Абсерватория

Отрывок из повести

Дед Куторкин пришёл к нам за лестницей.

— Всё, — сообщил он. — Хватит! Обсерваторию строить буду.

Бабушка аж поперхнулась, закашлялась в сенях. Там она жарила утренних карасей, и не просто так жарила — пыталась добиться корочки.

— Где ж ты этот, — сиплым после кашля голосом произнесла, — скоп-то
возьмёшь?

Представление о том, что такое обсерватория, бабушка уж худо-бедно имела.

Она, конечно, отлично знала, что всё создал Бог. Но ей хотелось подробностей. Поэтому вечерами она внимала "умным передачам" из приемника «VEF», где говорилось и про обсерватории, и про звезды, и прочие чудеса на планете Земля.

— Где-где, — задумчиво пробубнил дед Куторкин, увидел на рукаве пиджака своего полосатого (как арестант) колорадского жука, и отвесил ему ногтем своим щелбан.

В жирном солнечном пятне сидел, качался, ронял голову разомлевший после ночных дебошей кот. Колорадский жук ударился о стену террасы, обклеенную обоями в розочку, и упал точно под нос коту. Он ловко подцепил картофелееда лапой, пожевал, хрустнул, скривился, будто от кислятины, да и выплюнул. Жук на всякий случай притворился, что совсем мертвый.

— Как где? В чулане, — всполошился, вернувшись в разговор, от постороннего действия дед. - Прошлой весной на моё рожденье Ферапонт приезжал. Ферапонт, священник, помнишь? Ну и подарил. Головастый мужик, я тебе скажу.

— Он-то головастый, да у тебя одна мякина там. На кой он тебе сдался? — подлила бабушка масла в карасей.

— Да я трижды ударник коммунистического труда! — парировал дед.

— Вопросов нет, — сдерживаясь, как можно спокойнее сказала она. — Только не забывай, что Манька, зазноба твоя, председателем колхоза была.

Чуть-чуть даже смешно было думать, что у Куторкина имелась когда-то любовница.

— Ну так-то да, - с едва заметной гордостью, произнес он. - Но щас не об этом. Подарил мне Ферапонт телескоп-то. Говорит: на, Степаныч, гляди на звезды, достигай гармонии с миром. И вот третьего дня так мне в ухо шибануло и стрелят, и стрелят. Наверно, себе думаю, с гармонией это самое, не того. Позвал Витьку Лома, он по бумажке этот телескоп вмиг одолел. А чего ему, он вон Ка-700 (большой трактор) до винтика в соседнем колхозе разобрал и в телеге перевозил. В свой колхоз. Ну, слыхала же, газеты писали. Правда, потом отсутствовал в дому года четыре. Рукавицы в Явасе шил. Собрал, значит, и говорит: площадка нужна крепкая где-то на высоте. Чтоб окуляр дрожь земли не колебала. Мне опять кэээк в ухо шарахнет: амбар! Крыша-то у него земляная. Вот только лишь полынью заросла.
Я и решил: табуретку туда поставлю. И будет у меня там — вообще атас. Астрономом, ясен пень, не стану, но хоть шею разомну. Ну, и эта… гармония придёт. Придё-оот. Куда денется?

Дед Куторкин сунул руку меж поперечин лестницы, повесил её на плечо и ушел.

Бабушка даже вышла на крыльцо посмотреть ему вслед, вздохнула так полушепотом:

— Полный звездец.

Водрузил приятель телескоп деду на крышу, всю полынь пока ставил, помял. А потом случилось вот что.

Три дня он был сам не свой. Светил фонариком в атлас звёздного неба, приникал к окуляру. Затем прыгал и кричал что-то вроде: мать твою, Кассиопея!

На день четвертый упросил мужиков перенести туда старую панцирную кровать, обеденный стол. И вообще не слезал.

А на шестой день, вернее ночь, обнаружил, наконец, искомую Бетельгейзе, и даже показалось, что в туманности мелькнула Конская Голова, о которой астрономы спорят до сих пор.

И так прыгал, так скакал, что крыша возьми да и провались вместе с дедом, телескопом, табуретом и кроватью. И что удивительно: все остались целы. Даже табурет.

Куторкин не закручинился. Подумал-подумал и амбар, не ударив палец о палец, превратил в нужник. Вернее, в два. Балка рухнула только посередине, и крыша образовала в помещении два косых ската, два вигвама с двумя входами.
Мы с бабушкой чистили колодец, когда Куторкин явился с лестницей.

В этот момент подъехал на уазике племянник деда. Он принёс ему нечто, завернутое в тряпицу.

— Степаныч, ты просил прошлый раз, когда звонил, табличку отчеканить. Я, правда, так и не врубился, на фига она тебе?

Дед развернул ткань, на мягком металле было выдавлено: Абсерватория.
Прямо так, через «А».
Он быстро запахнул её, поглядел на племянника, вздохнул и сказал кому-то в пустоту задумчиво:
— Козлина. Альдебаран.
— Чё говоришь? Не понял, - переспросил племянник.
— Спасибо тебе говорю, - нервно крикнул ему, как глухому, дед.
Но потом вроде бы даже и развеселился. Потому что сообразил: табличку можно теперь спокойно на внезапно появившийся туалет прикрепить.
И в очередной раз поразился магии слова.