо я  определённо видел его раньше. Но где?».

 От размышлений  де Гермона отвлекло обращение аббата:

 — Добро пожаловать в нашу обитель. Прошу войти.

Спешившись, слуга и господин вошли во двор. Под ногами хрустел мелкий гравий, смешанный с мокрым песком; капли росы ещё блестели на камнях, словно рассыпанные жемчужины. Вдоль стен тянулись клумбы с чахлыми зимними травами; пахло сыростью, ладаном и старым деревом.

— Путь был нелёгок, — заметил аббат, шагая рядом с графом неспешным, размеренным шагом. — Вижу, что усталость оставила свой след на вашем лице, сударь. Но здесь стены умеют хранить тайны, а тишина — лечить усталые души.

Де Гермон хотел было возразить, сказать, что приехал не за утешением, а по делу, но, что-то знакомое и спокойное во взгляде аббата заставило его сдержаться.

— Благодарю за гостеприимство, ваше преподобие, — ответил граф. —  Я приехал от имени шевалье де Шарона. Помните вы вызвали его из-под уз долговой тюрьмы?

— Конечно помню, сударь, — ответил де Рамис. — Он мечтал стать мушкетером, и, возможно из-за этого желания попадал постоянно в какие-то неприятности.

— Сущая правда, — согласился де Гермон и на его лице впервые за долгое время появилась улыбка. — так вот, он тоже не забыл вас и велел передать вам должок – те самые деньги, что вы заплатили за него судейским и вдобавок за то, что вы дали ему лошадь, одежду и что-то еще.

— Несчастный гордец. Я вовсе не в долг их ему отдавал, а насовсем, из милосердия.

— Не обижайтесь на него, святой отец, у него таков характер — не брать ничего даром. К тому же эти деньги отдает за него сам его величество король, который наслышан о вашем бескорыстном милосердии.

— О! Для меня это честь, — тихо произнёс монах.

Он преклонил колено, возвёл взор к небу и истово осенил себя крестным знамением.

— Да берите же их, наконец.

С этими словами де Гермон вложил увесистый мешок с луидорами аббату в руку и замер, словно изваяние.

— Послушайте, святой отец, — проговорил он, помогая иезуиту подняться с колен и не отрывая от него пронзительного взгляды, — а не доводилось ли вам проповедовать в Париже?

— О, это было очень давно, — отмахнулся де Рамис.

— Одиннадцать лет назад, в декабре месяце, — с трепетом, словно затаив дыхание, продолжал граф.

Аббат с удивлением взглянул на де Гермона и пожал плечами:

— Что ж, вполне может быть.

— Вашу руку, святой отец, ибо перед вами человек, которому вы спасли если не жизнь, то, по крайней мере, душу.

Де Рамис неуверенно протянул ладонь, и, несмотря на его тихое сопротивление, граф, словно обретая потерянную святыню, благоговейно запечатлел на ней поцелуй.

— Но позвольте, сударь, не угодно ли вам сказать, при каких обстоятельствах это произошло? Да и нет ли здесь какой-нибудь ошибки?

— Нет, сущая истина, нет. В тот день я держал пистолет у бедра в надежде обратить его разрушительную силу против себя. И вдруг услышал проповедь. Дивную, оживляющую душу проповедь! В ней вы говорили о пагубности самоубийства. Вы сокрушали одну за другой причины, подталкивающие людей на этот шаг. Одним словом, если бы не вы, если бы не эта проповедь, я бы не стоял сегодня рядом с вами.

— Нет лучшей похвалы для проповедника, чем видеть плоды своих трудов, — смиренно ответил монах. — Однако по вашему лицу я вижу, что смертная тоска так и не отступила от вас окончательно.

— Вы правы, святой отец, ибо страшный грех лежит на моей совести и грызет мое сердце, словно червь.

— Должно быть, вы хотите исповедоваться?

— Нет, святой отец, исповедь мне не поможет. Множество раз я пытался исповедоваться перед святыми отцами, но тщетно — душа моя по-прежнему страдает.

— Странно, — призадумался аббат. — Послушайте, сударь, а не хотите ли пройти в мою келью и там обо всём поговорить? Вы упомянули о де Шароне. Не угодно ли вам рассказать о его дальнейшей судьбе, о карьере? Раз он доверил вам столь важное поручение, то, стало быть, вы с ним в неплохих отношениях.

— И тут вы угадали, дорогой аббат, — вновь улыбнулся де Гермон, поднимаясь вслед за ним по ступеням парадной лестницы монастыря. — Он мой друг, и я свято верю, что и меня он считает своим товарищем.

— Тогда, быть может, вы мне скажете, как он поживает?

— Насколько я могу судить, недурно. Он стал гвардейцем роты дез Эссара, уже не раз произвёл впечатление на господина де Монтале и в скором будущем — я в этом уверен — наденет мундир мушкетёра.

— О, как я за него рад! Скажите, сударь, быть может, вам известна участь и других господ — д’Аваллона и Лафонтена?

— Конечно, отче. Оба эти кавалера — мои лучшие друзья, с которыми я почти никогда не расстаюсь, отчего в нашей роте нас прозвали «неразлучными».

— Так, стало быть, вы господин де Гермон? — наконец догадался де Рамис. — Тот самый, о котором с таким уважением говорит д’Аваллон и о ком без умолку может рассказывать Лафонтен! О, как я счастлив вас видеть! И не менее буду счастлив разделить с вами завтрак. Надеюсь, вы не откажетесь от скромной монастырской трапезы?

— Не откажусь.

— Прекрасно. Тогда прошу.

Де Рамис распорядился, чтобы монахи позаботились о лошади и слуге дорогого гостя, а сам проводил де Гермона в свою келью, где им подали чудеснейший завтрак — заливных цыплят, рис с изюмом и сушёные фрукты.

— Угощайтесь, дорогой друг. Конечно, моя кухня поскромнее, чем в каком-нибудь городском трактире, но что поделаешь — монастырское меню весьма воздержанно.

— Ну не скажите, дорогой аббат, таких ароматных цыплят я не пробовал даже у себя в замке.

— Благодарю вас, сударь, вы очень добры. Недавно вы говорили, что я имел честь спасти вам жизнь. Однако позвольте узнать, если это, конечно, не секрет, что же привело вас тогда в такое отчаяние?

Граф хотел было промолчать, но что-то непреодолимое вынудило его ответить:

— Убийство... Проклятое убийство, перевернувшее всю мою жизнь.

— И кого же вы убили?

— Графиню де Крильон – мою жену.

— Боже мой, графиню де Крильон!  — воскликнул с ужасом аббат. — Уж не дочь ли великого полководца Крильона вы убили?

— Бог с вами, отец мой, у Луи де Крильона не было своих детей и этот титул и фамилия ей достались по ее мужу, то есть по мне.

— Значит вы являетесь родственником великого Крильона. Вы - граф де Крильон?

— Да, я его племянник, но уже много лет не нашу этой фамилии, ибо считаю себя не достойным ее.   

— Но как случилось, что вы убили свою жену?

— Что ж, я расскажу вам, дорогой аббат, но с вашего позволенья поведу свой рассказ от начала.