Глава 2 Школа выживания

В дождливый и пасмурный день мы пошли с родителями в школу, в первый класс, первого сентября, нарядные, как положено. Братик — в костюме, я — в тёмно-коричневом платье и фартуке, с бантами на голове. Перед этим мама сшила мне прозрачные кружевные фартуки, купили мне школьную форму — аж несколько платьев на вырост. Фартуки моей мамы были лучшими: у всех стандартные, а мои — самые красивые, потому что это ручная работа. В то время школьная форма была обязательной. Было много народу, суеты; детей распределяли по группам. И мы потеряли родителей из виду, после того как какие-то тёти нас поставили в ряд с другими детьми и сказали идти за ними следом. Так мы оказались в классе «Е», сидели напряжённо за партой и испуганно смотрели на происходящее, пока полная женщина что-то объясняла у доски. В класс заглянули наши родители в поисках нас: «Вот они где, идите сюда!» Оказалось, что по пути за своей группой мы заблудились и пошли не за той группой, не в тот класс. Нас привели родители в класс «А», но там мы долго тоже не задержались, потому что наше с братом странное поведение всех настораживало. Брат спал на уроках, а я испуганно смотрела на учительницу, и, когда меня о чём-то спрашивали, я, зная ответ, всё равно боялась что-то сказать, стояла и молчала, пока меня не оставляли в покое. И хоть мама работала в этой школе и с директрисой у неё были хорошие отношения, но отстоять право не переводить нас в класс для детей из неблагополучных семей она не смогла. Нас с братом перевели в самый худший класс школы — в класс «Д». Там у меня и начались проблемы. Дети были воспитаны по-другому, знали уже, что воровать, грабить и материться — это нормально, что выживает сильнейший. Я подружилась с девочкой Катей из этого класса; она казалась мне по детской наивности подружкой. Короткие волосы, постриженная под мальчика, — видимо, из-за вшей, — плохо одетая. А так как я не имела опыта общения с такими детьми, я не знала, что они способны на подлость. Однажды мы шли вместе в столовую, и она зашла за дверь у входной двери, позвала меня с собой. Там прижала к стенке и потребовала варежки и то, что у меня висит на шее, думая, что это ключи от квартиры. Я вытащила крестик и показала ей, но она потребовала: «Всё равно отдавай!» Я сняла крестик и отдала варежки из серой шерсти с белой снежинкой, которые мама мне связала, и она с моими вещами ушла, но недалеко. Потому что навстречу шла моя мама и, увидев у Кати мои перчатки: «Что она у тебя ещё забрала?!» — отобрала их у неё и мне всё вернула, вместе с крестиком. На этом дружба наша с Катей закончилась, мама запретила с ней общаться, а ей — подходить ко мне. Я не понимала, что это грабёж, и до последнего думала, что просто даю подруге поносить свои вещи. В этом же классе мы поняли, что вещи оставлять нельзя: такие дети, как стервятники, хватают всё, что неправильно лежит. Приходилось брать свои вещи с собой в столовую или в туалет. Видя опасность нахождения в таком классе, мама уговаривала директрису перевести нас в другой класс, и она наконец-то сжалилась и перевела нас сначала в класс «Г», потом в «Е», который оказался последним, где мы и доучивались с братом изгоями до конца школы.

Я любила смотреть, как мнут в руках липучку полные и мягкие руки учительницы, — почему-то меня это зрелище завораживало. Она расхаживала по классу и что-то всё говорила, а я боялась поднять на неё глаза. В Прописи так и писали: «Девочка неразговорчивая, в мероприятиях не участвует, всего боится» или «У неё нет друзей, очень замкнутый ребёнок, но старается учиться». Так потом и осталась эта тетрадь с Прописями и замечаниями учителей красной ручкой на полях на память. У меня, кроме брата, из друзей совершенно не было никого за 8 лет обучения в школе — я всегда была одинока. Приходила в школу, сидела за партой с братом, а потом вместе уходили. И казалось нам: друг друга вполне достаточно, зачем нам ещё кто-то. Класс шумел, дети бегали друг за другом, вокруг нас с братом суета, а мы будто изолированы от всех в своём мире, только наблюдатели за происходящим вокруг, как в кино. Когда я получила первую двойку, я выбежала из класса и расплакалась в коридоре; вышла учительница и стала утешать: «Ну хорошо, не поставлю я тебе двойку, поставлю тройку, пошли в класс». Другой неприятный случай позора произошёл однажды, когда меня вызвали к доске специально, чтобы публично унизить за внешний вид: «Дети, вы только посмотрите, как она неряшливо одета! Что это у тебя за мешки на коленках?!» У меня были растянутые колготки, и не помню, насколько я выглядела неряшливо, за что удостоилась таких унижений, но итог — дети ещё больше стали меня избегать. Мало того, что мне сложно было наладить с кем-либо отношения в классе, так учителя подлили масло в огонь своими замечаниями, выделяя меня в неприглядном свете.

Однажды учительница оставила нас с братом, чтобы поговорить с нами наедине после уроков: «Вас бьют родители? Родители пьют?» Получив отрицательные ответы, она, наверное, подумала, что, пригласив нас к себе в гости и угостив печеньем с чаем, мы станем более разговорчивыми. Мы пошли все втроём к ней в гости; был уже вечер, и она достала варенье с печеньем, налила чай и стала продолжать допрашивать о родителях и климате в семье. Обычная семья, родители не пьют, работают, — а отчего дети такие нелюдимые, так и осталось для неё загадкой. Я боялась есть печенье, боялась пить чай, смотрела в пол и даже боялась сделать лишнее движение. Брат сидел рядом и тоже чувствовал себя скованно, но доброта и мягкость учительницы нам нравились, мы ощущали даже некоторую любовь к ней, которая и по сей день сохранилась в тёплых воспоминаниях.

До 5-го класса школьные годы обучения практически вычеркнуты из памяти как что-то невероятно скучное, поэтому все интересные события в ней начинаются только после 5-го класса, вместе с первой влюблённостью. А пока расскажу лишь о событиях, проходящих за пределами школы. По-прежнему дворовые друзья в нашей жизни занимали первое место. Но мой брат с отцом на каникулах уехали на материк, и я дома осталась одна с мамой. Это была самая счастливая и спокойная пора моего детства, когда между дочерью и мамой наконец-то установилась родственная связь. Мама меня учила готовить, вязать, а по вечерам рассказывала мистические истории. Я часами любила слушать маму и вместе с ней фантазировать. Когда она уходила на работу, я убиралась, мыла полы и старалась, чтобы мамочка была мною довольна, — всё делала тщательно. Мысленно я назвала её «Богородицей» и очень сильно любила. На фоне маминых историй у меня разыгралась фантазия. Стала воображать, что моя мама ночью перевоплощается в красивую ведьму и что я на самом деле тоже ведьма, просто у меня сейчас закрыты способности, потому что я ещё маленькая, и родилась я на кладбище ночью при луне. А на месте, где красное пятно на лбу, был золотой рог, и, когда я вырасту, буду, как моя мама, сильной и красивой колдуньей. Пока отсутствовал братик с отцом, со мной что-то случилось, я сильно изменилась, стала больше погружаться в мир грёз, отдалилась от друзей, предпочитала компанию собаки Аи, с которой я пыталась разговаривать в один из дождливых дней, сидя на заборе. Денис приходил ко мне редко, с Максимом тоже дружба не ладилась, особенно после того случая, когда мы шли к моему огороду и о чём-то спорили, он ударил меня ногой в живот и убежал. Я его долго не могла за это простить и рассказала об этом Денису, который заставил его прийти с извинениями, но наша дружба после этого случая уже не смогла окончательно оправиться. Я стала настолько отстранённой от реального мира, что это стало бросаться в глаза даже соседям, которые маме докладывали о моём одиночестве. Могла часами стоять в подъезде, играя мусором, строя дома из него и разговаривая сама с собой. Мне никто не был нужен, и я не стремилась найти друзей. Ходила одна на речку, бросала камни в воду, мечтала, разговаривала с богом, после того как мама рассказала мне о боге и дала молитву «Сон Пресвятой Богородицы», сказав: если я перепишу её 3 раза, то бог исполнит моё желание. Я стала переписывать молитву от руки, своим детским и корявым почерком, ещё толком не зная своих желаний, которые смутно зарождались в моей душе. Одну молитву цветными фломастерами я переписала для своего братика, которую отправила ему на материк с письмом. В нём говорилось о желании, чтобы он поскорее вернулся, ведь мне без него очень грустно. В один из вечеров, когда мама лежала на кровати и вязала, над ней на стене висел портрет — фотография брата, — который по непонятным причинам вдруг слетел со стены и упал на маму. У мамы сразу возникло неприятное предчувствие: «С сыночком что-то случилось». А через несколько дней мы получили письмо, в котором отец пишет, что сына положили в больницу с желтухой. Мама также научила меня молитве «Отче наш»: когда однажды мы молились за брата и отца возле образа, я повторяла молитву за ней. На основе всех переживаний и новой информации приснился сон, словно я ночью стою посреди двора и из подъездов и углов домов выходят люди с ножами и злые клоуны. Я в голубом и длинном платье выбегаю на дорогу, на перекрёсток, падаю на колени и читаю молитву «Отче наш». Неожиданно я будто вижу себя со стороны — голубым пятном на распятии, которое было перекрёстком. С неба на меня упал свет, и все люди с ножами, и злые клоуны попрятались обратно, откуда вышли.

К нам в гости приходила подруга Лена, та самая, которая сломала руку после гадания мамы; она же и была матерью Дениса. Мама ей часто гадала, и они курили на балконе, часами о чём-то разговаривали, пока я сидела на кухне и смотрела телевизор. Они подозвали меня к себе и посадили на стул, Лена стала щупать мою голову и сказала: «У неё будет два брака». Я не понимала тогда, как они определили моё будущее по моей голове, но, ничего не сказав, ушла на кухню смотреть фильм. Потом Лена подошла ко мне и спросила: «О чём ты мечтаешь?» И я сказала, что мечтаю о балетках, как у зайца из «Ну, погоди!», — она рассмеялась: «И это всё?» Мне казалось, что балерины — это само изящество и лёгкость, и я так хотела быть такой же нежной и женственной, как они. Но так как балериной мне стать невозможно, то хотя бы приобрести балетки и пытаться танцевать в них дома. К тому же у меня было нежное голубое платье, которое я очень любила, и с балетками оно бы превосходно смотрелось. Мама меня часто предостерегала, много лет повторяя одно и то же: «Дочка, не выходи замуж и не рожай детей! Пообещай мне, что никогда этого не сделаешь!» Я маме: «Обещаю, я не выйду замуж и не рожу детей. А если выйду замуж — только за своего брата!» Мама засмеялась: «Ну за брата ты выйти замуж не сможешь, законом запрещено». — «Тогда за Иисуса!» — уверенно сказала я.

В шкафу в коридоре на полках лежала коробка с шахматами, и, так как игрушек у нас с братом в детстве было немного, мне шахматные фигурки заменяли кукол. Я раскладывала их на доске и придумывала сюжет. Обычно в моём сюжете всегда присутствовало испытание, которое должна пройти героиня, — унижение и общественное отвержение, где в конце она находит своего принца, и они женятся. Говорят, дети умеют предчувствовать свою судьбу и, играя в игры, её создают. И всё было в моей жизни, как в моих играх, но с разницей лишь в том, что принца своего я так и не нашла. Был у меня резиновый пупсик, 10 см размером. Я приклеила ему волосы из ваты, чтобы сделать из него девочку, и оставила так голой. Играла я им, имитируя бога, который её проводит через пытки и страдания, а в конце надевает в красивую одежду и создаёт домик из ваты, тёплую постель и все удобства на новогодней ёлке среди гирлянд и игрушек. Она у меня мёрзла, плакала, была одинока, и единственным другом для неё была я. Мне тогда не было и 10 лет, когда я играла в подобные игры. В блокноте, где мама записывала кулинарные рецепты, я нарисовала домик, вырезала из бумаги человечка и рисовала ручкой подземные лабиринты, через которые его проводила: огонь, воду и медные трубы, страшных ведьм и гоблинов, и в конце он выбирался из подземелья с большим сундуком денег.

К началу осени отец с братом наконец-то вернулись домой, и первое, что бросилось брату в глаза, — это стоящая и улыбающаяся во весь рот от счастья его беззубая сестрёнка. Тогда он закричал: «Беззубая!» — и мы вместе смеялись. Он был удивлён, как сильно я изменилась за несколько месяцев, даже не сразу меня узнал, будто заново познакомились. Дом наполнился разговорами, шумом, суетой, и всё казалось таким нереальным. Постепенно вместе с приездом моего брата вернулись и наши друзья, точнее, только один лучший друг — Денис, потому что с Максимом дружбы не только у меня не получалось, но и у моего братика тоже. Денис снова стал приходить чаще к нам в гости, я выходить из своей интроверсии, а мама с папой снова ругаться. Когда родителей не было дома, к нам в гости пришёл Денис и принёс мне букет из полевых цветов и ромашек. «За поцелуй отдам!» — сказал он, и я только решилась его поцеловать в щёку, как он: «Нет, в губы!» — и я отстранилась от него с удивлением и гордо помотала головой. «Ладно, бери!» — протянул он букет. Теперь я чувствовала какую-то пропасть между мной и Денисом: я не могла больше быть той непринуждённой и раскрепощённой девочкой, которой была. Стала очень стеснительной и закрытой, словно во мне начало пробуждаться нечто, что я пыталась в себе утаить и стыдилась этого, из-за чего наши с братом общие друзья стали друзьями лишь брата, а я всё больше погружалась в одиночество. Теперь сексуальный характер брал верх в наших отношениях, и скрыть это было уже невозможно. Я хотела нравиться Денису и надела своё любимое голубое платье, в котором я чувствовала себя красивой. Я расхаживала перед Денисом в своём платье, пока они с братом сосредоточенно о чём-то разговаривали, не обращая на меня внимания. Меня это сильно задевало, и я всё же решила влезть в их диалог, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание, и наконец Денис его на меня обратил. Когда я стояла у проёма двери, он подошёл практически вплотную, внутри меня всё сжалось в комок от смущения, и я быстро ускользнула, но осталась в комнате. Все эти игры кончились тем, что они меня раздели с братом и стали щипать на кровати; я кричала: «Отпустите!» Прикосновения Дениса мне нравились, но щипания брата раздражали, и только из-за смущения перед братом я хотела прекратить весь этот кошмар. Потом я всё же вырвалась и спустилась со второго яруса кровати на первый в поисках своего платья. Они быстро спустились за мной, а Денис моё платье держал в руках. Я пыталась закрыть руками голое тело, сидела на кровати и просила отдать платье. Денис сказал: «Отдам, если встанешь прямо». Я не хотела вставать, тогда он даже показал, как встать надо, чтобы получить платье. Брат смеялся, а я от стыда готова была провалиться под землю. И тут во входных дверях повернулся ключ — пришла мама с работы. Денис испуганно кинул мне платье, я стала быстро одеваться, пригрозив, что всё маме расскажу. Денис просил: «Пожалуйста, не рассказывай!» Я же, чувствуя свою власть над ним, только хитро улыбнулась. Мама зашла в комнату, ничего не подозревая, что сейчас тут произошло, и Денис, видя, что я не собираюсь ничего ей рассказывать, осмелел, быстро собрался и ушёл домой. Ходили слухи, что Денис переломал все кости маленькому котёнку, завернув его в одеяло и прыгая на нём. Насколько достоверно, не могу судить.

Вдали от дома, по пути через деревню, начиналось поле, и за ним — лес. И мы с родителями ходили ночью на Иван Купалу совершать магические ритуалы. Загадывая желания, перелезали через заборы, жгли костёр и через него прыгали. Была тёплая, звёздная ночь, лаяли собаки, и романтическо-мистическая атмосфера меня завораживала. Казалось, мы окунулись в сказочный мир, о котором я так давно мечтала, — мир леших, кикимор, ведьм и русалок. Я пыталась рассмотреть на звёздном небе НЛО; пока возвращались домой, тропинки не было видно, и мама поскользнулась: «Бес попутал!»

Жили мы в неспокойное время, в криминальном районе, где обитали алкаши, и часто появлялись на улице наркоманы и бандиты на чёрных джипах. Приезжала милиция, кого-то ловили, искали, допрашивали соседей. Мы стояли на балконе с мамой, и вдруг окно на первом этаже вылетело от сильного грохота — взорвалась граната; приезжала скорая, кого-то убило. Ходили слухи, что гранату бросили в окно одному из мафиозной группировки другие бандиты за денежные долги.

Были случаи, которые подтверждали наличие ведьминских способностей у мамы, — как, например, когда однажды она поссорилась с соседкой-бабушкой, которая хотела забрать себе часть нашего огорода, своевольно вырвав клубнику и перекопав участок. Тогда мама наслала на неё порчу. Через некоторое время соседка скончалась, что подкрепило уверенность мамы в своих магических силах, и часть отнятого огорода вернулось обратно к нам. Во дворе стоял ящик, в нём — чёрный гроб; проходили похороны бабушки, и стали мою маму все больше бояться. Когда слухи о её силе пронеслись по двору, стали бояться и меня; тогда мама мне сказала: «Лучше пусть боятся, чем гадят». Напротив нашего подъезда жил Саша «Дурачок», то есть больной мужчина, умственно отсталый, пастух коз. При виде меня он гнал своих коз подальше и старался обходить меня стороной, приговаривая: «Ведьма!» Мне было смешно за всем этим наблюдать, и даже совсем не обидно; напротив, я внутренне гордилась, что я ведьма, и даже очень хотелось верить, что смогу ею быть. Тогда я стала просить маму научить меня гадать на картах, и она показала несколько видов гаданий. Мама часто просила мне отчистить карты от плохой энергетики, посидев на них. Ведь отчистить гадальные карты может только девственница. Однажды на мамино день рождения, на 13-е пятницу, упал на кухне шкаф и разбилась в нём некоторая посуда, что стало знаком разбушевавшейся нечистой силы в квартире.

С предметом русского языка у меня уже со школы не сложилось. Когда родители заставляли учить правила по русскому языку, я плакала в ванной часами, ненавидя этот предмет. У меня до сих пор внутреннее отторжение от этих правил, и барьер сопротивления бессознательно выстроен между правилами по русскому и памятью — произошло болезненное вытеснение. Несколько неудачных попыток было выхода из ванной, чтобы рассказать правила, но потом меня обратно загоняли в ванную, и я продолжала плакать над раскрытым на полу учебником. Я сидела на холодной плитке в ванной и громко ревела, смотрела сквозь слёзы на банку с «Суржой» в желании наесться моющего средства и умереть. Потом схватила эту банку, открыла и попробовала немного: на вкус — безвкусный песок. Отец зашёл в ванную, чтобы спросить, готова ли я рассказывать выученные правила. Я ответила: «Я съела "Суржу"!» Отец равнодушно: «И как?» И я разревелась ещё больше от обиды, что отцу меня не жалко, ведь я сейчас умру, а он даже не делает попытки меня спасти. Когда успокоилась, я взяла учебник и хриплым голосом, шмыгая носом, стала читать правила. Я их всё же выучила, вышла из ванной и покорно рассказала всё родителям, но неприятные воспоминания осадком остались навсегда.

Бабушка Юля решила нас с братом взять с собой в гости к одной своей знакомой, у которой был сын Максим. Квартира была просторная, стол накрыт. Не помню, какой был праздник в тот день, но застолье было большим, и много взрослых, и всего три ребёнка: я, брат и Максим. Мы уединились с ним в его комнате и рассматривали его игрушки. Максим был чем-то похож на Женю, и внешне мне очень нравился. Я нашла в его игрушках стеклянного слонёнка и просила мне его подарить, но Максим не захотел его отдавать. Мы сидели втроём в темноте, и я рассказывала мистические истории, которые когда-то рассказала мне мама, в желании Максима напугать. Мы играли в прятки, пока нас бабушка Юля и мама Максима не увели в другую комнату и не уложили спать на матрасе на полу. Я снимала платье, а под ним была майка, и, снимая колготки, наблюдала за реакцией Максима, в желании его заинтересовать, потому что уже тогда в моём сознании зафиксировалось: оголённость — интерес. Мы залезли втроём под одеяло, и я стала Максима щекотать; он громко смеялся, я шептала ему: «Тихо, а то услышат», — но пришла его мама и пригрозила: «Если сейчас не уснёте, я вас разделю!» Мне Максим нравился, и я не хотела, чтобы нас разделяли, поэтому я притворилась, что сплю. Наутро бабушка нас забрала, а я даже с Максимом не успела попрощаться. Мне было очень больно от мысли, что мы больше никогда не увидимся, и с того дня я стала уговаривать бабушку дать адрес Максима, чтобы к нему снова приехать. Или хотя бы снова поехать к ним в гости, но бабушка сказала, что поссорилась с той женщиной и больше ноги её в их доме не будет. Тогда я решила собрать всех своих друзей и пойти искать Максима: брат, Денис, новый друг Костя и Маша. Но по дороге мои друзья поняли абсурдность затеи и один за другим от меня стали уходить. Куда и в каком направлении идти искать Максима, я не знала; я была растеряна, а тоска внутри не давала покоя — сердце к нему рвалось. После этого имя Максим стало моим любимым именем ещё на много лет. Женю перестали бояться мои друзья после того, как Денис с ним подружился, — он всем открыл глаза на правду. Оказалось, что Женя не такой страшный монстр, как его описывала я. Теперь я видела, как Денис и мой брат гуляют вместе с Женей, и мне даже стало обидно, что меня предали, потому что у меня страх перед Женей так никуда и не ушёл, и по-прежнему при виде него срабатывал рефлекс — бежать. Однажды он за мной побежал; я завернула за гаражи и, когда выглянула, увидела его всего в грязи — он упал в лужу, и мне стало смешно. Стоял грязный и злой и обиженно ушёл, сказав: «Всё, больше я за тобой бегать не буду!» На этом наша игра в догонялки прекратилась, и он не делал попыток меня поймать, а я — попыток от него убежать. В один миг мы стали словно чужими друг другу.

Иногда по какой-то причине мама оставляла нас у себя на занятиях старших классов. Мы сидели и скучали на её последнем уроке, а потом вместе возвращались домой. Мама выписывала журналы «Крестьянка» и «Бурда моден», делала вырезки из газет с мистическими историями, рецептами и ЗОЖ. Вся эта макулатура копилась у нас дома, потому что тогда ещё не было интернета. Я также почитывала эти журналы, особенно любила мистические рассказы про НЛО и мечтала, что когда-нибудь НЛО меня заберёт на свою планету, покажет удивительные вещи, а потом вернёт домой. Я рассказала маме о своей мечте с НЛО, и она мне дала молитву, сказав, что ею можно их вызвать на контакт. Эту молитву: «Хибибе, хибебе, казожаж, айоко йо маме...» я произносила на балконе, смотря на звёздное небо, но все мои попытки их вызвать оказались тщетными. Зато накануне мне приснился сон-компенсатор, где НЛО в виде треугольной летающей тарелки с тремя цветными огнями на углах меня похищает и переносит в будущее. В будущем я ищу своих родителей, но не могу найти. В квартире, в которой мы живём, живут совершенно другие люди, и такой фамилии даже не знают. Я бродила во сне по улицам, не зная, куда идти, пока не проснулась. Иногда папа рисовал карандашом, и у него это очень хорошо получалось; он нарисовал мой портрет, но почему-то сам не был им доволен, хотя мне всё нравилось. Также иногда лепил из пластилина — в этот раз он слепил медведя, и я восхищалась, смотря, как у него это искусно получается. Я вообще любила смотреть, как другие делают что-то своими руками, и сама пыталась лепить. Вечером, когда папа чинил телевизор, паял микросхемы, вокруг него лежали раскрытые книги с непонятными чертежами, я сидела на полу и лепила из пластилина. Слепила девушку: руки, ноги, грудь, осиная талия — всё как положено, только лысую и без лица. В этот момент к нам в гости пришёл Максим, и я ему показала слепленную куклу. Он взял её и стал выкручивать ей ноги, и я почувствовала возбуждение. Как это произошло, я не знаю, но та жестокость, с которой он это сделал, меня напугала и возбудила одновременно. Я утаила эти чувства, запрятала их глубоко в себе, стыдясь. Сейчас пишу о том, о чём никто не знает: что творится в детской душе невинного, казалось бы, ребёнка. Родилась я такой или сделали меня такой психологические травмы? Также по вечерам к нам приходил в гости Денис, которому тоже не была чужда жестокость, но его жестокое обращение с моими куклами меня почему-то не возбуждало. Так случилось и в тот вечер, когда он пинал мою куклу в коридоре, как мячик, бросая её об стены и пол. Я кричала: «Отдай куклу или я обижусь!» А он не перестал издеваться над ней; тогда я залезла на второй ярус кровати под одеяло, и через некоторое время Денис стал тормошить одеяло: «Возьми куклу. Прости, я больше не буду. Только не плачь». Я и не плакала, только сделала вид в попытках хоть как-то на него повлиять. Когда мама ушла утром в магазин и дала мне задание почистить «Суржой» стол, я осталась дома одна, и, так как мне предоставили полную свободу, я решила ею воспользоваться. Залезла на стол и стала громко петь, не заметила, как зашёл в гости Денис: «О, ты поёшь! У вас дверь была открыта, я слышал, как ты пела». Я засмущалась, слезла со стола и попыталась сделать вид, что ничего не происходило. Вечером на выходных родители решили взять нас с собой на фильм ужасов. Уже было темно, мы стояли у кинотеатра и ждали, когда начнут запускать. Фильм был по-настоящему жутким, особенно запомнился кадр, где огромные пауки лезли в рот и в глаза спящему мужчине, съедая его изнутри. Так во мне пробудились первые признаки арахнофобии. Не помню причины этого кошмара, но после очередных моих капризов папа меня впервые сильно ударил, когда тряс за плечи, и я ушиблась об стену головой, из-за чего стала громко кричать. На мой крик пришли соседи с милицией; родители разбирались с ними в коридоре, а я от страха утихла, боясь, что сейчас родителям сделают что-то плохое. Когда милиция и соседи поняли, что я жива и со мной ничего плохого родители не сделали, спокойно ушли, а родители меня упрекнули: «Из-за твоих истерик чуть папу не посадили!»

Отец купил хомяков, которые долго у нас не прожили, потому что куда-то бесследно исчезли из клетки на балконе. Балкон был практически пустой, бетонный, но смежный с другим, соседским балконом. Я оставила клетку с хомяками, а когда вернулась, она была опрокинута, и в ней никого не было. Жил у нас также серый кролик. Мы его выгуливали на улице, рвали ему траву на чужих участках, перелезая через забор, и в один из вечеров, когда я его выгуливала, рядом со мной была Маша; залаяли собаки, и кролик убежал. Я не смогла его догнать — он оказался на удивление быстрее меня и Маши. Так я потеряла своего кролика, а спустя некоторое время Маша его нашла с раной на боку. Мои подруги Лена и Маша практически спасли кролика от смерти, когда на него лаяли собаки. Рана была от зубов одной из собак и кровоточила. Мы с родителями её обрабатывали мазями, бинтовали, пытаясь спасти кролика, но она так и не хотела заживать и гноилась. Тогда мы отвезли его далеко за город летом в лес и выпустили на свободу. Наверное, родители это сделали, чтобы обезопасить нашу психику от новых смертей, потому что кролика, как им казалось, уже не удастся спасти. Когда я была на речке с братом, Женя увидел меня и закричал: «Вот она! Лови её!» — указывая на меня пальцем. Дима, который был с ним, побежал за мной; я забежала за гаражи и попала прямо в высокую крапиву. Дима не решился за мной через крапиву лезть дальше; они с Женей покрутились вокруг гаража ещё некоторое время, а потом ушли. Я вышла из-за гаража, когда убедилась, что никого нет, вся в укусах крапивы, пришла домой и залезла в своё укромное место, в котором часто пряталась от родителей, — на шифоньер, и стала плакать. Родители не сразу заметили, что что-то произошло, и, когда отец заметил, что я плачу на шифоньере, он спросил: «Что случилось?» — «Я в крапиву попала», — но отец не придал этому особенного значения, словно ничего не произошло, что меня ещё сильнее расстроило. Моё унижение достигло крайней точки, и я просидела ещё несколько часов на этом шифоньере.

Денис очень хотел, чтобы я осталась у него с ночёвкой, и один раз этого добился — уговорил родителей, чтобы я переночевала у них. Меня положили родители с Денисом в одну кровать, под одно одеяло, а его родители лежали на раскладном диване напротив. Что-то смотрели по телику, свет был выключен, и комнату освещал только экран телевизора. Денис пытался мне залезть аккуратно в трусики, чтобы не заметили родители, но как только он достигал своей цели, я тут же начинала от смущения тихо смеяться, убирая его руку. Родители заметили всю эту возню под одеялом, и мама спросила: «Вы что делаете?» Денис затих и перестал шевелиться, потом убрал осторожно руки, и мы терпеливо ждали, пока родители уснут. Наконец они выключили телевизор, и комната погрузилась в темноту, только стучали электронные часы на телике с горящим синим циферблатом. И после его очередных попыток приставания ко мне я Денису сказала, что хочу спать, и повернулась на бок. Денис не угомонился; тогда я вскочила с кровати и сказала, что сейчас уйду домой, если мы не уснём. Тогда Денис пообещал, что больше не приставать, и мы наконец-то заснули.

Мы ходили с братом на поле — позже его переименовали в «Гончее поле», убрав все огороды, распахав извилистые дороги для машин. Но в то время оно ещё было полем с высокой травой, и на нём отдыхали люди, жарили шашлыки, жгли костры. Мы гуляли среди развалин дома и остановились рядом с мужчинами, которые жарили шашлыки. Запах вкусных шашлыков соблазнял, хотелось дико есть, и мы стояли и смотрели, как они жарятся. Наш голодный взгляд уловили отдыхающие и предложили нам немного мяса. Этого оказалось мало — маленькие кусочки разожгли лишь ещё больший аппетит, и мы продолжали смотреть, уже специально, пытаясь привлечь внимание. Тогда мужчина сказал: «Больше не дам! Идите отсюда!» Это звучало унизительно, словно мы голодные собаки, которым кинули кость, а потом прогнали. Видимо, эти мужчины подумали, что мы беспризорники.

У дедушки был гараж, в котором стоял его «Москвич». Гараж, вполне благоустроенный, с погребом. Железный, сваренный стол, и на нём были разбросаны разные инструменты, стоял чайник с железными кружками и банка сгущёнки. Мы пили чай, высасывая сгущёнку из проделанной в крышке дырки. Чай был очень крепкий — другой дедушка не заваривал, любил только такой, — и сгущёнка в нём могла позволять его хоть как-то допить. Мы гуляли вокруг гаражей с Костей; некоторые гаражи были заброшены и совершенно пустые. Мне они до сих пор снятся, но переплетаясь с жуткими трупами, брошенными в гаражах, завёрнутыми в полиэтилен. Видимо, именно это я и боялась увидеть, когда с братом пинали пакеты и мешки на стройках, а теперь детские страхи во снах вырываются наружу.

Утром мама злилась, если её кто-то будил; она запрещала нам шуметь и запирала на кухне, пока спала в зале. От скуки на кухне мы с братом дрались, поднимался крик, и мама просыпалась и нас наказывала. В этот раз брат схватил отвёртку и ударил ею мне в спину, а сам убежал на улицу. Я от боли и страха, что меня хотели убить, громко заплакала. Проснулась мама и стала на меня кричать, а я в слезах: «Меня брат пытался убить отвёрткой!» Но мама не придала этому значения, закрыла меня на кухне, а сама пошла обратно в зал. Вернулся брат, я подошла к нему и ударила: «Ты меня чуть не убил!» Он принял это как должное, но я уже к тому времени успокоилась, хотя напряжённость между нами потом ещё долго сохранялась. Мы с братом обычно вместе мылись в ванной, и в этом ничего не было постыдного, до тех пор пока Денис не объяснил брату, как взрослые занимаются сексом. Брат ничего толком не понял из рассказов Дениса, только то, что «пися в попу должна входить», и попытался повторить это со мной в ванной. Но я к этому отнеслась настороженно и ему ничего не разрешила делать, а когда мы вышли из ванной, я рассказала родителям об этом. Мама испугалась, и после этого мыться вместе нам больше не позволяла.

Я ругалась с отцом, спорила о чём-то. Забралась на кровать, готовясь ко сну. Но как только легла, вдруг испугалась, потому что кто-то под моей кроватью двигался. Я спустилась, чтобы посмотреть, кто это, и увидела чью-то ногу и услышала шёпот: «Тихо. Это я». Мой брат заметил, что я нашла Дениса, и мы вышли в коридор, чтобы поговорить. Отец ничего не подозревал, пока мы там шептались: «Не выдавай его». — «Не буду». Наутро, когда отец вышел из комнаты, брат помог Денису выйти из квартиры. А потом мы долго смеялись, вспоминая, как я испугалась в тот момент. Когда я спала, Денис к нам пришёл в гости; перед этим я просила брата не впускать его в комнату, когда я сплю, но он никогда меня не слушался. Я открыла глаза от поцелуя в губы — он сидел на моей кровати и смотрел на меня, и я от стыда закрылась одеялом.

Я кружилась посреди комнаты на сером ковре, юбка вокруг меня, и, смотря в потолок, повторяла первый мною придуманный детский стишок: «Господи, забери меня в Свое Царство из огня!» — а через некоторое время придумала к нему продолжение: «В мире этом погибаю, холод зла окутал тьмой. В этом мире я страдаю, мне он кажется тюрьмой». Потом упала уставшая на пол, но повторять его как заклинание не переставала...

Мы с братом развлекались тем, что показывали голые ягодицы, прислонив их к подъездному окну. Один из нас выбегал на улицу и смотрел в это окно, когда как другой показывал голый зад через окно. Нарушать запреты взрослых — страшно и весело.

Ещё смешная история произошла у нас с ковром. Мы не имели возможности сдать ковёр в химчистку, так как тогда и химчисток не было, или дорого было, не знаю. Родители, как и наши соседи, часто ковёр выбивали в снегу. Мы расстилали ковёр на снег и били по нему, выбивая из него весь мусор и пыль, прыгая на нём. А вот летом снега не было, и у родителей возникла идея его постирать в море. Но волны в тот день были особенно большими, и родители не удержали ковёр — его унесло в море. Так мы потеряли свой ковёр. Позже он приплыл к нам обратно, — причин не помню, наверное, это произошло на следующий день. Нашли свой ковёр на берегу.