По эту сторону молчания. 27. О людях отчаянных

Фридрих раздражал Оконникова. Когда тот, закинув назад голову, начинал беззвучно смеяться, он еле сдерживался. «Сучонок!» - ругался про себя он. Ему почему-то казалось, что Фридрих презирает его. И платил ему той же монетой.
 
Этот идиотский смех преследовал Оконникова повсюду.  И вообще Фридрих преследовал его. Его имя всегда было у него на языке. Он упоминал его к месту и не к месту. Знал ли тот о такой своей популярности. Вряд ли. Его мало интересовали персоны. Он сам себя не интересовал. Это было заметно по его виду. Он одет не то чтобы неряшливо, но всегда невзрачный. В толпе его так сразу и не заметишь. Однажды он убил Оконникова своим признанием, что новым вещам предпочитает ношенные: так, мол, дешевле, - и показал на джинсы, дескать, вот они, так сказать, из вторых рук (из секонд хенда), после чего тому всегда казалось, что Фридрих одет с мусорки.
            
Он не завидовал ему, как, может быть, при определенных условиях завидовал бы Бабичеву. Может, ненавидел. Борьку он тоже иногда ненавидел, но не так. С Борькой сердце становилось жестким и тут же размягчалось. Он его прощал. Он злился на Тамару Андреевну, но мало ли на кого он злился. И не так, не так, чтобы думать о мести. А Фридриху он хотел отомстить.
 
Как-то он предложил Акчурину, в шутку или серьезно: «Давай ограбим его. Я даже знаю, как это сделать. По понедельникам Бородай привозит в офис выручку за выходные со всех аптек. Очень много денег! Пока Сусанна Павловна их пересчитывает, Фридрих занимается своим, обычно упрется взглядом в бумажки на столе и так сидит, Бородай, хихикая, разговаривает с Лесей, и, кажется, что заигрывает, но вряд ли: у него жена красавица, - Ольга Ильинична увольняется и ей ни до кого нет дела, тем более до денег Фридриха, поэтому она от нечего делать смотрит окно, а там, что в том окне? – голые деревья, и иногда видит тепло одетых людей. В это время нет никаких посетителей. Нет никаких мер безопасности (все по-семейному). Как раз подходящий момент, - и рисовал жуткие сцены ограбления с трупами и реками крови, и, при этом, смеялся. - Ну, до этого дело не дойдет, это не обязательно».

Под ограбление он подводил железобетонное обоснование. Как же без него. «Во-первых, - говорил он, - надо всегда помнить, что это Фридрих. Что его не жалко. Разве можно жалеть человека, у которого вместо сердца мертвец. Он, прежде всего, торгаш, торгаш до мозга костей. И как торгаш, во всем ищет выгоду. А еще ему везде мерещатся воры. И, во-вторых. История с конвертом – комедия! И что интересно, все знают о его содержимом, что там письмо, и чем оно ему опасно, что из-за него он может сесть в тюрьму. Он об этом всем рассказывает. Кто же о таком рассказывает, разве можно, чтоб взять и раскрыть тайну. Судя по всему тайна – ужасная, и, уверен, связана с его жадностью. Как он расплачивается! Он весь в себе. Что-то соображает. Как бы пересчитывает в уме сумму, с которой вот-вот расстанется. Тянет время. Как на последних минутах шоу. Уже думаешь: «Может, плюнуть, развернуться и уйти». Но подарить деньги. Нет. Кому? Фридриху? Другому – пожалуйста. Но не ему. Тут перестанешь себя уважать.  Кто он такой? И, в-третьих. Честный человек, занявшись бизнесом, непременно разорится. Фридрих – никогда. Допустим ты, долго ли ты будешь носиться с идеей стать Ротшильдом, уверен, что нет: ты ничего не успеешь сделать, как уже охладеешь к этой затее, что, вообще-то, характерно для русского, но не для таких, как Фридрих, который ни при каких обстоятельствах не перестанет хотеть быть богатым. Остановить его можно только, если отнять деньги: или просто деньги – денежные знаки, или, но это в идеале, деньги, как идею».

«Но как, как?» - спрашивал его Акчурин.

«А так», - парировал Оконников. И тут он говорил о людях отчаянных. А как их еще можно назвать? Их действия лишены логики. Они подчинены чувству, порыву. Живут отчаянно, поступают отчаянно. Они не думают, но до скуки дидактичны и, как Борька, любят читать мораль. Спроси их, почему они такие? Почему так поступают? Они скажут, что на то есть веские причины. Найдутся люди. Они назовут имена. Занесут эти имена в черный список. И будут до хрипопы в голосе кричать: «Убить!» До этого, казалось, умный человек. Правда, не без странностей. Но у кого их нет. Но у этих их чересчур. А если рассудить, то не люди, имеется в виду, не все люди, виноваты, не отдельные экземпляры, а природа, которая с ними обошлась строго. Что виной всему химия и электричество, а именно норадреналин - вещество ответственное за гнев, который кипит в возмущенной груди.

О химии и электричестве он рассуждал много и путано. Если норадреналина много, он в избытке, то бешено бьется сердце, перегоняя большое количество крови, которой нужно много кислорода, и он через расширенные бронхи поступает в легкие, поэтому частое дыхание, помутнение и звон в голове, расширенные зрачки (хотя, расширенные зрачки имеют другую причину, но тоже связаны с избытком норадреналина). Нормальное состояние, когда норадреналин уравновешен адреналином. У льва он преобладает, у кролика – наоборот. Но он говорил о том случае, когда он господствует. В этом состоянии испытываешь чувство управления собственной жизнью. Это происходит и тогда, когда сам человек загоняет себя в какую-то ситуацию, что, вообще-то, характерно для людей отчаянных. Рвет на себе рубашку и кричит: «Бей, сука!». Или хватает топор (дороги назад нет!) и с криком: «Убью!» - бежит на обидчика.

Акчурин не соглашался, считая, что все люди одинаковые, то есть не то, чтобы одинаковые – разные, но одинаково беспомощны, когда, например, остаются один на один со смертью.

Оконников отстаивал свою теорию с пеной во рту. Доходило до крика. И только, когда замечал, что кричит, смотрел по сторонам.  Они шли пустой улицей. У Акчурина не было денег на троллейбус, и он предложил Оконникову провести его до его дома.

Тогда Акчурин соглашался, что да, это так. Хотя, она, эта мысль, не нова. (Тут Оконников взрывался, мол, что, если кто-то придумал Раскольникова, то другому в этом направлении уже и не думать.)

-Понимаешь, - уже успокоившись, продолжал Оконников, - Раскольников тот да не тот. Помнишь, разговор Порфирия с Разумихиным, еще до того, как разгорелись словопрения между Раскольниковым и Порфирием? Перед этим Раскольников сказал, что преступление – социальный вопрос. Потом и Разумихин говорит, что это тот случай, когда среда заела, что в этих делах натуры не полагается. Вообще, тогда (в то время) среде уделялось много времени, может быть, больше, чем надо. Среда была во всем виновата. Все объясняли средой… Преступления в том числе. И оправдывали преступников. Он убийца, но уже не злодей, а несчастный и заслуживает того, чтоб его пожалели. В том числе оправдывали и в суде. Не потому что добренькими такими были, а по другой причине. Тогда ведь процветал либерализм, который стоит на том, что, прежде всего, человек, индивид. На пути развития личности в то время стояло государство, во главе с сатрапами и прочей сволочью. И оно, действительно, стояло и были сатрапы, а если б их не было, государство тю-тю, что, вообще-то, и случилось в 17 году. Но народ, тот, который стоит по другую сторону от преступника, считает его (убийцу) несчастным, но не перестанет его считать зверем, животным, человеком, который заморил в себе совесть.  А он говорит: «Не надо никакой живой души». И бесчестие десятилетней девочки объясняет несовершенством общества. И с этим всем соглашается Раскольников, который считает, что преступление – обыкновенный социальный вопрос. Выходит так, что в обществе без преступления никак нельзя. Поскольку всегда существует такое его состояние, когда куда не кинь – клин. И преступление уже не злодейство, а долг, благородный протест. Можно дойти до того, что оно (преступление) будет покрываться и даже поощряться государством, способствовать преступникам. Там все завязано на либеральной идее, а тут химия и электричество: преступление совершается из-за того, что в голове непорядок.

И Раскольников - это не только среда. Что он знает о среде? Он социально дезориентирован, не знает, что такое социальная ответственность, и живет по животным принципам, то есть унюхал, где выгода и схватил, оправдывая неприглядный факт воровства благими намерениями, что говорит о том, что все осмысленно, хитро, но это ложь, и лжет для того, чтоб мерзость представить красиво, завернутой в блестящую обертку.

-И все равно, если есть люди отчаянные, то есть и осторожные, то есть то же противопоставление, что и у Достоевского (Раскольникова) необыкновенный человек и обыкновенный. Здесь недалеко до того, чтоб сказать, что необыкновенный человек право имеет.

-Отчаянный действует импульсивно. Этим он и отличается от умника Раскольникова. Он без идей, без красивостей, без обертки. Он вроде Титушко. Помнишь, был такой персонаж.

-Ты думаешь, он мог бы убить.

-Легко. Но опять же, если произойдет нужная химическая реакция. А что касается «права», то в тот момент никто об этом не задумывается. И необычные люди Раскольникова тоже не задумываются. А если и думал, то между прочим, но, тем не менее, успел подвести под убийство процентщицы целую теорию, хотя после всего разнервничался и начал говорить. Говорил много, как баба. Одним словом, поступил, как и следует поступать впечатлительным, чувственно рефлектирующим, психастеническим натурам.

Оконников все напирал и напирал, а Акчурин, как бы защищался и, казалось, что был глупее его.

-Тут дело за одним: найти таких людей – они тебе помогут. Ха-ха-ха! – тут он уже и вовсе перевел разговор в шутку, что Акчурин тут же заметил и, тоже скалясь, заметил: «Ага, помогут», - что, мол, не надо иллюзий, они, эти люди, могут повернуть все дело против тебя самого, они же отчаянные.


Рецензии