Сонгри

«Женщина должна быть смиренна, она должна быть тиха, воспитана, прекрасна, должна иметь открытое, доброе, любящее сердце, она должна быть участлива, трудолюбива, она должна любить свой дом, свою семью, она должна сделать всё для воспитания своих детей»

© Протоиерей Димитрий Смирнов

НОЧНОЙ ЗВОНОК
Пятница, конец рабочей недели. Пригородный посёлок незаметно погружался в ночь, в сумрачную свежесть, а в раскрытые окна домов из окрестных полей тягуче, ненавязчиво тянуло запахом полыни, донника, чабреца. Давно угомонились в курятниках горластые петухи, тьма укрыла до рассвета дома, жильцов и их тайны.
В доме Вишняковых готовились ко сну, непогашенные огни двух окошек любопытными глазами ярко подсвечивали уходящую в сон улицу. Расторопная хозяйка Соня с мыслью «Всех дел не переделаешь»  направлялась спать. В дальней комнате, под приглушённый звук работающего телевизора, уставший, вымотанный рабочей неделей, давно подрёмывал муж, Григорий.
Соня, угомонив и пожелав спокойной ночи десятилетней дочери, шалунье Лере, переступила порог её комнаты, уже протянула было руку к выключателю, как вдруг спокойствие уходящего в сон дома нарушил резкий телефонный звонок. Проворная женщина, о которых обычно говорят «в сорок пять – баба ягодка опять», всё же щёлкнула выключателем, наскоро притворила за собой дверь, поспешила к телефону.
– Мама, привет! Не разбудила? Мы выехали, завтра к обеду будем у вас, – радостно сообщила старшая дочь, Оксана, которая давно вышла замуж и переехала от родителей к мужу в другой город.
– Молодцы! Ждём! И аккуратней там, на дороге, – предупредила Соня и оглянулась. На пороге спальни стоял очнувшийся от дрёмы муж, из другой чуть приоткрытой двери выглядывало улыбающееся довольное лицо Леры.
– Да, едут. Да, завтра будут. Всем спокойной ночи! – коротко отчиталась перед разбуженным семейством Соня, погасила светильник, отправилась спать.
Наконец, день закончился, все угомонились, и дом Вишняковых, как и многие другие, погрузился в липкую дремоту.
ГОСТИ
Летняя ночь всегда коротка, пролетела, словно и не было вовсе. Нетерпеливое солнце выглядывало поджарым боком из-за леса. Тихо, чтобы не разбудить дочь, Соня хлопотала на кухне, торопилась, пока не жарко,  справиться с праздничным обедом. Муж тоже спохватился спозаранку, позавтракал и ушёл в гараж к машине. Ближе к полудню проснулась Лера, распахнула дверь, радостно вытаращив голубые глазёнки, возбуждённо закричала:
– Мама! Мама! Сигналят, слышишь? Оксана приехала! – девочка прилипла к окну и с восторгом продолжила пищать:
– Смотри, смотри,  мама, она сама за рулём нового автомобиля! – и, скандируя победное «ура», прошмыгнула мимо матери.
Григорий, отец семейства, мужчина крепкого телосложения, с редкой проседью в непослушных густых волосах, оставил свои занятия в гараже и бодро последовал за кричащим пострелёнком. Соня выключила газовую плиту под скворчащей сковородой и тоже поспешила навстречу гостям.
Напротив распахнутой настежь калитки припарковалась новенькая, покрытая дорожной пылью иномарка. С трудом, потягиваясь и разминаясь после дальней дороги, из машины вышли Оксана, муж Олег и их маленькая пятилетняя дочь, бледная, укачанная дальним путешествием, светловолосая Витуля.
– Ну, здравствуйте, здравствуйте! Как хорошо, что вы приехали! Ой, внученьку мою бедненькую намаяло… Ну ничего, ничего, всё пройдет. Отдохнёте… Вот и банька готова, и обед вас ждет! – Соня радостно ворковала среди детей, нежно, поочерёдно тиская каждого.
– Мам! Нам бы не в баньку, а под холодный душ! – жалобно простонала Оксана, вытаскивая пакет с банными принадлежностями из дорожной сумки. – Жара!
– Проходите, проходите, я сейчас, – засуетился Григорий. – Я только переставлю машины. Вашу красавицу в гараже закрою, а свою во двор загоню. Мы с зятьком с утречка на рыбалку рванём. Да, Олег? Карасей на жарёху наловим…
Соня хихикнула. Григорий бросил вопросительный взгляд:
– Ну, ты чего, мать?
– Я – ничего. Конечно, поедете, поедете! Что вам ещё делать?
– А может, и вы с нами, девчата? Раненько туда, чтоб назад к обеду да с живыми карасями! – размечтался Григорий.
– Нет, милый, у меня на завтра другие планы. Дочь с внучкой в гостях. Побыть с ними хочется, поговорить. Ты же знаешь, Гришенька, на твою рыбалку с комариками дочь не согласится ни за что! Знаю я её, – и кивнула в сторону Оксаны. – Она завтра сама за руль и на рынок, за теми же карасями. Вот такая «рыбалка» наверняка с уловом будет! Пока вы вернётесь со своих прудов, мы уже успеем и нажарить, и съесть. А вы езжайте! Езжайте! Ох, неугомонный ты, Гриша.
– Да ладно тебе! Вот помру – угомонюсь, – ответил муж.
– Ух ты, какой шустрый! Удумал чего! Не-е-ет, так не пойдёт, вот внучку замуж надо выдать, от младших дочерей ещё внучат дождаться, понянчиться, порадоваться, а уж после такие мысли пускать, – отчитала хозяйка заядлого рыбака и направилась к беседке накрывать праздничный стол.
Не успели гости распаковать вещи и освоиться, а маленькая проныра Лера уже звонила средней сестре, Гале, которая училась в институте, служила в заводской охране и жила с мужем в городской квартире.
Едва доработав смену, Галя с Вадимом тоже примчалась к родителям на своей машине. Небольшого росточка блондинка прямиком направилась на веранду. В руке несла большой пакет с варёными раками, следом за ней шагал здоровяк и весельчак Вадим с ящиком бутылочного пива.
Вечер в семье прошел, как обычно, шумно, с выпивкой, с разговорами под громкую музыку. Соне было не по душе, что взрослые дети вместе с отцом пьют пиво. Она и раньше пробовала вразумить Гришу, да только получала всегда один и тот же ответ:
– Отстань, мать! Они уже взрослые, знают, что делают. Видишь, дети отдыхают, общаются. Им интересно вместе. Ну, а как без пива?
У любящих друг друга с юности супругов наступил период странных перемен. Соня всё так же, как и прежде, жила заботами о детях, о доме. Никогда ничего для себя не требовала. Муж всё чаще стал засматриваться на молоденьких ярких женщин. В его душе всё кипело, бурлило, в его взгляде, брошенном в сторону красавиц, можно было уловить огромное и неукротимое желание любить каждую.
Ещё в прошлом году Оксана, когда ездила с ним по магазинам, заметила долгий отвлечённый взгляд отца, испуганно ойкнула и попросила горе-водителя смотреть на дорогу, а не вслед длинноногим прелестницам.
– Пап, ты чего? Знаешь, такое не к добру…
– Да уж, – только и промолвила Соня, но почувствовала перед дочерью какую-то неловкость за нечаянно вырвавшиеся слова. А Григорий лишь отшутился: «Да ладно вам, уж нельзя и поглазеть!»
Соня прожила не один год с мужем, человеком весьма сложного характера, и приспособилась ко всем его причудам, даже привыкла к нечаянно брошенной в её сторону грубости. Но переделывать любимого мужчину она не собиралась. «Бесполезно. Захочет – сам изменится. Не захочет – только скандалы. Зачем? Всему своё время, свой срок», – рассуждала она, всё прощала, да так и жила надеждами на лучшее.
Сегодня, как и в прошлые разы, вся дружная семья долго сидела на открытой веранде, дети рассказывали о своих делах, много шутили. Лера с Витой от беготни с друзьями по улице уморились, забежали и пристроились за столом ближе к Соне. Девчушки пытались чистить раков, хохотали над своей нерасторопностью. Соня же ловко расправлялась с красным панцирем и щедро подсовывала очищенную мякоть в тарелки хохочущим девочкам.
Незаметно стемнело. Летняя ночь сменила суматошный и знойный день на покой и свежесть. Сморенные жарой, длительным путешествием и сытным поздним застольем, гости стали располагаться на ночлег. Шуточно рядились, кто и где будет спать. Соня с весны до осени любила ночевать в саду под прозрачным пологом. Сегодня Григорий предложил ей уступить своё место Гале с Вадимом, а самой идти в дом.
– Ой, мама, не слушай его! – отозвалась Галя, – Мы с Вадей пойдем в свою комнату. Нет, нет, я здесь не смогу уснуть. Б-р-р! Всю ночь по саду бегают и хрюкают ёжики, мяукают коты, прыгают всякие козявки. Короче, мы пошли.
Молодежь, пошучивая, весело переговариваясь, скрылась за порогом дома.
– Тогда я приду к тебе! – игриво сказал Григорий и посмотрел на жену слегка захмелевшим взглядом.
Тут же получил ответ:
– Ой, да ладно тебе, ты ведь тоже не сможешь уснуть в саду: нет тут твоего любимого телевизора.
Григорий отступился, побродил туда-сюда по двору и свернул на крыльцо. Он не раз уже пробовал остаться на ночь в саду, однако заснуть вне дома не получалось. Многолетняя привычка убаюкивать себя воркующими звуками, льющимся с экрана телевизора, перебороли даже возникшее желание побыть с женой.
ЛЕТНЯЯ НОЧЬ
Садом овладела тишь, в воздухе витал сладостный, винный аромат спелых вишнёвых ягод. Соня в полудрёме перебирала события сегодняшнего дня, полнилась счастьем, гордостью за детей. «Какие взрослые, самостоятельные… Как быстро пролетели наши с Гришей годы молодости… Уже и старшие дочки свои семьи имеют…Внучка растёт… Только вот Галя с Вадей всё никак не решатся родить нам внука. Ничего, всему свой срок. Я люблю и любима. Ведь столько лет вместе. Слава Богу. Всё нормально. Не зря нас на улице не иначе как «СонГри» называют».
 Мысли не оставляли её в покое, всё ворошили память, она словно перелистывала книгу, вспоминая события далёкого прошлого и яркие, совсем недавние. Вспомнилась прошедшая зима, и день, когда муж поехал рыбачить на ближние пруды. «И что туда его так тянет? Ведь и сегодня приглашал детей поехать. Сколько красивых мест для рыбалки и отдыха, а он – всё к тем прудам стремится… Хотя…», – вдруг мелькнула неожиданная мысль, и она разволновалась. Сладостная дремота, что обещала крепкий сон, исчезла, память вновь вернула её в холодную зиму и во всё пережитое ею до мельчайших подробностей.
Рыбы в ту первую зимнюю поездку муж не наловил, но продолжал ездить туда каждый свой выходной день. После очередной рыбалки рассказал, что познакомился с гостеприимной семьёй в селе, которое располагается на пути к тем прудам. А ещё через некоторое время сообщил, что теперь в том селе он крёстный отец девочки Олеси, что она хорошая, а возрастом чуть постарше Леры. «Добро, что лишь крёстный», – шутя  подумала тогда Соня. Однако, стала замечать, что после возвращения с рыбалки муж чаще ругался, срывался на ней из-за любой своей неудачи: машина не заводится – жена виновата, гвоздь криво вбил в стену – опять же она,  такая-сякая. При этом бессовестно матерился. Соня понимала, что с ним происходит что-то неладное, порой оправдывала грубость недостатком воспитания, старалась не реагировать на грубые выпады. Скандалить было лишь себе дороже. За их долгую совместную жизнь всякое бывало. Однажды так поскандалили, что по дому летали и кастрюли, и тарелки. Соня всю ночь проплакала, а Григорий провёл ту ночь в машине. Но никому от этого не стало легче. После очередных выпадов мужа, когда на душе начинали «скрести кошки», душили обиды, старалась по-хорошему урезонить своего «казака–буяна». Нелегко давался мир и согласие. Конечно, прощала, словно чего-то ждала и сама себя успокаивала: «Всё само собой образуется, всему свой срок».
Ночь раскинула над Соней россыпи звёзд. В гулкой тишине издалека слышался дробный перестук колёс скорого поезда. Но даже он, всегда мысленно манящий в неизведанные дали, не смог переключить женские упрямые мысли и направить в другие, приятные события. Они так и остались тревожными, назойливо возвращались, подгоняли догадками и домыслами. «Худое споро, не сживешь скоро». Но каким-то внутренним чувством самосохранения она понимала, что не стоит ей сейчас тревожиться по этому поводу, торопить события и выяснять отношения с мужем.
«Пройдёт время, и всё вернётся на круги своя, – додумывала она. – Нельзя впускать в душу сомнения и переживания. Мысли материальны и сбываются. Надо как-то по-другому, по-доброму».
За пологом вдоль забора неожиданно послышались возня, шорох и треск ломающихся веток, громкое и протяжное мяуканье.
– Брысь! – крикнула Соня. – Детей разбудите, горлопаны!
Коты смолкли и разбежались. В саду снова стихло. Но мысли – не коты, они не испугались и не покинули женскую душу.
«Ой, ведь Григорий ещё в начале недели сам сказывал, что хочет именно в эти выходные к крестнице съездить, нас с кумой познакомить, так ведь детки нежданно в гости пожаловали», – рассуждала Соня. «Надо бы и самой предложить гостям отдохнуть на том пруду, а по пути остановиться в селе и, наконец, познакомиться с крестницей, с кумой. Ребёнок-то причём? Он ей крёстный… А пруд тот, помнится, красив, и ехать туда недалеко, и хорошо там. Сами-то раньше, ещё с малыми детьми, не раз бывали по лету. Вода – чистая, плавать приятно, места пригожие, под деревцами можно спрятаться от солнцепёка. Да и негоже мужа мучить. Надо сделать, что казак давно просит: съездить, познакомиться. Всё равно когда-то надо это сделать».
 Так вся в думах под раскидистой вишней Соня засыпала и в очередной раз оправдывала поступки Григория, потакая и не препятствуя ему в намерениях.
ПОЕЗДКА
Взрослые дети после вчерашнего пива спали мертвецким сном, младшие тоже просыпаться не хотели. Сам Григорий встал по привычке рано, походил по двору, повозился с машиной, после отправился на кухню завтракать.
– А что, Сонечка, как проснутся наши детки, может, поедем в село к крестнице. Детей познакомим. Мы стареем, детям нашим, может, пригодится дружба-то? Кто знает, – несмело предложил Григорий, принимаясь за кашу.
– Ешь, а то остынет. Согласна с тобой, конечно, можно. Да только поедут ли наши гости на это болото?
– А куда им деваться? Моря у нас нет, Волга рядом, лишь вода холодная и течение сильное. Не отдохнёшь спокойно с детьми! Остаётся – пруд.
Соня налила в чашку чаю, пододвинула к Григорию:
– Попей с булочками, утрешние. А покуда они проснутся, ты соберись, приготовь всё, что нужно взять с собой.
– Ты знаешь, – обрадовано продолжил Григорий, – я тут заехал на днях в магазин. Купил вот что. Одни – нашей Лерочке, другие – крестнице Олесе.
Слегка волнуясь, он достал из нагрудного кармана безрукавки две небольшие коробочки и протянул жене. Та раскрыла сначала одну, потом другую. В каждой были маленькие позолоченные часики. «Предусмотрительный», – подумала и похвалила мужа:
– Какой ты молодец! Они очень, очень красивые и девочкам понравятся. Что ж, надо ехать, дарить!
– Правда? А ты поедешь? Дела подождут. Давай съездим, отдохнём, как раньше, поплескаемся с детьми в водичке.
– Хорошо, поеду! Только если Оксана не захочет, то и я не поеду. Не оставлю же я её одну! Не очень любезно с моей стороны.
Всё получилось так, как и хотел Григорий. Только не с раннего утра, дети проснулись ближе к полудню, он их уговорил, и Соне ничего не оставалось, как собрать по-быстрому поесть. В первой машине ехал Григорий с Соней и младшими детьми, за ними в другой машине – Галинка со старшими. Через полчаса оба автомобиля остановились на краю села у низенького беленого дома. Все вышли из машин. Калитка во двор была приоткрыта. Из-за смородиновых кустов с лаем выскочила и бросилась под ноги собака. Но, увидев Григория, смолкла, дружелюбно завиляла хвостом и уселась у его ног.
– Привет, Дозор, привет, – сказал Григорий и потеребил псу холку. – Молодец, хороший мальчик.
В это время от дома по садовой дорожке, приятно улыбаясь, шла молодая светловолосая женщина. За её длинным ситцевым сарафаном семенила смуглая и хрупкая черноглазая девчушка, вовсе не выглядевшая на свои шестнадцать лет.
Григорий поздоровался и, улыбаясь, заговорил:
– Знакомьтесь, это Ирина, кума, значит, моя. Это – её дочь Олеся. А это, – и он повернулся к семье. – Это моя семья: дети, внучка Витуля и жена Соня! Вот, решили на пруд ваш съездить, покупаться, да к вам по пути заехали. Может, и вы с нами, на пруд?
Пока Григорий говорил и мило улыбался, сквозь компанию приехавших гостей плавно и незаметно проскользнула невысокая молодая шатенка с распущенными шелковистыми волосами. Они красиво спадали на её пышную грудь в белой обтягивающей блузке с большим декольте. Ей было лет тридцать пять. Карие глаза оценивающе прошлись по фигурам и лицам гостей, однако вовсе обошли вниманием Григория. Уверенной походкой незнакомка приблизилась к хозяйке дома, стала рядом, обняла за худенькие плечики девочку, очаровательно улыбнулась и представилась:
– А я – Лида, крёстная мать Олеси. Что ж вы стоите, гости дорогие, пошли в дом! Кум, проходи, проходи… Все-таки день рождения у нашей крестницы! Мы гостям всегда рады. И угощение готово! – ласково зазывал приятный голос.
Джинсовые брюки плотно облегали стройную фигуру женщины, однако вид не был вызывающим или неприличным, наоборот, в манере говорить спокойно, в скромных движениях, в бархатном взгляде чёрных глаз таилось что-то притягательное и располагающее.
Григорий, забыв о том, что он здесь не один, впился в прелестницу пожирающим взглядом, его сердце до сладкой щемящей боли забилось часто и гулко. Вдруг короткий сладкий миг сменился страхом и смятением: «А что если эти удары слышат все?». Может, и не все, но жене в эту минуту всё стало понятно. «Так вот оно что…», – смекнула она, и это нечаянное открытие резкой болью пронзило её с головы до пят. «Спокойно, всё нормально», – приказала она сама себе и постаралась ничем не выдать нахлынувшего горького волнения.
– А ты, папа, говорил, что просто познакомить нас хотел. Мы ведь подарки не готовили, – с упрёком посыпалось со всех сторон.
– Нет, нет, то есть… не совсем так, – виновато засуетился Григорий, шагнул к крестнице. – Я тут приготовил кое-что. Вот, Олеся, это тебе! С днем рождения! – и протянул Олесе атласную коробочку, ласково погладил по голове и, не взглянув больше ни на кого, заторопился к машине. Послушный мотор «семёрки» взревел, словно автомобиль набирал бешеную скорость, чтобы взлететь. Следом за отцом, как по команде, нечаянные гости наскоро попрощались с хозяевами дома, юркнули в автомобили, захлопали дверцами.
Олеся радостно улыбалась и махала вслед отъезжающим.
– Приезжайте, приезжайте, будем ждать! До свидания! – звучали голоса женщин под удаляющийся рокот моторов.
ПРУД
– А вот и он! Кра-са-ве-е-ц! – хвалился Григорий облюбованным местом. В раскрытые окна автомобилей веяло пряным воздухом цветущей полыни. Проезжая по косогору, дети высовывались в проёмы и могли видеть, как широк пруд, как он изгибается по глубокому оврагу. Машины Григория и Галины проехали ещё немного по грунтовой дороге вдоль водоёма, одна за другой скатились к песчаному пологому берегу, остановились. Дверцы моментально распахнулись, пассажиры, скидывая на ходу обувь, бросились к воде.
– Как здорово! Ура-а-а! – галдели младшие и бултыхали ногами в прибрежной кромке. Оксана была рядом с детьми и тоже радовалась:
– А вода тё-ё-пла-я!
Григорий замешкался в салоне, а когда выбрался из машины, с удовлетворением потянулся, наконец, облегчённо вдохнул и постарался предостеречь детей:
– Осторожно, там родники, на глубине вода холодная.
Но его предупреждение никого не остановило. Все уже разделись и с удовольствием плавали, ныряли и радостно галдели.
Соня была довольна: дети все перед глазами, чистый песок, вода. Она любила плавать и дочерей всех давно обучила. И тут подметила: «А внучка-то с опаской плещется у берега».
Лера пыталась затащить Витулю на глубину. Та, сопротивлялась, громко пищала и готова была уже заплакать. Соня подоспела на выручку и предложила:
– Витуля! Иди ко мне! Смотри, как надо двигаться, чтобы плыть. Раз, два…
Потребовалось немного бабушкиного терпения, и ребёнок, старательно барахтаясь, уже сносно держался на воде.
– Лера! Помогай ей! – попросила она дочь, вышла на берег, села на разостланное под деревцем покрывало, с улыбкой продолжила наблюдать за детьми. После глянула на Григория и задумалась: «Жизнь проходит. Что остаётся после нас? Дом, машины, дорогие украшения? Ведь всё, что имеем – временное. Вечное – только душа. Вот они, счастливые души, весёлые, дружные, наши с мужем дети!»
Соня склонилась к разгорячённому телу мужа, влюблённо посмотрела в глаза. Её мысли прервал истошный крик внучки:
– Бабушка! Бабушка! Смотри! Я плыву-у-у-у! Бабушка!
Крики ребёнка были настолько пронзительными и чёткими, что все, кто сидел или бродил по берегу, посмотрели сначала на Виту, после на Соню. Та же, прикрываясь рукой от слепящего солнца, из-под ладони наблюдала за плывущей внучкой, радовалась и улыбалась.
То, что произошло далее, поняли не сразу. Лера подплыла к Витуле и несколько раз наискось сильно ударила ладонью по поверхности воды. Большой каскад водяных вееров накрыл плывущего ребёнка с головой. Вита испуганно завизжала, поперхнулась водой, закашлялась и выскочила из воды.
– Лера, ты что делаешь? Прекрати сейчас же, – потребовала мать.
Отец помахал рукой, подзывая к себе нашкодившую дочь. Та насупилась, остановилась от него в нескольких шагах, исподлобья и молча посмотрела виноватым взглядом, дышала глубоко и возмущённо. С мокрых волос ручейками стекала вода. Но не успел отец и рта раскрыть, как она, вытаращив глаза, громко и напоказ, чтобы слышали все, закричала:
– А что она мою мамочку бабулей называет? Она у меня еще молодая и красивая! Правда, папа?
Все дружно и долго хохотали. Смеялся и отец, но решил всё же отчитать ребёнка:
– Правда! Все нормально! Только для тебя она мама, а для Виты – бабушка. Это понятно?
– Понятно! Только… пусть так громко об этом не кричит!
А когда вернулись домой, еще не раз вспоминали забавное происшествие.
ПРИЗНАНИЕ ВНУЧКИ
В понедельник Григорий не пошёл на работу: накануне, воскресным вечером позвонил начальнику с просьбой взять отгулы. В эти выпрошенные выходные дни он возил на своей машине гостей по городу, катал на прогулочном катере по Волге и очень старался всем угодить. А по вечерам не забывал возить младших, Леру с Витой, к пруду, где в компании с Олесей дружно плескались в бархатной воде.
Через два дня Витуля вдруг забастовала, не захотела ехать на пруд и осталась помогать бабушке в саду. Целый день она всё крутилась возле неё, а после откровенно призналась:
– Мне там страшно. Вчера деда нас бросил одних.
– Вот так, взял и – бросил?
– Да. Нас с Лерой и Олесей бросил, а сам с тётей Лидой уехал куда-то на машине. Мне было страшно. Я заплакала, а Олеся уговаривала меня, чтобы я не говорила никому, даже маме. Я сказала, что это не честно. А она стала меня обижать, дергать за косички, обзывать ябедой, даже стукнула по голове. Мне было больно и… страшно.
Соня обняла, приласкала внучку:
– Ах, ты моя родненькая! Успокойся. Не переживай. Олеся хорошая девочка. Ну, бывает, ну, повздорили немного. Ты её прости, не держи в себе обиду. А тёте Лиде, наверное, нужна была помощь по дому, вот они с дедом и отлучились. Ведь все живы и здоровы. А это самое главное. А на пруду вас никто бы и не обидел. Ну, а что сами повздорили, так это бывает. Ещё не раз и поцокаетесь и помиритесь. На-ко цветы, отнеси их в дом, в вазу с водой поставь.
ПРОШЛО ДВА ГОДА
За это время многое изменилось. Малые дети повзрослели. Крестнице уже исполнилось восемнадцать, она часто заезжала в гости к крёстному и сблизилась с Лерой, которая и рассказала матери по секрету, что Олеся дружит с мальчиком из соседней деревни, и что они скоро поженятся.
– Это хорошо! – сказала мать. – Не век же ей маком сидеть. Каждая девушка достойна того, чтобы её любили, звали замуж. Всему своё время.
Но однажды та самая девушка на выданье пришла в их дом необычайно встревоженная. Проскочила в кухню, второпях поздоровалась, помпезно уселась за стол и решительно произнесла:
– Тётя Соня! Я хочу с вами серьёзно поговорить.
Взгляд узковато-калмыцких карих глаз девушки тревожно бегал из стороны в сторону, видно было, что она нервничала, не знала, с чего начать разговор. Так ничего не придумав, тупо и молча уставилась в Соню свербящим взглядом.
– Да, конечно! Я внимательно слушаю тебя, – согласилась хозяйка и, улыбаясь юному созданию, уселась напротив.
– Вы прожили с моим крёстным долгую и счастливую жизнь. Так? – громко спросила Олеся.
Соня согласно кивнула головой.
– У вас теперь всё есть. Так?
Соня, хотя и не очень поняла, к чему такие вопросы, но снова согласно кивнула головой.
 – Отпустите крёстного! Его очень ждет моя крёстная мама Лида, – и тут маленькая ладошка девушки с ярким маникюром решительно легла плашмя на стол. – Короче: пожили сами, дайте пожить другой! – как бы заученно и нарочито выпалила она и замерла, видимо, сама не ожидая от себя такой дерзости.
Соня совершенно спокойно смотрела в озорные глаза Олеси, чисто по-матерински жалела её и думала: «Господи! Что знает эта девочка, воспитанная без отца, о семейном счастье?»
– Отпустить? Так я его и не держу! Он вполне самостоятельный человек, и это его личная жизнь, и я не решаю за него ничего. И, если он захочет, то сам это сделает. И … вот ещё, единственное, что я могу тебе обещать: пройдет время, ты станешь взрослее и когда-нибудь сама вспомнишь наш с тобой разговор.
Соня отвела взгляд в сторону и, словно желая избавиться отчего-то ненужного, слегка тряхнула головой и произнесла:
– Ерунда прямо какая-то. Ладно, всё, забыли! Есть хочешь? Тут Лера вроде бы собиралась перекусить. Давай-ка с ней за компанию?
– Нет! – выпалила Олеся, встала и опрометью, словно в испуге, даже не попрощавшись, выскочила из дома.
СТРАСТИ
Соня повернула голову на дверь в комнату дочери: Лера стояла на пороге и, видимо, всё слышала. Выпученные глаза и приоткрытый рот выдавали сильное удивление.
Дочь тихонько прошла мимо озабоченного взгляда матери и села за стол, подвинула к себе миску с салатом, стала есть. Из спальни, сонная, шаркая босыми ногами по полу, вышла Галя. Она после ночного дежурства заехала отдохнуть к родителям, и была разбужена громкой речью крестницы.
– Мама! Я тут разговор ваш с Олеськой слышала...
– Никакого разговора не было. Так, поговорили о том, о сём.
– Мама! Я всё знаю! – не отставала Галя.
– Лера! Ты поела? – повернулась Соня к младшей. – Всё? Иди по своим делам, о тебе с самого утра сосед Виталик спрашивал.
Дочь сполоснула под журчащим краном пустую тарелку и бесшумно выпорхнула из дома.
– Мама! Я не хотела тебя огорчать и рассказывать. Знаю Лиду давно, работаю с ней, только в разных командах. Она всем уши прожужжала, какой у нас папа хороший.
А после Галина кратко рассказала о том, как обе кумушки, Лида и Ира, заимели детей от одного и того же заезжего богатенького предпринимателя-калмыка, имеющего в Элисте большую семью, и о том, как эти две подруги иногда развлекаются в поисках выгоды с приезжающими на пруд рыбаками.
Соня слушала и не слушала, открывала по очереди один за другим шкафчики, зачем-то переставляла на полках посуду, протирала и так чистые полки.
– Мне кажется, – продолжала Галя, – наш отец – очередная Лидочкина жертва. Мне даже его жалко. Взрослый, умный мужик, а попался, как карась на свежего червячка. Хи-хи, – не удержалась и прыснула напоследок Галя.
– Всё сказала? – мать повернулась лицом к дочери. – На-ко, поешь. Пирог нынче со свежими яблоками удался! И выбрось всё, о чём только что толковала, из головы! Я знаю вашего отца поболее и уверена, он сам разберётся и сделает правильный выбор. Доченька, пойми, ну нельзя решать за других.
Галя подошла, ласково обняла мать за плечи и продолжила с глубоким сочувствием:
– Мамочка, я люблю вас обоих, и тебя понимаю, но хочу предупредить, что Лида ходит к какой-то бабке-колдунье…
– Всё, всё, хватит на меня страхи наводить. Ты лучше скажи, когда вы с Вадиком внука нам с отцом подарите? Пора бы уже! – мать постаралась перевести разговор на другую тему.
– Вот, как институт закончу, так сразу! Я же не хочу вас с отцом обременять. Вы и так нам помогаете. Удивляюсь, как у вас без скандалов обходится? Он такой вспыльчивый, несдержанный на матерное словцо.
– Больше любви дарить нужно друг другу. Так и живём вместе: он вспылит, а я как будто и не слышу. Вот так!
ЛИДОЧКИНА ЖЕРТВА
Соня налила в стакан компота и заставила дочь отведать яблочного пирога, а сама пошла в сад. Разговор с крестницей всё же оставил в её душе тревожный след, а откровенный же рассказ дочери и вовсе выбил её из равновесия.
«Надо же, дитё неразумное… крестница… решилась… жаль её…А что же Григорий?.. Нет, не верю я… Вот пусть сам скажет…Господи, спаси, сохрани детей от невзгод! Пресвятая Богородица! Защити, убереги от погибели семью! А сегодня праздник, Яблочный Спас», – вспомнила Соня, прижалась щекой к стволу яблони. Она старалась переключиться, уйти от плохих мыслей, забыться.
Трудно, очень трудно Соне согласиться с тем, что ею не дорожат, что она уже не интересна, что есть кто-то другой, кто может вполне её заменить. «А как же любовь? Ведь была… Неужели разлюбил?...». Впервые за совместную жизнь Соня колебалась. Непомерным грузом легло на сердце сомнение, ей захотелось крикнуть громко-громко «Не правда!». Крик отчаяния рвался наружу, надо бы спугнуть зло, что пришло так нежданно. Она посмотрела на небо. «Господи, прости меня за глупые сомнения. Григорий не такой, я знаю. Он любит меня и дорожит семьёй. Время… только время рассудит и расставит всё по своим местам…».
Соня постаралась успокоиться, отвлечься.
«Яблок нынче много. Так пахнут!» – и сорвала с ветки краснобокое. Пока в раздумье ходила по саду, ела. Уже возвращалась к дому, надо было проводить отгостившую дочь, как вдруг резкая боль пронзила всё тело, она громко застонала, зажала руками живот, невольно согнулась и осела.
Галя обувалась на крылечке, увидела скрючившуюся мать, подбежала к ней:
– Мамочка, мамочка, что с тобой? Что случилось? Тебе больно?
– Ничего,  пройдет! – лишь успела Соня ответить, новый приступ сильнейшей боли вынудил застонать. Дочь позвонила по телефону, вызвала «скорую помощь», помогла войти маме в дом. Машина приехала быстро, и врачи, осмотрев больную, увезли в больницу. Там ей сделали обезболивающие уколы, после которых определили в палату, где она крепко уснула.
СТРАННОЕ НЕДОМОГАНИЕ
Из сонного забытья Соня вышла лишь утром следующего дня. Чувствовала слабость, головокружение. По решению лечащего врача должна была пройти полный курс обследования. Она серьёзно отнеслась к болезни, поразившей её странным недомоганием, сдавала анализы и проходила всевозможные, иногда неприятные ей процедуры. Но ни один специалист не признавал в ней болезни по своему профилю. Приступы прошли, и только головокружение и слабость заставляли Соню подолгу лежать на больничной койке.
И подумалось ей: болячек не нашлось, а лежать могла бы она и дома. Очередной раз навестить после работы пришел муж. Слегка пошатываясь, она вышла с ним в коридор. Разговорилась, нежно прижалась к нему и тихонько закапризничала:
– Хочу домой…
Тут она с тревогой отметила для себя, что от Григория пахло тяжёлым густым ароматом какой-то новой, незнакомой туалетной воды.
– Что врачи? Не пущають? – спросил муж и слегка отстранился.
Улыбаясь и продолжая шутить, Соня покачала головой, а он же назидательно продолжил:
– Врачей надо слушаться!
И она всё поняла, но виду не подала, лишь прошептала:
– Как хорошо, что ты пришел! И девчонок успокой, я немного подлечусь и скоро буду дома.
– Ну, пока! – как-то равнодушно бросил муж, вскользь поцеловал её в лоб и, не оглядываясь, заспешил к выходу.
ГРЕХ ВО ИМЯ СПАСЕНИЯ
Потерянная и расстроенная, Соня пристально смотрела вслед удаляющемуся родному человеку, который раз гнала от себя плохие мысли. Но было нестерпимо больно и страшно вот так, запросто терять любимого. «Всю молодость прожили вместе… Как же радовались рождению дочерей! Как много сил положили в строящийся новый дом… А сколько пережито и выстрадано горестных событий… Всего и не упомнишь и вмиг не перескажешь…»
Много лет назад соседи с завистью наблюдали за новосёлами, за неразлучность молодоженов и преданность друг другу окрестили одним именем – «СонГри». Уж теперь и не вспомнить, кто был автором шутки, да только прижилось на улице это имя.
«Неужели вот так, запросто, всё может рухнуть? Вот так, однажды он уйдет и не вернётся?» – тяжёлые думы одолевали Соню и, провожая его жадным взглядом, мысленно посылала вслед большую и чистую любовь, которую питала к нему с молоду. Ярким светом любви и всепрощения она озаряла ему дорогу домой, а страстные чувства, словно стая белоснежных голубей, летели вслед по длинному больничному коридору, кружились над уходящим от неё мужем до тех пор, пока, спускаясь по лестнице, тот не скрылся из виду. Сохраняя в душе трогательные чувства, Соня вернулась в палату. Ноги словно налились свинцом, не хотели слушаться, снова закружилась голова.
Обессиленная и расстроенная, она с трудом дошла до кровати, легла. Хотелось исключить себя из реальности, в которую угодила, отрешиться от всего, уснуть. Соня притихла и невольно оказалась свидетельницей, продолжением оживлённой болтовни между тремя соседками по палате. Разговор шёл о том, как некоторые девицы околдовывают чужих мужей и изводят в конечном итоге их со свету. И от них же услышала то, каким образом нужно противостоять этим «колдуньям». Беседа стихла, а измученная сомнениями, страхом потери любимого человека, Соня стала размышлять:
«Ну, надо же! И Галинка раньше заводила разговоры о колдунье… можно подумать, будто эти, в палате знали всё о нас с Григорием. Нет, нет! Это всего лишь странное совпадение… Ведь я даже ни с кем не шушукалась. Значит, мне попросту это надо было услышать… Но для чего?»
Грустные мысли одна за другой, противоречивые, иногда злые, подогретые странным разговором, не давали ей возможность успокоиться.
«Может, и права была дочь со своим предупреждением о бабке-колдунье? Может, оно так и есть? С чего же я, крепышка-нехудышка, попала со странным болезненным приступом и недомоганием в больницу?»
Соне вдруг стало так страшно, как никогда не было. От такой жути она, как ребёнок, свернулась на кровати калачиком, укуталась с головой в одеяло и замерла. Очень хотелось, чтобы всё происходящее вокруг неё оказалось сном: «Проснусь – и всё  исчезнет…». Вскоре больные, засыпая, перестали щебетать, вокруг стихло, и с каждой минутой палатная тишь всё больше и больше полнилась лёгким сопением. Сквозь маленькую щелку неплотно прикрытой двери гулко доносились размеренные шаги медсестры и отдалённые щелчки выключателей: на ночь в коридоре оставляли лишь дежурный, сумеречный свет. И вдруг пришло осознание страшной действительности, от которой не спрятаться, не убежать, Соню пронзила мысль, после которой она резко скинула с головы одеяло, выпрямилась и решительно, чуть ли не выкрикнув вслух, подумала: «Ну уж, дудки!». Она не могла и не имела права вот так покорно согласиться с потерей любимого человека, с потерей семейного счастья, смолоду хранимого и оберегаемого. Вспомнились последние перед сном слова соседок по палате: «А мужики-то после... И ни один врач не скажет, отчего помер». И всё её сознание взбунтовалось.
«Я своего Гришаню на погибель ни за что не отдам! И себя в обиду не дам!»
Огромное желание сохранить жизнь любимому придали ей решительности и сил. Вновь и вновь вспоминала совместную жизнь с мужем, их радости и трудности.
«Да, конечно, на ласковые слова мой Гришаня всегда был скуп, но его дела и поступки были лучше любых слов. Что же делать? Бежать домой и устроить разборки? Рассказать ему правду о Лидочке, чтоб одумался? Это поможет? Нет, не думаю. Зная его характер… Нет.. Господи, подскажи…»
С большой тревогой и в сомнениях долго смотрела в липкую темноту, никак не могла осмелиться: «Ведь не хорошо, грех ведь, заговоры-то… Боже, прости меня…»
Так, вся в переживаниях, просидела на кровати до самой полночи. И когда все спали крепким сном, собралась с духом и мысленно постаралась представить перед собой образ Лидочки, её холёное красивое лицо. Нужно было обязательно заглянуть в глаза сопернице. Оказалось, это не так-то просто: образ представить получалось, но лицо Лиды, явно хихикая, быстро увиливало от пристального Сониного взгляда, отворачивалось. Однако желание отвадить разлучницу раз и навсегда и избавить семью от беды было так велико, что ей всё-таки удалось на несколько секунд остановить черноокий бесстыжий взор и произнести заветные слова. «Своё дело – возьми в своё тело! Мои боли – во сто крат боле!», – выпалила Соня полушёпотом, в точности, как слышала в разговоре соседок по палате, чётко выдохнула заговор и застыла.
Образ Лидочки исчез, растворился в кромешной темноте. У взволнованной, измученной любящей души появилась маленькая надежда на спасение семейного счастья. Она не могла тронуться с места, снова и снова вспоминала своего мужа, детей, потому как не мыслила жизни без своей большой дружной семьи.
После той «колдовской» ночи Соня почувствовала себя бодрее, увереннее, но пролежала ещё неделю в больнице, пока врачи не удостоверились, что с ней всё в порядке. Григорий приезжал после работы в больницу чисто выбритый, пахнущий туалетной водой, которую она подарила ему на новый год.
– Милый! – Соня встала на цыпочки, прижалась и ласково поцеловала его в чисто выбритую щёку. – Я так соскучилась! Хочу домой!
– Поехали! – предложил Григорий. Видно было, что и он соскучился по ней, взял за руку и потянул к выходу. Мимо проходил палатный врач:
– Вишнякова! Завтра на выписку! Только – завтра! Ясно?
– Ясно, ясно! – Спасибо вам!
«Всё хорошо. Скоро домой», – успокаивала себя Соня. Немного пококетничав, натискавшись в уголочке коридора, она окончательно успокоилась, довольная попрощалась, отпустила любимого.
Вечером позвонила Галя. Среди домашних и рабочих новостей она услышала:
– Представляешь, мама, Лиду увезли прямо с ночного дежурства в больницу. Говорят, у неё что-то серьёзное.
– Не стоит о ней! – прервала Соня. – Ты лучше о себе с Вадиком расскажи!
ПРОШЛО ЕЩЁ ДВА ГОДА
Какое-то время СонГри жили ладно, всё в их семье шло своим чередом. Григорий работал, Соня хозяйничала по дому. Крестница вышла замуж и родила девочку. Но вскоре в семье Олеси начались скандалы. Чем дальше, тем больше. Однажды, переступив порог Сониного дома, обмякшая, растрёпанная, она села на стульчик в коридоре, обняла голову руками и безутешно зарыдала.
Заслышав жалобный, надрывный плачь, Соня подбежала к ней:
– Олеся, милая, не надо! Успокойся!
– Что же мне делать? Он забрал вещи и ушёл… Совсем ушел…К другой…Тётя Соня, что мне делать?
Ошарашенная хозяйка дома прислонилась к стенке, не сразу сообразила, как утешить, что посоветовать. Было жалко несчастное дитя, хотелось приголубить, пожалеть.
– Тихо, девочка, тихо, не плачь, – выговорила, и вдруг вспомнился давнишний разговор.
 «Что ж, это её настоящий жизненный урок, который, надеюсь, она усвоит сама, без чьей-либо помощи». Олеся подняла заплаканное лицо, увидела задумчивую Соню, мучительно и тихо произнесла:
– Я знаю, о чем вы думаете….
– Заметь, это сказала ты сама! – спокойно ответила Соня.
ВСЕМУ СВОЙ СРОК
Григорий всё так же ездил на рыбалку на пруд, но реже. Иногда подолгу задерживался после работы, без объяснений закрывался у себя в комнате. Жена понимала, что-то случилось, но расспрашивать не стала.
В один из таких дней, отработав смену, заехала дочь и взахлёб, хохоча, рассказала о том, как отец вместе с начальником цеха зашли подписывать бумаги на топливо к энергетику завода и там застали Лидочку, сидящую на коленях Дмитрия Аркадьевича.
– А Лида, ты только подумай, просто встала, расхохоталась и вышла. Представляешь, начальник цеха рассказал обо всём этом нам в курилке. Ты, мама, не переживай, но, кажется, наш папка никак не может успокоиться, сама видела, как он сегодня Лиду увозил со смены.
После ухода дочери, Соня металась в раздумьях. Вечером после ужина хотела серьёзно поговорить. Но он пришёл поздно, даже не взглянув на жену, прошёл мимо в свою комнату.
– Ужинать не будешь? – догнал его вопрос  на пороге.
– Нет, – послышалось уже за дверью.
– Да когда же ты угомонишься? – не выдержала и в сердцах крикнула Соня.
Соня ушла в сад, долго плакала, абсолютно не зная, как ей жить дальше. «Нет, пока сам не набьёт шишки, не угомонится. Всему свой срок», – и запечалилась. Дом Вишняковых после размолвки погрузился в тягучую тишину. Соне не хотелось ни думать, ни жить. Всю работу по дому делала как робот, было тяжело и унизительно чувствовать свою ненужность и горькое одиночество.
СВОБОДА
Так напряжённо и в полном молчании для обоих прошла неделя. В пятницу вечером Григорий вернулся с работы, хотел снова молча прошмыгнуть мимо и скрыться в своей комнате за дверью. Ему казалось, что это его спасало отчего-то опасного. Мельком увидел, что жена ходит по дому, собирает вещи, укладывает в дорожную сумку.
– Ты здесь без нас поживи с недельку… Мы с Лерой…
У Григория сердце оборвалось: «Что могло случиться? Вроде бы проколов не допускал. Ну, так, иногда с Лидой встречаюсь то на работе, то подвожу её домой…А может, кто лишнее что сказал?» – его мысли бегали, как зайцы во время охоты.
И вдруг он слышит обрывки слов, что-то о маме.
– Что с мамой? – переспросил Григорий.
Соня пристально посмотрела на него, муж отвёл взгляд. Ей стало понятно, что он сейчас очень далёк от домашних проблем. Ёкнуло, сжалось сердце, но виду не подала. Лишь громче стала объяснять, что она обязательно должна помочь маме.
– Да! Езжай! Конечно, – говорил Григорий отрешённо и невпопад.
– Вот что, «рыбачок»! – Соня подошла вплотную, решительно и совершенно спокойно продолжила:
– Ты решайся, наконец, к какому берегу прибиться! Воля твоя, казак! Только не надо затягивать с решением. Я ведь не железная! Я не только мать и жена, я женщина. Но, что бы ты ни сделал – я тебя пойму.
Григорий с восхищением смотрел на жену. Он никогда не видел Соню такой напористой, решительной. Но даже сейчас в ней чувствовались доброта, забота и участие, женственность и великодушие. Она была настолько домашняя, родная… Это зачастую останавливало его, рядом с ней он чувствовал себя как за каменной стеной, но что-то другое, необъяснимое и неподвластное уму толкало на давно зреющее решение. Столь противоречивые мысли раздваивали душу, рвали на части.... Лидонька, такая сладкая, такая эффектная, закрутила его, да так, что он – здесь, в доме, а его душа там, с забавной хохотушкой. При каждом воспоминании о зазнобе Григорий забывал о возрасте, о семье. «Ну, было, было…погуливает. Так ведь каждый раз твердит, что она не жена и вольна делать, что хочет». Григорий давно метался, переживал и не мог понять, почему так происходит: дома сходил с ума, невыносимо было видеть жену, дочь. Какая-то необъяснимая волна окутывала душу странным манящим дурманом, влекла к зазнобе, но с ней он чувствовал себя неуверенно.
Соня уезжала с Лерой вечерним поездом в другой город. Григорий подвёз их к вокзалу, не дожидаясь отправления состава, на перроне холодно и быстро попрощался, пошёл к машине… Внутри него было такое ощущение, что он не идёт, а летит. Словно сняли с его рук тяжёлые кандалы, и он получил долгожданную свободу, почувствовал себя парусником на огромном морском просторе, чьи полотнища наполняли давно желанные ветра перемен. С полным осознанием правильности своего решения, Григорий ехал к желанной Лидоньке.
К ЛИДОНЬКЕ
«На той неделе отвёз мешок сахара, – привычно, по-хозяйски думал Григорий. За окном машины мелькали дома, многолюдные перекрёстки. – Надо бы на этой неделе заехать снова на оптовый рынок, ещё чего-нибудь прикупить…»
Он остановился у супермаркета: не с пустыми же руками ехать к сладусе-Лидусеньке, никак нельзя без гостинцев. После, проезжая мимо остановки автобуса, в толпе увидел Пашу, который работал в одной команде вместе с зазнобой, притормозил.
Григорию так хотелось хоть с кем-нибудь поделиться важным для него событием, открыться, излить всё то, что давно копилось у него в душе, заручиться поддержкой…
– Привет, Гриша! Подбросишь? – открыв дверь автомобиля, крикнул Паша.
– Садись! – приветливо ответил Григорий. Довольный, улыбающийся в рыжие усы, долговязый Пашка удобно устроился в глубоком кресле машины, уткнул острые колени в панель, и юркий автомобиль легко помчался по дороге. Григорий долго молчал, не знал, с чего начать разговор, спохватился: «Ему-то, куда?» и спросил:
– Тебе где остановить? Тебе куда?
– Мне к Лидке! – коротко ответил Павел.
Григория словно по голове стукнули: «К Лидке!»
– У неё что-то случилось?
– Ничего не случилось. Просто понимаешь, брат, мы решили пожить вместе. Я ей ремонт пообещал сделать, и всё такое…, – ответил попутчик и, не предполагая, что за этим последует, мечтательно закатил глаза под белёсые веки. Григорий опешил, сердце замерло, перехватило дыхание. Он резко, до упора нажал на тормоз. Машина пошла по дороге юзом, шины, дымя и визжа, оставили на асфальте чёрные росчерки, водитель и пассажир резко подались вперёд, уткнулись лбами, чуть не разбив переднее стекло.
– Извини, задумался! – Григорий потер ушибленный лоб. – К Лидке, так – к Лидке! – И нажал педаль газа до упора.
Глухо, словно моля о пощаде, взревел мотор автомобиля, завизжали, прокручиваясь на месте автомобильные покрышки, машина рванула вперёд, обоих вжало в спинки кресел. Пашка удерживал руку на ушибленном лбу и от неожиданности вытаращил глаза. Григорий ехал не задумываясь, не обращая внимания на дорожные знаки, чисто автоматически отвечал на Пашины вопросы, даже пробовал шутить.
В селе оказались быстро. Павел и не подозревал, что Григорий может так лихо ездить, раньше за ним экстремальная езда не замечалась. Все знали его как предусмотрительного водителя-профессионала. Но попутчик всю дорогу боялся и молчал, после с трудом вышел из машины, стоя на полусогнутых ногах, спасительно держался за дверцу автомобиля.
– Пошли в гости, – пригласил Павел, скорее из вежливости и благодарности. – Я коньячку купил.
Григорий заёрзал на сиденье, хотел сказать что-то обидное, резкое, но сдержался и лишь коротко бросил:
– Привет передай!
– Ну, как хочешь! Пока!
Паша, слегка покачиваясь после скоростной езды, вскоре скрылся за углом палисадника. Григорий плотнее втиснулся в мягкое кресло и всё смотрел и смотрел на дом, на заветные два окна, за которыми ему совсем недавно было так хорошо. Там его душа летала от радости, от счастья. Ещё долго он глядел на негаснущий яркий свет и неподвижные занавески в окнах Лиды. Свет погас. Он ещё какое-то время ждал, ещё надеялся, что это шутка… Но из-за поворота так никто и не показался, следовательно, Паша остался там.
«Значит, – правду сказал, значит, – не шутил, – с горечью осознал Григорий. – Этот шалопай, прохвост, ночует у моей сладенькой Лидоньки!» – и чувство униженности вмиг захлестнуло бравого казака. Душа его кричала и рвалась в истеричном крике: «Об-ма-ну-ла-а-а! В который ра-а-аз!».
В ночи, буксуя, вновь завизжали колёса, машина резко подалась вперёд. Григорий ехал с бешеной скоростью, ничего не соображая, и остановился, когда оказался на берегу излюбленного пруда. Осенняя ночь остужала и отвлекала от тяжких мыслей мерцанием звёзд, но совсем не радовала.
«Обманула! Как больно! Уже не дети ведь. А я сам? Ведь Соню тоже обманываю. И ей тоже больно… Какой же я дурак! Стыд какой! А если бы Соня так со мной? Нет, нет, такого не может быть…»
Его душа, привыкшая к вольности и к Сониному всепрощению и пониманию – бушевала.
СОНГРИ
Утром уехал с пруда прямо на работу. На заводе старательно избегал мест, где мог столкнуться с Лидой, не отвечал на её звонки. Сердце болело и стучало в груди, будто хотело выскочить, в голове настойчиво звучала горькая мысль: «Какой стыд! Какой позор!»
Всю неделю Григорий обитал в доме один, отключив телефон, безучастный ко всему, сидел в кресле все вечера у телевизора, где засыпал и просыпался. Утром шел на работу.
В пятницу спохватился: «Соня приедет. Как в глаза-то ей смотреть?», – передумывал Григорий. Чувства вины, стыда захлёстывали сознание. «А приедет ли?», – и неподдельный страх вкрался в мятущуюся душу. Он нервно заходил по дому, по пустым комнатам. Здесь всё напоминало ему о жене, детях. Здесь всегда они были счастливы. В комнатке Леры блуждающий взгляд остановился на стене с детскими рисунками. На обычном тетрадном листке красными, тщательно выписанными буквами, увитыми вишнёвыми ветками с яркими ягодами, было написано «СонГри». И ему стало невыносимо стыдно, больно и… одиноко.
Он взял телефон, позвонил жене и, услышав в трубке желанный и знакомый голос, спросил:
– Как вы там? Всё нормально? Сонюшка, приезжай. – И, не дожидаясь ответа, отключился.
Когда вернулся с работы, у калитки дома его окутало ароматом яблочного пирога.
 «Значит, приехала», – с неотступным чувством стыда и вины думал Григорий.
– Так вкусно пахнет, – пересилив себя, заискивающе, нараспев произнёс казак, когда переступил порог дома. Соня хлопотала у плиты. А там что-то жарилось, варилось, парилось. «И как она с этим хозяйством одна управляется?» – удивился про себя, а набравшись смелости, подошёл сзади и осторожно обхватил Соню за талию.
Соня вывернулась в кольце крепких рук лицом к мужу, заглянула в измученные терзаниями глаза, провела ладонью по колючим щекам, слегка потеребила седеющие волосы казака. Вдруг спохватилась, отстранила от себя мужа:
– Ой, ой! Лук пригорит!
Григорий освободил из робких объятий жену, и в этот момент с его души как будто свалился огромный камень. Он облегчённо вздохнул, вышел из дома. Во дворе давно стоял и ждал своего часа покосившийся забор. Всё руки до него не доходили. Григорий взял в гараже инструмент и стал вымещать всю свою виноватость на почерневших досках забора, вбивал острые блестящие гвозди так, будто они и были виновниками его неудач и испытаний.
Соня давно выключила газовую плиту, стояла у раскрытого окна, наблюдала, как её ненаглядный Гришенька «просит у неё прощения». Она знала, что по-другому он не умеет. Тяжело было казаку преодолеть гордыню, чтобы произнести вслух «прости».
«Как же я его люблю!» – подумала Соня, залюбовавшись тем, как тот ловко вколачивал гвозди.
– СонГри! – крикнула Соня. – Пойдём ужинать.