Юность мушкетеров xvIII История графа де Гермона

  Глава XVIII
ИСТОРИЯ ГРАФА ДЕ ГЕРМОНА

— Вернувшись из Парижа, мой дядя обосновался в замке своего брата в Мюре, — начал рассказ граф. — В то время мой отец тяжело болел и почти не вставал с постели. Однажды он позвал брата к себе и сказал: 

«Мой дорогой Луи, ты и я — мужчины, и должны говорить как мужчины. Я чувствую, что жизнь ускользает от меня с каждым часом. Я вовсе не тоскую о земном, ведь смерть позволит мне воссоединиться с той, кого я преданно любил все эти годы. Главное, что меня беспокоит — будущее моего сына. Я знаю, что могу вверить его судьбу твоим рукам, ибо доверяю тебе, как самому себе. К сожалению, у тебя нет собственных детей, но ты сумеешь стать отцом для моего Эмиля. Этот дом, как и все мои владения, отныне и до совершеннолетия мальчика будет твоим. Когда же Эмиль вырастет, вы и тогда не поссоритесь: в своём завещании я изъявил волю, чтобы половина моего имения перешла к тебе…» 

«На что мне это, брат мой? — возразил дядя. — Как ты правильно заметил, у меня нет ни детей, ни семьи. Не ты мне, а я тебе оставлю наследство. Если Бог призовёт тебя раньше, то все мои леса, угодья и замки со временем перейдут твоему сыну». 

Но на это отец ничего не ответил, ибо душа его уже парила над землёй. 

Так в три года я остался сиротой. Но клянусь вам, дорогой аббат, по-настоящему я осознал эту потерю лишь спустя много лет после смерти моего благородного дядюшки. Первые две недели я, конечно, тосковал по отцу. Но добрый дядя Луи окружил меня такой заботой и подарил столько чудесных игрушек, что образ родителя стал постепенно блекнуть в детской памяти. Мне сказали, будто отец уехал к матери, и я почти перестал спрашивать, когда же они вернутся. Чтобы уберечь меня от горьких мыслей, дядя увёз меня в своё родовое имение в Крильон-ле-Брав. 

Там он отвёл мне одну из светлых и лучших комнат, в которой я провёл всё своё детство, отрочество и юность. Ах, что это было за беззаботное время, омрачённое разве лишь моим учителем латыни! Но во всём остальном — свет и покой. По утрам я выезжал на охоту либо упражнялся в фехтовании с дядюшкой, а днём предавался чтению в укромном уголке парка, а зимою — у камина в нашей библиотеке. Так минуло восемнадцать лет. И тут судьба моя переменилась.

Всё изменилось весной 1615 года. В тот вечер во время охоты мне показалось, будто в двухстах или трёхстах шагах впереди послышались отчаянные крики и стоны. Услышав их, моя лошадь резко встала как вкопанная, а собаки навострили уши. Я осмотрелся: я находился посреди огромной скалистой расщелины. Вокруг сгущался полумрак, и оттого этот крик, шедший точно из преисподней, показался мне особенно зловещим. Но страх был мимолётным. Я пришпорил коня и устремился к тому месту, откуда доносились голоса.

— Что случилось? — крикнул я, спешиваясь. — Где вы? 

— Здесь, здесь, внизу, прямо под вами! — отозвался незнакомец, и теперь его голос прозвучал гораздо отчетливее. 

Удерживая поводья испуганной лошади, я устремил взор во тьму, которая сделалась ещё гуще, ибо набежавшие тучи окончательно скрыли солнце. Мне показалось, будто в пятнадцати футах подо мной, на самом дне ущелья, что-то шевелится. 

— Это вы кричали? — спросил я. 

— Я, я, — ответил мой невидимый собеседник на ломаном французском. — Бога ради, вызволите нас отсюда! Мы ехали по самому краю откоса, наш экипаж накренился, сполз в расселину, и мы застряли. 

— На помощь, сударь, умоляю! — донёсся следом чистый женский голос. 

— Сейчас, господа, я вам помогу! 

Полагая, что времени терять нельзя, я соскользнул по каменистому склону и очутился прямо на кожаном верху кареты. Я попытался окликнуть кучера, но оказалось, что тот ещё раньше отправился на поиски подмоги. Тогда я решил собственными силами вызволить пленников, справедливо рассудив, что тем больше будет моя заслуга. Потянув на себя дверцу кареты, я распахнул её. Находившийся внутри молодой человек — подобно влюблённому, который во время всемирного потопа поднимает над бушующими водами свою суженую, — уже протягивал мне свою спутницу. Я бережно подхватил её на руки, поднялся по склону и перенёс на безопасное место. Затем настал черёд её попутчика, но с ним хлопот оказалось меньше: он выбрался из экипажа сам, ловко вскарабкался наверх и присоединился к прелестной даме. 

— Благодарю вас, сэр, — произнёс спасённый иностранец. — Даже не знаю, как выразить нашу признательность. Скажите, как ваше имя? 

— Виконт де Крильон. А ваше? 

— Сэр лорд Глайд и леди Глайд, — представился в свою очередь мой собеседник. 

Где-то вдали зловеще отозвался гром. Англичанин вздрогнул и с досадой процедил сквозь зубы:

— Только этого не хватало. Похоже, ливень застанет нас в самом разгаре пути.

— Если не ошибаюсь, сударь, — поспешил успокоить его я, — я могу оказать вам ещё одну услугу, предложив укрыться от непогоды в нашем замке.

— О, милостивый государь, — проговорил англичанин, — это было бы огромным одолжением для нас. Но удобно ли это?.. 

— Отчего же нет? И мой дядюшка, и я будем только рады принять таких гостей. 

— Ну что ж, — согласился лорд, — в таком случае мы с удовольствием принимаем ваше приглашение, сударь. Но как быть с нашим кучером? 

— О нём не беспокойтесь. Я вышлю ему навстречу одного из наших слуг, который укажет дорогу к замку. 

На том и порешили. 

Я уступил гостям своего коня, а сам пошёл пешком, указывая им дорогу через темнеющий лес. Примерно через двадцать минут мы достигли цели. 

Я подал руку леди Глайд, и она, опершись на неё, довольно ловко спустилась на землю. Только тогда, в пробивающемся сквозь тучи лунном свете, я сумел по-настоящему разглядеть её облик, который дотоле скорее угадывал. Что сказать о ней? Невероятные зелёные глаза, роскошные рыжие локоны, губы, яркие, точно спелая ягода, и белая, словно выточенная из мрамора шея. Именно такой мне впервые запомнилась леди Глайд. Господь да простит ей её страшные прегрешения… 

— Аминь, — печально отозвался де Рамис, ловя каждое слово, слетавшее с уст графа. 

Тот между тем продолжал: 

— Проводив гостей в замок, я вкратце рассказал дядюшке о постигшем их несчастье. Тот благосклонно выслушал меня и произнёс: 

«Мне не всё понятно из этой истории, но это не имеет значения, раз я могу быть полезен. Надеюсь, господа не откажутся отужинать с нами?» 

«Ничуть, — с готовностью ответил лорд Глайд. — Мы сочтём это за честь». 

И мы направились в столовую. 

Идя следом за Маргарет, я никак не мог решиться предложить ей локоть. Она же, едва ступив на ступени, поспешила к своему мнимому брату. В ту самую секунду моё сердце, ещё недавно переполненное радостью, почему-то болезненно сжалось. Мне почудилось, будто эта прекрасная девушка навсегда отдаляется от меня. И я, глупый, бедный юноша, чей завидный аппетит прежде вошёл у домашних в поговорку, сел в тот вечер за стол, не чувствуя ни малейшего голода.

 Гости, напротив, не скрывали нетерпения, с каким ожидали ужина; голод на время заставил их умолкнуть и поспешить к столу. Но едва подали первую перемену блюд, как беседы возобновились. Посыпались вопросы. Дядя принялся учтиво осведомляться о причинах, заставивших лорда Глайда пуститься в столь длительное путешествие, да ещё и отважиться взять с собой очаровательную спутницу. 

На это Глайд ответил, будто недавно получил богатое наследство и решил, по его собственным словам, показать сестре белый свет и его достопримечательности. Затем он во всех подробностях расписал наше приключение в ущелье и то, как ловко я помог им выбраться из западни. Одна лишь леди Глайд за всё это время не проронила ни слова; она лишь густо покраснела и понуро опустила голову. Сам не знаю почему, но в ту минуту мне грезилось, будто и этот потупленный взор, и нечаянный румянец были вызваны воспоминанием обо мне. 

Ужин между тем подходил к концу. Лорд Глайд объявил, что желает немедля продолжить путь, и вышел во двор узнать, подали ли экипаж. 

Возвратился он в полном расстройстве духа: оказалось, что его кучер явился в замок мертвецки пьяным, а карета по-прежнему мирно покоится на дне расселины. 

«Если бы вы путешествовали в одиночку, сэр, — заметил на это де Крильон, — я непременно снабдил бы вас доброй верховой лошадью, и вы бы успели до ночи добраться до города. Но поскольку вы едете с дамой, я настоятельно советую вам не пренебрегать моим гостеприимством и остаться в замке до утра. Завтра мои люди вытащат карету, починят её, и вы со спокойной душой пуститесь в путь». 

Признаться, я был несказанно рад этой новости. 

Поэтому, когда в первом часу ночи все наконец разошлись по отведённым комнатам, я пожелал дяде доброй ночи и ушёл к себе. Но вовсе не для того, чтобы лечь спать. Сон покинул меня так же, как и аппетит; мне хотелось лишь одного — в полном одиночестве предаться мечтам о прекрасной леди Глайд. 

Впервые в жизни мои мысли были далеки от охоты, верховой езды, фехтовальных дуэлей или хитроумных уловок, помогавших увильнуть от скучных переводов Саллюстия и Вергилия. Теперь меня занимало совсем иное.

На сердце легла тяжелая грусть. Я отчетливо понял: скорый отъезд лорда Глайда — лишь предлог, чтобы навсегда забрать у меня Марго. К тому же, как я ни вглядывался, я не видел в глазах девушки ни капли радости от вынужденного пребывания в нашем доме.

Я промучился без сна до самого рассвета и забылся лишь под утро. Несмотря на тревожный сон, я поднялся с первыми лучами солнца, чувствуя странную свежесть и лихорадочный блеск в глазах. Дело в том, что в моей голове созрел дерзкий план: я задумал задержать экипаж лорда Глайда во что бы то ни стало. И едва дворецкий переступил порог моей спальни, я первым делом спросил его о карете.

— С ней всё в порядке, ваше сиятельство, — ответил Томас.

— И нет абсолютно никаких повреждений? — спросил я в тайной надежде услышать обратное.

Но надежды мои не оправдались.

— Послушай-ка, Томас, — решился я. — Если лорд Глайд спросит тебя о карете, скажи ему, что при падении в ней что-нибудь сломалось. К примеру, треснула ось или погнулись спицы. Мне это крайне необходимо, понимаешь?

— Вы же знаете, ваше сиятельство,  — ответил на это Томас, — что я не в чем не могу вам отказать. Хотя мне потом попадает от вашего дядюшки.

— Ничего не бойся, Томас, ибо если что я возьму дядюшку на себе — заверил его я,  — Ну так что, договорились?

— Конечно, мой господин. Ваша воля — закон для меня, — кивнул Томас, хотя в его взгляде мелькнула тень сомнения.

Мы пожали друг  другу руки и разошлись. Томас отправился в свою сторону, а я, едва сдерживая шаги, отправился в столовую.

Затем начался завтрак, который для меня прошел словно в густом, непроницаемом тумане. Говорить о том, что я не слышал ни единого слова из разговоров сотрапезников, — значит ничего не сказать. Я не видел и не слышал никого, кроме неё. Мои глаза, подобно магниту, были притянуты к ней: я наблюдал, как она аккуратно ест суп, как поворачивает голову к брату, слушая его рассказы. Каждый её жест казался мне произведением искусства, каждая интонация — мелодией, которую я хотел бы слышать бесконечно.

Ближе к концу трапезы, когда последний кубок с вином был опустошен, в столовую вошел Томас. Он двигался с той невозмутимой грацией, которой были обучены лучшие слуги нашего дома. Подойдя к лорду Глайду, он с самым серьезным и озабоченным видом сообщил ему о поломке, как я и просил. Томас подробно, с деталями, описал «трагедию» с осью и спицами, добавляя интонации сожаления и раскаянья.

Лорда Глайда эта новость, казалось, даже обрадовала. Я видел, как уголки его губ чуть дрогнули в улыбке, а глаза сузились от скрытой радости. Тогда я не придал сему значение... Болван, подлец, влюбленный идиот. Кабы мне тогда знать их грязные намеренье...

Мой дядюшка, человек строгий и преданный старинным обычаям, как того требовал этикет, предложил путешественникам осмотреть наши обширные угодья. Он считал своим долгом показать гостям красоту владений, чтобы они могли оценить щедрость хозяина.

Леди Глайд тотчас согласилась, умоляя брата последовать её примеру. Она сетовала на смертельную усталость от долгой дороги, прикрывая истинную причину своего желания остаться подольше вежливой усталостью путешественника. Она призналась, что ей не терпится взглянуть на этот край, показавшийся ей с первого взгляда настоящим раем, скрытым от глаз мирской суеты.

Лорд с охотой уступил её просьбе. После завтрака мы выехали на осмотр владений. Мы объездили все поля, леса и парки дядюшки, слушая его гордые рассказы о доходах и урожае. К половине двенадцатого мы завершали наш маршрут в тенистых садах де Крильонов — сердце имения, где воздух был наполнен ароматом цветов и любви.

К тому часу солнце уже поднялось к зениту, и жара становилась невыносимой. Спасаясь от полуденного зноя, который палил землю, мы свернули с открытых солнечных террас в прохладную, темно-зеленую сосновую аллею. Деревья здесь были высокими и густыми, создавая естественный купол, сквозь который пробивались лишь редкие лучи света.

Там, улучив момент, когда карета отъехала вперед, а слуги занялись конями, мы с леди Глайд незаметно отделились от остального общества. Мы прошли глубже в аллею, пока не оказались в полной тишине, окруженные шепотом листвы. Она остановилась возле старинной мраморной статуи богини Дианы, изображенной в образе охотницы с луком и стрелами. Статуя была покрыта легким налетом времени, но очертания лица оставались прекрасными.

Леди Глайд с каким-то неподдельным, почти детским интересом принялась её рассматривать, водя пальцем по холодному камню. Её взгляд был сосредоточен, но в нем читалась и какая-то грусть.

— Вы тоже любите охоту? — спросил я, нарушив тишину. Я задал этот вопрос с таким пылким выражением лица, которое, надеюсь, не выдало моего волнения, но заставило её улыбнуться той самой легкой, загадочной улыбкой, от которой у меня замирало сердце.

Леди Глайд медленно повернула ко мне голову, и её глаза, цвета молодой листы, встретились с моими.

— Отчего вы так решили? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая нотка любопытства, которая  меня пленила.

— Просто я подумал, что из тысячи богинь, разместившихся  в этом парке, вы  заприметили лишь эту»

— Вовсе не из-за этого, — возразила моя англичанка. — Просто, как мне кажется, Бенвенуто так старательно лепил Диану, что она получилась прелестней чем Винера. Вы не находите?».

 Бросив опрометчивый взгляд на каменную статую, и снова обратив его на леди Глайд, я ответил, что красота богинь ничто в сравнении с этой».

В ответ она рассмеялась и ничего не сказав, подбежала к лорду Глайду. Последний стоял рядом с дядюшкой и восхищался увиденным.

— Вы еще не видели всего имения Крильонов, — услышал я слова моего дядюшки. — Таких угодий, бьюсь об заклад, не сыщешь и в Англии.

— Ваш племянник, вероятно, весьма богат? — ответил в свою очередь лорд Глайд.

— Не беден, — вновь сказал мой дядя. — От отца ему достались большие угодья и три виноградника. В придачу после моей смерти ему достанется не только мой титул, но и все, что вы сегодня видели.

— Что за   мысли, дядя?» — поспешил вмешаться я.

Я сильно был привязан к господину де Крильону и оттого не мог сносить разговоров о его  кончине.

— Старческие мысли, Эмиль, старческие, — бодро приговаривал мой дядя.  — Увы, я не вечен, и когда-нибудь вы станете единственным хозяином этих угодий.

Ах, кто бы мог подумать, что меньше чем через полгода эти слова станут пророческими.

— Однако скоро полдень, — заметил тем временим лорд Глайд,  — и карета вероятнее всего готова?

— Томас! — нарочно грозно кликнул  я слугу.

— Я здесь, господин виконт, — отозвался тот.

— Лорд Глайд беспокоится по поводу  кареты.  Пойди и спроси кузнеца. Может быть, она уже готова?

Откланявшись, слуга исчез после чего повторилось все то же,  что и за завтраком. Таким образом я добился что англичане остались еще на одну ночь. И если последние ничего не понимали, или во всяком случае делали вид, что ничего не понимают, то мой дядя догадался сразу. В тот же день после прогулки, он меня пригласил в свой кабинет и сказал:

— Как ваш друг, дорогой мой Эмиль, я должен сообщить вам, что  разгадал вашу тайну. В ваше сердце вкралась любовь, обреченная на безнадежность. Вы безрассудно позволили себе полюбить эту девочку. Теперь вы должны настоять, чтоб завтра ни ее, ни    ее брата здесь не было! Не подумайте, Эмиль, что я так жесток оттого, что они   англичане и пуританского вероисповеданья, если б они были ревностными католиками и из самой богатой фамилии во Франции, я сказал бы вам то же самое.

— Но почему? — искренне не понимал я.

— Я не стану объяснять вам причину, виконт, по которой я просил бы избегать встреч с леди Глайд.  Достаточно уже того, что я прошу вас об этом.   Я не хочу, чтобы вы были несчастны, не говоря уже о том, чтоб вам было больно. Я сильно вас люблю, Эмиль, люблю как собственного сына, и не хочу, чтобы вы начинали жизнь с ошибок. Они   у вас и без этого будут. Надеюсь, что время еще не упущено и ваша "болезнь" не успела развиться».

 — Не будем больше говорить об этом, дядюшка. Я и так собирался оставить надежду, леди Глайд меня не любит».

В тот миг я действительно в это верил, и какого было мое изумление, когда в тот же вечер лорд Глайд уверял меня в обратном. Он утверждал, что холодность его сестры ничто иное как скромность, что она меня любит, и что если мои чувства к ней не искренне, то он также просит не морочить ей голову.

 Я не знал, что на это ответить, ибо усомнился в том, что достаточно ее люблю.

 « В самом деле, - думал я - стоит ли морочить девушке голову, если я не уверен в своих чувствах».

 — Почему же вы молчите? - спросил мой собеседник. - Вы любите Марго?».

Тут уверенность вновь заполонила мои чувства и я судорожно сказал:

— Безумно.

— Тогда делать нечего, вы должны ей обо всем сознаться и как можно скорей.

— Я сделаю это немедленно.

Тут же забыв наставления дяди, я попрощался с лордом Глайдом, нарвал самых дивных цветов и принес их к миледи.

Между тем она сидела под смоковницей, устремив свои прекрасные глаза на небо, а я наблюдал за ней из-за   дерева и не смел к ней приблизиться.

Наконец, переборов себя, я медленно подошел к ней  и крикнул:

—Маргарет! Маргарет! Как хорошо, что вы здесь. Я нарвал для вас цветов.

Она заулыбалась и спрятала лицо в цветы.

— Вы похожи на лилии, — продолжал я и немного погодя, дополнил: — Вернее вы прекраснее их. Я люблю, вас.

Здесь я пожалел, что это сказал, потому что она вдруг воскликнула и подаренные мною цветы повалились на землю. Растерявшись немного, я все-таки поднял их и подал ей.

— Простите меня, сударыня, вероятно ваш брат посмеялся надо мной, сказав, что вы тоже меня любите. Прощайте!

Я повернулся, чтоб поскорее уйти, но услышал ее голос:

— Постойте, сударь, не спешите… Мой брат, не обманул… Я   действительно люблю вас.

Сердце радостно забилось.

— Так значит это правда!

Однако вместо ответа я услышал плач, отчего испугался.

— Я вас обидел?

— Нет, — возразила она, вытирая слезы. — Не вините себя ни в чем, милый виконт. Вы правы, я плачу от обиды, но не на вас, а на себя за то что слишком холодно держалась с вами. Но, в том не моя вина, а моих родителей, которые с детства меня учили скрывать свои чувства. Поверьте мне, Эмиль, я вас люблю.

— Я верю вам…

Я был счастлив и несчастлив одновременно. Счастлив оттого, что смог добиться взаимности от леди Глайд, и несчастлив в том, что графу де Крильону сей союз придется не по вкусу. Что и случилось. 

Он просил меня одуматься. Помню, даже, грозился лишить моей доли наследства, если только я женюсь на леди Глайд. И зря этого не сделал. Ибо   это   охладило бы пыл злоумышленников и отвратило бы трагедию. Но случилось то, что случилось. Я был влюбленный, слепой, счастливый.