Юность мушкетеров хxIII бастилия

Глава XXIII

БАСТИЛИЯ

Ну а теперь, с позволения читателя, оставим графа охранять безмятежный сон отважного бургундца и перенесемся в место столь зловещее, что даже случайный взгляд на его стены вызывал леденящий душу трепет. Это место держало в исступленном страхе всю округу, ибо по ночам крики несчастных, отданных на поругание пыткам, проникали сквозь толщу вековых камней и, разлетаясь над площадью, сеяли в сердцах жителей самые мрачные, самые беспросветные предчувствия. Имя этому месту – Бастилия.


В одной из ее темных камер, на втором этаже, в гнетущем, удушающем одиночестве томился заключенный. Камера, просторная и промозглая, напоминала беспросветный склеп. Два окна, закованные в столь частые и массивные решетки, что казались глазницами мертвеца, скупо цедили серый, безрадостный дневной свет. Вся ее убогая обстановка состояла из крашеной деревянной кровати, пары грубых, неотесанных стульев и черного, как ночь, стола. Стены же были испещрены загадочными, порой зловещими надписями, и, когда безжалостная тоска сжимала сердце пленника, он подходил к ним, пытаясь вырвать из неведомых посланий своих предшественников хоть тень утешения или предупреждения.

Шел шестой день его безысходного заточения. Он уже не измерял шагами посеревшие, истертые доски, как делал это в начале, совершенно ошеломленный внезапным и столь несправедливым арестом. Теперь он часами неподвижно стоял у окна, и смотрел то на звёздное небо, если это была ночь, то на прохожих, которые в суеверном ужасе поглядывали на Бастилию и  благодарили судьбу, что им не суждено оказаться по ту сторону этих мрачных стен.

Так как мы застали нашего нового героя ночью, то единственное, что могло развлечь его, было созерцание звездного неба, проглядывавшего сквозь решетки. Оттуда, с высоты, небесные светила казались равнодушными свидетелями человеческих страданий, холодными бриллиантами, вправленными в бархат вечности. Но даже эта безмятежная красота не могла заглушить его терзаний. Каждая звезда, казалось, отражала блеск надежды, которую он уже давно потерял, каждый отблеск луны, как удар кинжала, напоминал о том, что он забыт миром.

От этого ночного, полного меланхолии созерцания неба узника отвлек резкий, пронзительный скрежет отодвигаемых засовов и протяжный, душераздирающий скрип ржавых петель. Дверь отворилась. На пороге стоял комендант Бастилии. Его сопровождали секретарь суда и внушительный, грозный отряд стражи, чьи черные доспехи тускло блеснули в сгущавшемся полумраке.

Де Бушар все понял без единого слова. Его час настал.

— Итак, господин де Бушар, — произнес комендант, и его голос гулко разнесся под сводами камеры. — Говорите нам правду, только правду и ничего, кроме правды. Кому вы передали письмо Густава Второго Августа?

— Я сотню раз вам повторял, господин Севеньи,— проговорил тот к каму комендант обратился как де Бушару, — что письмо его величества я никому   не отдавал. У меня его забрали, перед тем хорошенько избив.

 — И кто это сделал? — вмешался в допрос секретарь.

—  Не знаю, сударь, клянусь вам. Все случилось когда я   уже возвращался в Париж. Приближался вечер,      начинались сумерки,  я стал разыскивать подходящую гостиницу, и вдруг, позади послышался конский топот. Я обернулся. За мной на конях гнались семь человек. В предчувствии беды я пустил свою лошадь в аллюр, и  та  понесла словно вихрь.   Но силы были слишком не равны, враги вдобавок обогнули лес, так что я попал к ним в руки. Их предводитель подъехал ко мне представился графом, без имени, и предложил мне две тысячу экю в обмен на злосчастный конверт из Стокгольма. Я отказался. Тогда они все вшестером, исключая предводителя, набросились на меня, так что я с трудом оборонялся шпагой. Потом меня ранили, Я лишился чувств.     Когда   очнулся, письма уже не было…  Ну а дальше арест, и вот я здесь… 

— Скажите, сударь,  — перебил де Бушара секретарь, поправив нарукавник, — вот вы говорите, что на вас напали семь человек.  Вы можете их описать?

 — Нет,  было уже достаточно темно,   к тому же нападавшие были в капюшонах и масках. Правда мне показалось, что один из нападавших… нет, это невозможно…

— Почему вы остановились? — спросил комендант. — Вы что-нибудь вспомнили?

— Да знаете ли, сущую безделицу, мне показалось будто среди них я заметил женщину.

 — Ну почему же безделицу? — сказал Севеньи.  — Господин Мезонфор, говорил, будто тоже видел среди них женщину.

 — Господин Мезонфор? — переспросил де Бушар, нахмурив брови. — А причем здесь господин Мезонфор. Он тоже их видел? 

 — Очевидно, что да.

В душе  де Бушара зародилась надежда.

 — О, ответьте мне, сударь, где он их видел?

 —   Охотно, сударь. Он видел их в собственном доме, когда возвращался с дежурства.

 — В собственном доме, на улице Отфёй?

 — Именно так, — продолжал комендант, — а среди них он увидел и вас.

 — Меня? —с просил де Бушар, невольно побледнев. — Но этого не может быть. Он вероятно ошибся…

— Ну хватит шевалье, довольно!  Прекратите стройть из себя невинного ягненка.  Нам все   известно, так что отпираться  бесполезно. Неугодно ли облегчить душу и принять достойно смерть на Грефской площади? В противном случае мы будем вынуждены прибегнуть к пристрастию, а это   весьма неприятно. Так что не будем устраивать комедии, виконт;  одно признание и никаких мучений.

 — Я не в чем не виноват. Мне не в чем признаваться. 

— Сударь, вот уже более двадцати лет я являюсь комендантом этой крепости и на протяжении всех этих лет слышу от заключенных одни и те же оправдания: « Я не в чем не виноват, я не в чем не виноват». Неужели все вы одинаково думаете, что меня волнует виноваты вы или нет? Я получил приказ узнать в чьи руки попало письмо короля.  Все  остальное, меня не интересует. Поэтому  не тратьте понапрасну свое и наше время на попытку избежать правосудия. У вас ничего не получится.

— Но почему вы мне не верите?

— Потому что против ваших слов неопровержимое доказательство. Господин Мезонфор был свидетелем вашего заговора.

— Это ложь!

Комендант недоверчиво поморщился.

— Даю минуту вам на размышление, и если в течении нее вы не одумаетесь, мы вытащим из вас признания при помощи дыбы. Надеюсь вы знаете, что это такое?

 — Да, — побледнев, произнес де Бушар. — знаю.

 — Прекрасно, — сказал комендант, от которого не ускользнуло, что де Бушар вздрогнул от ужаса.  — Господин Ле Бланк поставьте на стол песочные часы, пусть этот юноша подумает.

Секретарь достал небольшие песочные часы, поставил их на стол, и де Бушар увидел, как песок неумолимо перетекает из одного сосуда в другой.

 — Итак, господин де Бушар, — продолжал комендант, — время как видите пошло. Советую вам хорошенько подумать.

Де Бушар с ужасом посмотрел на часы, которые с каждой песчинкой приближали час его страданий.

 « О если б у меня было время, я попросил у соседа веревку, при помощи которой он иногда передает из верхней камеры гостинцы, и этой ночью свел бы счеты с жизнью.  Но, увы, в моем распоряжении всего минута, которая вот, вот закончится. Может быть придумать что-то… Что они мне там приписывают? Заговор в доме господина Мезонфора. Пусть так! Они оставят меня одного, а завтра утром найдут остывший труп. Но в этом случае никто не узнает правды, и все будут думать, что я украл бумаги. Нет, уж лучше я умру как мученик, и Бог, я надеюсь, возместит мне за страданья».

 — Минута прошла, шевалье де Бушар, — напомнил комендант. —Что же вы надумали?

 — Мне нечего добавить, комендант.

 — Прекрасно… Стража отведите подсудимого в комнату пыток.

 В камеру вошло четыре стражника. Окружив де Бушара, один из них указал рукой на выход.

 — Настал страшный час, — прошептал де Бушар, — Господи,  пошли мне скорую смерть.

Но Господь вместо этого навел его на мысль, встретиться с кардиналом и попробовать с ним поговорить.
 

 — Господин Севеньи, — неожиданно для самого себя обратился де Бушар к коменданту.

 — Что такое, шевалье, вы наконец решились?

— Нет, комендант, просто я предчувствую, что во время допроса умру. Поэтому прошу вас о милости. Вернее не столько у вас, сколько у его преосвященства.

 В глазах Севеньи мелькнула лукавая искра.

 — Сударь, — ответил он, — я отношусь к вам   со всей возможной снисходительностью; вы могли бы все это сказать мне раньше, и   не отнимать у нас так много времени.

 — Вы неправильно поняли меня, сударь, — с достоинством сказал Гастон. — Я прошу у кардинала о милости, от которой не пострадает ни моя честь, ни его.

 — Вы могли бы упомянуть его преосвященства прежде, чем себя, сударь, — заметил один из судейских тоном придворного крючкотвора.

 — Сударь, — ответил де Бушар, — я на пороге смерти и потому обрету вечное блаженство прежде его преосвященства.

 — Итак, о чем вы просите? — спросил Севеньи. — Говорите, и я сейчас же скажу вам, можете ли вы надеяться на удовлетворение вашей просьбы.

— Прежде всего я прошу, чтобы мои титулы и звания, впрочем не слишком большие, не были у меня отняты; пусть они достанутся моей сестре Лукреции.

 — Это зависит всецело от короля, сударь. Только его величество король может ответить, и он ответит. Это  все, сударь?

 — Нет, сударь. У меня есть еще одна просьба, но я не знаю, к кому я должен с ней обратиться.

 — Сначала ко мне, сударь, а я в качестве начальника тюрьмы решу, могу ли я взять на себя ответственность удовлетворить ваше желание или я должен обратиться с этим к его величеству.

 — Ну что же, сударь, — сказал де Бушар, — я хочу, чтобы мне оказали милость получить свидание с Лукрецией   и с самим господином кардиналом.

 Услышав эту просьбу,  Севеньи сделал какой-то странный жест, который де Бушар счел признаком колебаний.

 — Сударь, — поторопился добавить де Бушар, — я готов ненадолго увидеться с ними где угодно и сколь угодно.

 — Хорошо, сударь, вы увидитесь с кем-нибудь из них, — сказал Севеньи. — А если повезет, то и с обоими.

 — Надеюсь, это произойдет до пыток, потому что после них,  я вряд ли смогу говорить.

На лице коменданта вновь появилась улыбка.

 — Безусловно, шевалье...  Отведите г-на де Бушара   в его камеру.

Стражники вместе с подсудимым повернули в обратную сторону, и ровным шагом отправились к камере под номером сто пятьдесят пять.