За весельем и беспечностью. И немного об искусстве

За весельем и беспечностью…
И немного об искусстве любить

Осенним утром какого-то дня – я уже не помню точную дату – меня вызвали в редакцию:
– Поговори с господином Желтковым. Человек он интересный, всесторонне развитый – читает много, ходит послушать оперу, в театрах разных частый гость. Да и просто личность интересная. Он весёлый и беспечный малый, не откажет тебе в беседе. В газету нашу что-то новенькое привнесешь, заодно и страх свой перед чистым листом развеешь. Журналисту бояться такого не положено.

Я всё откладывал. Думал, зачем мне, журналисту высшего толку,  какой-то неизвестный никому г.Желтков. И всё же, спустя два дня согласился. Слова не лезли на лист, а зарабатывал я только этим – писал новости. Подумал, возможно, действительно стоит развеяться. Попросил товарища по службе устроить мне встречу с Желтковым и, когда всё решилось, нехотя начал готовиться к предстоящему знакомству.

Откуда мне было знать, что встреча эта не состоится в запланированном месте, что я встречу Желткова там, где и не ожидал. Увижу его другим, не таким, каким его описывали знакомые. В самом начале даже не пойму, что это тот самый «веселый и беспечный малый», с которым мы условились говорить об искусстве. И уж откуда мне было знать, что я стану последним, кто увидит его.

Мы встретились в кабаке, точный адрес которого я называть вам не буду.

Потрёпанное годами местечко, с кричащими и от хмеля опьяневшими отвратительными служивыми, торговцами и прочим людом, местечко, где брань заменяла обычную речь, местечко, в котором играло неподобающе громко, чуть ли не крошащееся от старости фортепиано – это «местечко» совсем не подходило ему.
Он несказанно сильно выделялся из беснующейся толпы – сидел один, странно улыбаясь и что-то настукивая длинными белыми пальцами по испещренной ножевыми надписями столешнице.
В это заведение я заглядывал редко. Было видно, что и это человек не был здесь частым гостем.

– Можно занять место рядом с Вами? – спросил я учтиво.
Он отреагировал не сразу. Я повторил вопрос, и он, тряхнув длинными пушистыми волосами, словно скидывая дремоту, устремил на меня свои глубоко посаженные голубые маслянистые глаза, горящие безумием. Он что-то тихо проговорил, нервно дернув себя за локоны, и чуть отодвинул свой стул, давая мне возможность занять пустующее место у стены.
Почему-то тогда я не спросил его имени.

– От чего тебя сюда занесло? Не похож ты на частого гостя.
Незнакомец ответил уклончиво. Я заметил, что мой сосед худощав и бледен – на пепельном лице сильно выделялись скулы. Он часто отвлекался на свои мысли, не слыша вопросов, стучал пальцами по столу, иногда нервно теребил ворот коричневого пиджака. Было видно, как его руки пронизывала нервная дрожь. Он всячески пытался это скрыть. Возможно даже от себя самого.

– Всё началось задолго до её замужества, – неожиданно сказал он, чем озадачил меня. Тогда я не знал, какая драма у него случилась. – Я увидел её в театре много лет назад. И в первую же секунду понял, как люблю её. Осознал, что нет ничего на свете, что могло бы сравниться с ней, – я не перебивал его, понимая, что что-то личное, что-то трагичное сейчас разворачивается передо мной.

– Она замужем. Я молчал, но теперь чувствую, что клинком вонзился у нее на пути. Я – преграда, но... Не могу перестать любить её, – он говорил тихо, но не жалостливо. Говорил, глубоко втягивая в себя воздух и шумно выдыхая, словно пепел раскуренных в этом злачном месте сигар, жег ему легкие, не давая дышать. И вряд ли даже со мной – он просто говорил о ней. 

– Я знаю, что не смогу разлюбить её. Последнее, что осталось мне – это... – я смотрел на его лицо и видел весёлую улыбку, блестящие безумием глаза. От этого мне стало боязно.

– Но это не болезнь, не маниакальная идея. Это любовь, какая она есть. Бог наградил меня ей. Я счастлив, что имею возможность любить.

Я видел перед собой человека, который действительно знал, что такое искусство, но это было вовсе не то, что мы обычно скрываем под привычным словом. То было искусство любви – что-то более тонкое, что-то, о чем другие мало знали. И об этом человеке хотелось писать, с ним хотелось говорить.

Я думал тогда, а стоит ли мне идти к г.Желткову, когда передо мной находится что-то более стоящее, кто-то более знающий и понимающий искусство. Но откуда мне было знать…

В кабаке даже спустя час царила всё та же сумбурная атмосфера, играла веселая, неподходящая под трагическую ситуацию музыка. Он смел любить. Его любовь была безнадежна, отдавалась болью где-то в душе, но он видел в ней счастье. Он любил без надежд. Просто любил. Жизнь не смогла затушить его пыл. А смерть сможет? Смогла?

Мы молча разошлись, не договариваясь о новой встрече – я не был собеседником, а был лишь случайным очевидцем чьей-то любви. Я не пошел на встречу с г.Желтковым. Казалось, что какой-то «беспечный малый» ничего мне не расскажет об искусстве, не сделает это так, как мой новый случайный знакомый. 

Внутри меня всё разрывалось – писать или не писать статью об искусстве любви, писать или нет мне об этом человеке, ведь только волей судьбы мне удалось поглядеть на его обнаженную душу. Но на следующий день после нашей встречи, читая газету конкурентов, я узнал о том, кем он был, какую фамилию носил и что с ним стало. Он покончил жизнь самоубийством. Он носил ту самую фамилию – Желтков. Он был тем самым «весёлым и беспечным малым», как о нем отзывались его же знакомые. И он исчез.

Его не стало, и я понял, что просто обязан написать о нём, рассказать о том, кто такой господин Желтков на самом деле, что такое истинное искусство. И сейчас, смотря на один из тех вопросов, который поступил в редакцию после известия о смерти Желткова, отвечаю вам – ему никто не мог помешать. Он знал, вероятно, больше всех об искусстве любить, он смел испытать это чувство. Ему нельзя было запретить.

*по мотивам повести А.И.Куприна "Гранатовый браслет".