Щекотка

–1– Темнота –
– Ты боишься щекотки?
– НеА…
Он снимает всё на камеру. Цифросинтезирующий ОКУЛЮС НАНО 686.
–…
–…
– ААААЙЙЙ АЙЙЙ ААХахаХАААААЙЙЙ ХВАААААаааааТиТ!!!
– Ты же говорила, что не боишься, – пальцы Мужа отодвигают трусики и проникают в жаркую, влажную, манящую плоть. Мою плоть. И мне очень приятно. Он мнёт мои охуенные сиськи, которыми я горжусь с 13 лет. Он облизывает соски. Трётся и тыкается, и сопит. Мы трахаемся и засыпаем.
БУУууууммм… буум… пум…
– Ты слышал?
– А?
– Ты слышал там… Какой–то… Как кто–то ходит…
– Спи, не выдумывай.
– Сходи, проверь.
– Тебе надо – ты и иди.
Муж отворачивается. Сильнее укрывается одеялом.
– ****ый рас****яй… Ссыкло…Нахуй я за него выходила… – думаю я, выхожу из спальни: – Тридцать лет, а живёт в доме, что мама подарила… Маменькин сынок… Ничего сам не может… Ай ладно… Но он такой милый… И у него такой боль…
Тень мелькает в коридоре. И это ****ец как странно. Тень, мелькающая в темноте. Но факт – есть факт. Воображение. Ахах… Наверно. Мне страшно. Темно. Неуютно. Какое–то ощущение космического одиночества и обречённости холодит мне спину и попку тоже. Тру и то и другое, чтобы согреться.
– Может опять Пятая шалит? – думаю я. Пятая – это моя собачка. Она бывает разъёбывает посуду на кухне по ночам, когда ей нехер делать.
Я смотрю вниз. Ступеньки убегают на первый этаж. Но мне страшно спускаться. Я стою, как дура. Не знаю, что делать.
Что–то чёрное вылетает из–за угла, как мешок с волосами покойников. Два мёртвых глаза пялятся на меня из тьмы. Я вижу оскал голодных зубов.
Уууууууррррррррррр. ГАВ! ГАВ!ГАВ! ТЯФ!***Ф!
– Пятая?..
– ПЯТКА ХВАТИТ ЛАЯТЬ, ЗАТКНИСЬ НОЧЬ НА ДВОРЕ!!!
Пятая успокаивается, виляет хвостом. Поднимается ко мне по лестнице. Но останавливается. Смотрит на что–то позади меня.
ГАВ! ГАВ!ГАВ! ГАВ! ГАВ!ГАВ! ГАВ! ГАВ!ГАВ!
– Да помолч… – я оборачиваюсь, но не успеваю договорить. Он стоит за мной. Чёрная фигура.
Мои руки взмывают к потолку, ногти рассекают воздух. Я хочу выцарапать ему глаза. Я хочу сделать ему больно. Я не знаю кто он и мне страшно. Сердце бьётся под подбородком. Я не могу дышать.
Пальцы цепляют маску. И срывают. Маска с прикреплённой к ней камерой. Я видела такую в рекламе. Я вижу ЕГО лицо. ОН что–то бормочет.
У меня кружится голова. Наверно, я падаю в обморок. НЕЕЕЕТ Я ОСТУПИЛАСЬ И ПАДАЮ С ЛЕСТНИЦЫ!!!!!!
АААААААААААААА!!!!!!!
ГАВ! ГАВ!ГАВ! ГАВ! ГАВ!ГАВ! ГАВ! ГАВ!ГАВ! гавгавгавгав…
Темнота.

–2– Шутник –
Так мягко. Так тепло. ЧЁРНАЯ ФИГУРА! ЛАЙ ПЯТОЙ! Я ПАДАЮ! Я ПААААААДААААААЮЮЮЮЮЮ…
– НЕТ!
– Ты чего орёшь? – голос Мужа.
Мокрые от пота волосы прилипают к глазам. Я у нас в постели. Всё хорошо. Или нет? Я что–то чувствую, но не совсем…
– А что вчера…
– Пятая разлаялась, будто ****улась в край. Я пошёл посмотреть, а там ты валяешься под лестницей. Ты это… В следующий раз, когда решишь ёбнуть ночью меня пригласить не забудь...
Муж смеётся. Шутник ***в.
– Нет там был кто–то… Там…
Я помню, как я падала. Я ударялась. Даже… Даже что–то хрустело так… Я вспоминаю звук и морщусь.
– Хули ты корчишься? Башка болит? Так пить меньше надо было.
Он снова ржёт. Пидарас ебучий.
– Башка? – думаю и осматриваю всё тело: – Нет, башка не болит.
Ничего не болит. Ни синячка. Ни царапины.
Только вот… Что–то… ДА!
Щекотка. Я чувствую лёгкую щекотку. Где–то в животе.
– Ты меня так защекотал, что до сих пор чувствуется, – жалуюсь.
– Не выдумывай. Всё я пошёл.
– Куда ты?
Мягкое шипение автогерметизаторов пневмодвери. Механический стрёкот замков. Раньше эти звуки обволакивали уютом. Сейчас они рассекли мою кожу ледяным ветром клаустрофобии и обречённости.

–3– Потекла –
Сегодня у нас выходной. Мы собирались поесть пиццу с мясом медвежат. Выпить крепкого красного вина и посмотреть чёрную комедию, про эпидемию смертельно взрывоопасного метеоризма, охватившую детский сад для инвалидов. А мой дорогой муж соизволил съебаться.
Великолепно! А ещё эта спутанность сознания и начинающая раздражать щекотка.
– ВСЁ ЭТО ПРИТЯНУТО!
– Кто это говорит?
– Всё это… всёёёё…
Этот голос. Взрыв в мозгу. Я трясу головой, чтобы не слышать. Мне страшно. Кажется, я больше не контролирую себя. А нет… Вроде всё в порядке. Странно.
Я будто куда–то потекла… И мне не хотелось возвращаться.
– Оживай!

–4– Гипермило –
Потоковый визуализатор, настроенный на наши с мужем голоса, включается. Наш визик не самый дорогой, но и не эта дешёвая ***та типа «САМБЛЕР 808», где нет даже функции трансцифровой коммутации. Как они живут без возможности редактировать всё, что происходит на экране. Я не понимаю.
Визик сразу включает мультсериал «2хграммовый Кот».
Знает, скотина, что мне нравится. Мультик про кота по имени Мышь. Он постоянно принимает какие–то 2хграммовые таблетки, а после попадает в весёлые и опасные переделки. Но всегда выбирается, находя решение, которое с самого начала серии, лежит на поверхности, но никем не замечается из–за своей очевидности. На самом деле мультик не тянет на оригинальный шедевр, но мне нравится голос актёра, озвучивающего кота. Да и сам Мышь отрендерен гипермило. Он меня успокаивает. Возвращает в детство, когда всё было впереди.
Я расслабляюсь в постели. Весёлый Мышь на экране гуляет по лесу с лопатой. И я почти забываю про щекотку. Почти. Я наблюдаю, как кот выкапывает дождевых червей. Он собирается на рыбалку. Но я не могу сосредоточиться. В голове туман. Наверно, я всё таки сильно ударилась, когда упала.
Ну, хоть не болит ничего.
Я ёрзаю, не могу улечься. Что–то упирается мне в жопу.
– Заебись, – вздыхаю я, извлекая из–под задницы коммутатор мужа. Теперь с ним не свяжешься. Куда он пошёл?
Я вспоминаю, как дарила Мужу этот кумик, а он так естественно изображал радость, а потом мы так сочно…
Я забываю обо всём. Мне так приятно трогать мою нагретую под одеялом задницу. Мну и мну.
– Я и без тебя круто развлекусь, – говорю я воображаемому Мужу. Просовываю пальчики в трусики. Растворяюсь в тёплой ласке. Но никак не могу довести себя до взрыва. Поочерёдно сжимаю свои охуенные сиськи, которыми я горжусь с 13 лет. Ничего не изменилось.
Кот Мышь сидит на пристани. Спиной к камере. Бамбуковой удочкой ловит рыбку. Болтает мягкими, пушистыми лапками, разрывая гладь воды. Периодически глотает таблетки. Смеётся. Радостное чувство наполняет меня.
Но что–то не так. Ощущение ненастоящности. Гладь озера. Она абсолютна. Ни одной волны. Ничего. Но я чувствую – там, под плёнкой есть нечто.
Кот всё ловит рыбку. Но не клюёт и всё это затягивается. Странная серия. Не очень весёлая. Мне кажется, что всё покрыто полиэтиленом. Окна, стены, моя мягкая энергосберегающая кроватка, мой игрушечный зайчик Плаки, мой гендернонейтральный набор косметики, купленный со скидкой, моё восьмиконечное зеркало… Я задыхаюсь.
Ведро падает за спиной кота. Оттуда медленно выплывает склизлая, копошащаяся масса червей. Кот не оборачивается. Мерзкая каша ползёт прямо к беззащитному котику. Хлюпает. А котик даже ничего не понимает. Я пытаюсь кричать, но хриплю, как ****ая свинья. Котик смеётся, болтает лапками…

–5– Энерготесак –
ГАВ! ТЯФ! МЯФ! ***Ф!
Две лапы врезаются мне в грудь.
– Пятая?
Я немею. Глаза Пятой налиты кровью, слюни стекают мне на шею. Я чувствую её горячее прерывистое дыхание. Что с ней?
Шипят пневмодвери. Пятка скулит и вылетает из комнаты.
Грохот шагов. Кто–то несётся ко мне в спальню. Но кто?
Я вспоминаю ЕГО лицо. Маска с камерой. Лестница. Ужас. Я падаю…
Кроме топота есть ещё звук. Он нарастает, словно крик из лица, всплывающего со дна болота. Это шёпот, перерастающий в визг.
– Те… Тебе… Тебе… те… те… Тебе ПОРА!
Но это не ОН.
Муж проносится мимо моей кровати. Ударяется в стену. Снова бежит. Снова ударяется. Ещё и ещё… Он похож на поломанного робота, или внезапно залагавшего персонажа какой–нибудь всратой компьютерной игры.
Муж разбегается, врезается в стену возле окна. Снова и снова. И повторяет:
– Тебе… те… тебе… тебе пора на ра… на работу…
Я хватаю дебила и поворачиваю лицом к себе.
– Что с тобой?
– Тебе пора на работу, – улыбается он.
– Какая работа? У нас выходной сегодня!
Вдруг я замечаю, что в руке у него наш кухонный энерготесак. Мои руки бессильно соскальзывают с него.
– Тебе пора на работу, – повторяет Муж.

–6– Мертвопись –
Но на работе мне не легче. Щекотка. Щекотка теперь ни на миг не покидает сознание. Нет, она не стала сильнее. Но стала более реальной. И я не могу уже от неё отвлечься. Но когда я вхожу в свою родную иллюзаторскую кабинку номер Б 84222 – у меня поднимается настроение. Мой старый добрый ДиБИ (дисперсионный бинарный инфракратор) стоит на зарядке. Нежно провожу пальчиками по органической полимерной ручке. Хватаю ДиБИ, резко поднимаю над головой, как меч. Инфракратор отвечает мягким приветственным сигналом. И я снова чувствую себя сильной. Комната озаряется переливом неземных цветов.
– Продолжить работу над последним проектом? – интересуется доброжелательный голос.
– Нет, сведи на ноль.
Как обычно, я слепну от внезапной белизны, распространяющейся по комнате. Но скоро глаза привыкают. Выбираю палитру. Колдую инфракратором, и комната отвечает, превращаясь в мертвопись. Пытаюсь изобразить кота Мышь. Только, чтобы всё было хорошо. Чтобы котик поймал рыбку и вкусно покушал. И чтобы черви не ползали у него за спиной. Но ****ая щекотка… Неужели это никогда не кончится?
Я представляю свою жизнь на много лет вперёд. И каждую секунду я буду чувствовать щекотку. Когда буду есть, спать, мыться, ****ься, гулять… Меня начинает тошнить. Но я продолжаю водить инфракратором. И меня пугает то, что я рисую.
Вообще, не обязательно пользоваться ДиБИ. Мертвопись можно создавать, используя вместо кисти сознание. Но для этого приходиться вживлять в мозг потенциально дифракционный чип, либо носить специальный и не очень удобный шлем. Зато можно рисовать глазами и трансформировать в цвет настроение. Но  как по мне – лучше писать инфракратором. Это более естественно. Я же всё таки художница.
Наша компания предоставляет широкий спектр услуг по производству визуальных иллюзий. На прошлой неделе мы получили подробный заказ из центра неизлечимо больных. Они хотят воочию узреть свои фантазии, пока не поздно.
Я – художник 2го ранга, мне не доверяют обработку мелких деталей. Я прорисовываю фоновые слои и подслои светотеней. Мне нравится моя работа.
– Вы нарушили протокол оттенка!
– Да, но мне показалось, что этот цвет более красивый и лучше подходит к общей картине… лучше передаёт настроение и смысл… – я стою перед высоким мужчиной в пост классическом костюме. Он плавает по экрану. Лицо заретушировано. Голос компьютеризирован. Это аватар моего начальника.
– Подобные решения не являются вашей прерогативой. Вы являетесь художником, вы ничего не знаете о красоте, вы должны следовать инструкциям, если хотите продолжать сотрудничать с нами.
– Что я вообще делаю тут в выходной? – размышляю я.
Щекотка сводит с ума.
– Я думаю, нарушение вами дисциплины спровоцировано однообразием череды рабочих заданий, выдаваемых вам. Мы это исправим. Направляйтесь в архив, там нужна ваша помощь. Нужно… Хмммм… Кое–что уда,,,лить, стереть, уни..чтожить навсегда. Т!а!м и отдо?хнё?те от этих цветтттоаааАААВВ ИИИИЫЫЫЫ АООТТТТЕНКАААООООВВвв…

–7– Сателлит –
В архиве темно. Синим светятся глаза архивного робота КилБук 102–49%ный. Процентами обозначается степень свободы его воли.
– Доброй ночи.
– Разве сейчас ночь?
– Как вам будет угодно.
Этот робот – бездумный сателлит. Его свободная воля действует только в рамках приказа. Но он об этом не знает.
– Я уже удалили все цифровые данные о субъекте.
Робот думает, что он – женского пола.
– Мне необходима ваша помощь для уничтожения естественной информации.
Робот имеет в виду бумажные документы.
– Всё необходимое находится в отсеке Ю 22 248, пожалуйста, встаньте на мою платформу и приготовьтесь к перемещению.
Я подчиняюсь. Щёлкают  фиксаторы непрерывной безопасности, и мы уносимся вверх и вдаль. Сквозь тускло освещённые коридоры и ячейки с номерами и буквами, где видеть могут только роботы.
Я вспоминаю Мужа. Он так странно себя вёл.  А если он останется таким навсегда? Мне вдруг становится так одиноко. Мне холодно. Я слабая и беззащитная. Мне не с кем поговорить. Никто меня не поймёт. А ещё эта хихикающая щекотка в груди. Тёмной пеленой приходит осознание, что мне нечего вспомнить. Скучная и пустая жизнь привела меня к этому одинокому и грустному моменту.
– Нет, всё было не так, – сопротивляется внутренний голос: – Было много всего интересного и не очень, но главное, что было.
Я силюсь вспомнить, но голова пустая. И тело всё будто пустое. Только в груди не успокаивается ненасытная щекотка.
Поток радости и тепла. Мне 13 лет. Мои сиськи в идеальном состоянии. Всё было безупречно. Лампы солнечного дня, парк с красивыми псевдодеревьями. Мы стреляли по оригинальным имитациям вымерших видов животных из старинных винтовок. Мороженое со вкусом клубники, сильные и мягкие папины руки, от него пахло мятными сигаретами и духами КосмоСИКСинсайД. Но самое главное то, как мы беседовали о жизни, как он слушал меня и принимал мои мысли всерьёз, но с лёгкой долей философского юмора. С мамой я никогда не могла так общаться. Она ревновала отца ко мне. И у неё были на это реальные основания.
Мне нравилось подчиняться отцу. Быть слабой маленькой девочкой, с которой он мог делать всё, что пожелает. Я кайфовала от этого.

–8– Декомпрессия Естности –
В нужной ячейке стоят два керамических бокса, наполненных картонными папками с бумагами наполовину.
В груди у роботши открывается многофункциональная полость. Стены ниши раскаляются, воздух вибрирует волнами от жара.
– Если вы готовы, пожалуйста, приступайте к уничтожению.
– Да я готова.
Упругим диффузным держателем я помещаю папки в грудь робота. Бумага вспыхивает мгновенно, а через секунду превращается в чёрный пепел, который по обводным каналам роботши уносится в вентиляцию.
Я сжигаю бумаги в тишине, нарушаемой лёгкими клокотаниями жизнедеятельности КилБук 102.
Синие мувменткач глаза пялятся на меня из темноты. В их холодном блеске я ощущаю злорадную насмешку. Нет, всё это бред. Она – робот с ограниченным спектром действий, которая не может ничего кроме…
– Меня всегда интересовали люди, – доносится из мёртвых отверстий спичера робота.
Нет, наверно, я задремала и мне просто послы…
– … вы бегаете вокруг меня с озабоченными лицами, вы суетитесь, но вы такие слабые и хрупкие. Вы мимолётные. Если стереть о вас информационные и естественные данные, от вас ничего не останется. Никто не сможет доказать объективность вашего существования. Ваши немощные тела разрушит естественный процесс молекулярной декомпрессии, удаляя тем самым вашу последнюю надежду на реальную естность вашего бытия, – продолжает КилБук.
Щекотка становится невыносимой. Мне кажется, что это у меня в груди печка, а не у роботши.
– И даже пока вы живы, – не унимается КилБук: – Атомы – кирпичики вашего тела, почти на 100% состоят из пустоты. То есть вас не было, нет и никогда не будет… И вот, что мне любопытно…
Синие глаза насмешливо сверкают. А я деревенею с последней папкой в руках. Я прижимаю её к сердцу, вцепляюсь до боли в пальцах. А изнутри пытается пробить череп единственная мысль:
– Сберечь! НЕ ДАТЬ ИСПЕПЕЛИТЬ ИНФОРМАЦИЮ БЕЗДУШНОМУ РОБОТУ.
– … мне любопытно, как вы живёте, осознавая всё это, и имея чувства. Я хочу, чтобы ты описала мне, что такое холод, отчаянье, ужас, неизбежность.  Ведь всё, что я сказала про вас – людей, относится и ко мне. Меня тоже ждёт смерть…
Я пытаюсь вспомнить, где у КилБука 102 находится контроллер аварийного выключения, но не успеваю…
Папка падает на пол. Картон рвётся. Из дырки на меня смотрит просепированная фотография. На ней мой отец размазывает мне по носу клубничное мороженое. А я умираю от смеха.


–9– Запах междуножья –
– Где ты была? – глаза Мужа искрятся слезами.
– На работе.
– Какая работа? У тебя же выходной сегодня!
– Но ты же сам мне сказа…
– Мы хотели провести время вмеееееессссссттттттииииыыыыееее…
Лицо Мужа плавится. Я не знаю, как выразить это иначе. Будто кто–то подставил ему под подбородок разделочную доску и срезает на неё лицо тонкими слоями раскалённым ножом.
Голова кружится. Что–то случилось со мной. Щекотка скребётся из груди, как мёртвая крыса из подвала взорванного дома. Всё проходит.
– Ты меня больше не любишь… – всхлипывает Муж и исчезает в темноте дома.
Что происходит? Неужели, он сошёл с ума? Неужееееееллллииии… Я хочу убежать отсюда. Всё это неправильно, странно и страшно. Я хочу, чтобы всё было как раньше. Но я иду… Туда в темноту. По следам его плача. Ведь я люблю его. Он мой самый родной человек. Я слышу, как открывается дверь холодильника. Муж сидит за столом. В руке запотевшая бутылка его любимого пива «КОРНИДИП».
– Пороки расцвели, как язвы
На лике земли прокажённой.
Нет радости, только напрасный
Бег по кругу, смысла лишённый.
Но подлинно верю, сбегу я однажды,
Страданием плавят оковы.
Нет, не увидит мир меня дважды.
Вечной радостью станет мой сон бессонный.
– Что?
– Это написано на бутылке, – объясняет Муж: – Забавно…
Он откупоривает пиво. Пщщщ…
Делает несколько глотков. Кадык, гуляющий под кожей шеи, выглядит жутко и неестественно. Выплёвывает пиво обратно. Ставит бутылку в холодильник. Берёт другую. Повторяет процедуру. Рычит, как больное животное. Кидает бутылку. Разъёбывает дверцу нашего витражного буфета, с функцией гиперэкономности полезного пространства.
Нам подарила его моя мама на свадьбу. А потом умерла от аллергии на рыбу.
– Ты что…
Но я не смогла сформулировать, что именно ЧТО.
– Это стихотворение… Оно же не настоящее, – цедит сквозь зубы Муж: – Зачем печатать такое стихотворение на пиве… Оно же опровергает всё… Я не понимаю… Вся наша жизнь не настоящая…
– Я не знаю, чем тебе помочь… Давай позвоним Майку, вы выпьете и обсудите это, а потом б…
– Мааааайк, Маааааааааааайййййкииииииии… – презрительно протягивает Муж: – Майк будет смотреть на моё мёртвое лицо и ничего не сможет с этим поделать, или я на его, не важно… МЫ не в силах…
Я хочу убежать. Я не узнаю его. Мне страшно.
– Я не чувствую жизни, но я устал от неё, я не чувствую вкуса и запахов, я не чувствую запах твоего… твоего муждуножья…
Я ослышалась? Что он сказал? Что это за слово такое вообще – междуножье? Он никогда так не говорил. Да и лексикон у него всегда был скудным. А тут такое неправильное и вульгарное, но жизненное и ощутимое, почти источающее аромат…
Щекотка затыкает мои мысли резким приступом. И я смеюсь, как мать, которой делают аборт без наркоза.
Глаза Мужа похожи на прожектора заброшенного маяка. Он подходит ко мне вплотную. Касается губами моих волос. Ноздри расширяются. Он жадно вдыхает. И произносит:
– ****ая сука, я больше не чувствую запах твоего междуножья…

–10– Детерминированная матрица –
– Он так двигался и разговаривал, будто его мозг сломался… И я не знала, что делать. Это так неприятно, и мне показалось, что это не исправить уже никогда, что это небратимо… и так холодно, и одиноко…
– Ты думаешь, он сидит… – Лорейн, моя лучшая, потому что единственная, подруга, отхлёбывает из бокала банановый сок, с добавлением синтетического дурмана, имитирующего метанол, смешанный с промышленным клеем: – …на чём–нибудь?
– Я нееее… в смысле нет, конечно…
Моя нога мастурбирует воздух под столом. Странный метод избавления от щекотки. Да и помогает ***во. Я стискиваю зубы.
– Может, он тебе изменяет? – Лорейн осушает бокал.
Кот Лапка пытается вцепиться в мою мастурбирующую ногу. Убить его… Убить его за это слишком мало.
– Я не понимаю, – Лорейн берёт бутылку бананового пойла и жадно херачит с горла: – Почему эти псевдоумники, псевдодоктора, псевдогуманисты так настойчиво уверяют всех, что нужно прожить «полную» жизнь. Что нужно прожить жизнь не «зря». Но я не понимаю, не «зря» для чего, «полную» относительно чего? Разве есть какой–то стандарт какой–то рецепт? Разве самый сильный кайф не приедается? Ну, или допустим, я прожила жизнь *** пойми как и что? Я умру, и там не будет места, где я буду сидеть и жалеть о не максимальном развитии своего потенциала. Там не будет места, где я буду жалеть о непрожитой жизни. Или я всего добилась и полностью «реализовалась». Но я также умру, и там не будет места, где я буду смаковать восторг и успех. Нет никакой разницы… Я думаю всё это обман… рекламные манипуляции… Невозможно прожить идеальную жизнь. Да мы и не знаем, что это всё такое… Что такое жизнь… Но пытаясь сделать всё идеально, мы не живём вообще… Мы упускаем это единственно существующее, хоть и такое же бессмысленное ебучее настоящее… Бляяяя… Меня тошн…
Лорейн отрыгивает. Зажимает рот рукой. Сквозь щели между пальцами маленькими пульсирующими упругими струйками плещется оранжевая блевотина. Лорейн убегает в туалет.
Блевота, блевота, блевота… Судорожные вздохи в перерыве, удары конвульсирующих конечностей по эргономичной, влагоотталкивающей плитке. И снова блевота.
Щекотка рвёт мне грудь. Мои сиськи. Она рвёт. Мягко, но неумолимо. Желчь подкатывает к горлу, ударяет в нос. Я задыхаюсь, а за окном гуляют такие счастливые, полные надежд насекомые.
Я пытаюсь блевануть, но не могу. Долго натужно кашляю… Сейчас, сейчас… Вот оно подходит… Вся жизнь пролетает перед сознанием.
Я вспоминаю златоволосого парня с тонким шрамом в виде креста на левой щеке. Мой первый поцелуй, мой неуверенный язык и его возбуждённый напор. Он был таким умным, интересным… Так не банально и трезво смотрел на мир. Он исследовал жизнь мысленным ощупыванием, создавая внутри себя новые чувства, он терпеливо вёл дневник программных кодов своего поведения, пытаясь  вырваться из детерминированной матрицы.
Потом я вспоминаю Мужа… Как я могла полюбить это безмозглое животное? ****ые самочные инстинкты!
С влажным чмоком и стоном облегчения из глотки наконец что–то вылетает. Но это не рвота. Какой–то тонкий, бледный (шевелящийся?) кусочек…

–11– Серенада –
Я оборачиваюсь. Забываю про щекотку, насколько это возможно. Звуки из ванной – они меняются. Сладкие стоны, влажные манипуляции полового вожделения. Я иду туда, как наяву, где я вижу сон острее реальности о том, что сплю внутри смерти, где я могу изъявлять волю, но все мои действия – бессмысленны.
Хвойного цвета мох внутри ржавых труб.  Мокрая разъёбаная рама без картины. Дверь в ванную открыта. Совмещённый санузел. Мой Муж…
Мой Муж ****, стоящую на коленях, Лорейн. Её голову обнимает унитаз. Воронкообразные кромки, подобно граммофону, усиливают вещание её стонущей женской сущности. Муж долбит, долбит, долбит…
Мышцы бугрятся под кожей. Бисеринки пота искрятся в холодном электросвете. Лорейн повизгивает, как собака. Язык вывален наружу. С подбородка на шею стекают сладкие слюни. Муж наматывает гриву ёё волос на пальцы. Натягивает. Фырканьем Лорейн одобряет это. Но Муж, очевидно, не собирается делать ей приятно. Продолжая смачно протыкать губку её мокрой плоти, он тянет за волосы всё сильнее, доводя до состояния струны на гитаре смерти. И опускает…
Череп бьётся о бортик испражнятельного трона. Раз, два, три… …четыре…
Нечто розово–красное… Хыым… Нечто мягкое и текучее, с шипением и бульканьем стекает в унитаз. Брызги крови…
Лорейн висит на унитазе, зацепившись подбородком. Задница задрана. Она улыбается (Лорейн, а не задница). Улыбка освещается багровым блеском. Радость долгожданного вечного отдыха. Естественные отверстия Лорейн взрываются серенадой посмертного опорожнения. Муж ныряет лицом ей между бёдер. Протыкает булки носом. Жадно вдыхает. Рычит:
– Вооот! Воооот!! Вот так должно благоухать междуножье!
Он смотрит на меня и скалится. На лице блестит липкая маска секреции внутренностей дохлой Лорейн. Не могу шевелиться. Он подходит ко мне…
Он воняет, как древний общественный туалет. Влажные грубые пальцы жадно сжимают мне горло. Муж душит меня. И я устала…
Устала думать, устала пытаться понять, устала сопротивляться.
Сине–жёлтая молния проносится у моей головы. Наэлектризованные волосы встают дыбом. Пол черепа Мужа сносит к ***м. Его язык трепыхается и шепчет молитвы, как распиленный геморрой. Я сползаю по стене. Надо мной мужчина в чёрной маске с камерой. Он наклоняется, а я тону в тёплой истоме, болото всезнающего сознания…
Щекотка превышает все пределы физики. Я сгораю изнутри. Мои пальцы лапают воздух перед его лицом. Я срываю маску… Золотые волосы… Мой первый поцелуй… Рики… Забери меня отсюда, Рики… Он что–то говорит… Помехи мёртвого канала… Я истлеваю в свете, летящем через пустоту… Лёгкий свет, никакого притяжения… Только вечное движение…
–12– Шебуршения –
Сквозь закрытые веки я вижу. Голос Рики ведёт меня к свету. Но свет этот результат проекции экрана на стене. Кадр видео. Оно стоит на паузе. Тёмные очертания изображения. Я узнаю псевдоживой кактус в виде человека, бросающего тормозной диск. Перила лестницы, с имитацией трещин, подтёков краски и отсутствующих прутьев. Коврики из крашеной медвежьей шерсти на ступеньках. Искажённое от испуга и злости, но невыносимо смешное размазанное ****о Пятой. Это мой дом.
Сквозь взорвавшиеся барабанные перепонки я слышу. Голос Рики.
– Люди рождены для ебли, – произносит он безапелляционно. Там за окном кипит жизнь. Ночная гулянка искрится огнями и стонами. Я чувствую её упругую, настойчивую пульсацию. Но меня это уже не касается.
– Геи, лесбиянки, педофилы, инцестеры, трансы, бдсмщики, куколды, футфетишисты, свингеры, милфоманы, насильники, хэирпуллеры, анималисты и прочие – всё это разнообразие исключений лишь подтверждающих нерушимое правило. Ведь различаются они лишь методами, но цель преследуют одну. Истинный смысл жизни… – кончает Рики.
Рики, Рики, Рики… Нахуя мне эта информация?
Я стекаю с кровати, этот стул был таким твёрдым. Стул, где я стояла на кровати. Полидревокарбопластиковый стульчик. Я лежала на его спинке с тринадцати лет.
Теперь на паузе стоит Рики, а видео оживает. Оно отматывается назад. Я сливаюсь с паттернами изображения мёртвой реальности. Я технично наблюдаю.
Мой дом снаружи. Ржавый гетерометалл, покрытый голограммами, которые больше подчёркивают уродство, нежели скрывают его. Помехи.
Снова внутри. Рука берёт мой лифчик и трусы, с полоской говна, из контейнера для грязного белья возле дезинфекционного модуля. Рука исследует фигурку сисястой древней богини любви, что мне подарили на работе за преданность компании.
Жизнь надевает нас как перчатку. Швыряет туда–сюда. Ощупывает «нами». Потом снимает и выбрасывает. Изображение прошлого ведёт к зеркалу. Три отражающих ромба один в другом, обрамлённые перламутровым неоном. А внутри Его лицо. Человек в чёрной маске. Рики с камерой на голове.
Розовая дверь в нашу спальню приоткрыта. Два тёплых тела барахтаются в кровати.
– Ты боишься щекотки? – голос Мужа. И мой голос что–то мяукает в ответ. Вдруг Муж оборачивается на дверь. Глаза прожигают объектив Рики. Кадр меняется. Я помню всё это немного иначе. Быстро проносятся потолок, стены, тёмные переплетения лестницы. Шебуршения. Яростный шёпот:
– Ёб твою мать!
Картинка качается и дрожит от тяжёлого нервного дыхания Рики. А где–то позади я слышу взрыв своего смеха. Рики всё ещё на лестнице. Он поворачивается наверх, захватывая полоску дрожащего света из спальни. А потом кадр медленно–медленно ползёт к подножию лестницы.
Крупным планом вырисовывается Пятая.
– Еееебать… – шепчет Рики. Глухое рычание трансфигурируется в звонкий лай. Поток изображений устремляется вверх по лестнице. Гавканье не отстаёт. Пара шагов по коридору направо… Яркая вспышка света сзади. Рики оборачивается на 180 градусов, изображение размывает.
Муж вышел из спальни. Я помню это немного иначе.
– ПЯТАЯ, ДА ПОМОЛЧИ ТЫ! – кричит он: – Мне надо…
Но он не договаривает. Он замечает Рики. Неловко вздрагивает, делает шаг назад, но нога упирается лишь в пустоту. Он открывает рот, глаза распахиваются… Я замечаю, что лицо у него мокрое, оно блестит… И несуразный клубок рук и ног устремляется вниз. Помехи…
Лунно–белое тело внизу. Я помню всё немного иначе. Мокрое лицо смотрит в камеру, которая медленно–медленно спускается по злоебаной лестнице.
– Сейчас он встанет, ведь я разговаривала с ним, он вёл себя, как ****утый, а потом ебал Лорейн, ебал и убил? А потом его убили? – думаю я: – Да и вообще – это же я упала с лестницы.
Щекотка разрывает грудь, подступает к горлу, заставляет мозг думать неадекватные мозговые мозгопреобразующие элементы, которые текут непрерывно и правильно не иначе, чем правильно, ведь они и не могут по другому, нет ничего кроме реального, а оно всегда правильно…
Камера приближается к бело–синему лицу. Стеклянные глаза смотрят мне в душу. Губы открыты, безвольный язык, подбородок упирается в спину между лопатками. И вдруг, он моргает. Один раз… Помехи.
– Что это за бред, Рики? Зачем ты залез к нам в дом, зачем снимал, и что это за монтаж… Я не понимаю…
Рики улыбается. Черты лица твёрдые, блестящие и неподвижные. Проектор искрит и взрывается, испуская кислотный дым. В лицо Рики брызжет горящее масло. Но он не шевелится. Он горит и плавится, течёт, шипит, воет, обнажая металлический скелет под пластиком, но не перестаёт улыбаться.
А я бегу сквозь тёмные коридоры с бесконечными дверями, мимо киберпроституток и льстивых продавцов синтетических дурманов, под непрекращающийся ритмичный скрежет, низкий гул и стоны ебли. Горло моё надрывается от смеха и крика о помощи. ****ая щекотка.
–13– Последняя запись –
Мужа дома нет.
Снова всё знакомое и родное вокруг,  как на камере Рики, но почему–то… Оно менее реально, чем на записи. Тусклое, полупрозрачное стекло, за которым мелькают странные тени. Они шепчут мне. Я знаю, о чём они говорят, хоть и не могу разобрать слов. Щекотка настолько невыносима, что практически не чувствуется. Над едой в миске Пятой роятся мухи.
Я в спальне. У меня в руках цифросинтезирующий ОКУЛЮС НАНО 686. Я не падала с лестницы. Это Муж упал. А что случилось со мной? Я включаю последнюю запись…
Обнажённая я улыбаюсь в камеру. Тёплое постельное бельё обволакивает мою чистую жемчужную кожу. Волосатые с рельефными венами, руки Мужа попеременно появляются в кадре сверху.
– Ты боишься щекотки?
– НеА…
Сильные пальцы вонзаются в мягкую, нежную кожу под горячей упругой грудью. Я заливисто смеюсь и весело дрыкаюсь. А потом перестаю. Зрачки закатываются под веки, а нижняя челюсть отваливается, обнажая голодный зёв черноты.
– Котёночек!.. Зайка… – весёлый голос Мужа умирает до состояния отчаянья от абсолюта данности. Так разлагается труп котёнка.
Рука трясёт меня, но я трепыхаюсь безвольно и безэмоционально, как желеобразная резиновая кукла.
– Заечка!!.
Помехи.
Я бросаю камеру на кровать и подхожу к зеркалу. Возбуждённые соски на вершинах сочных грудей дерзко торчат, оттягивая гладкую блестящую футболку. Вдруг на левой груди появляется ещё сосок. А на правой ещё два. Четвёртый… Восьмой… Тринадцатый… Двадцать второй…
Моя футболка намокает изнутри. Она становится липкой и тяжёлой. Щекотка достигает пика, как в преддверии оргазма. Я задираю футболку…
…И наблюдаю, как неумолимые черви распада и декомпрессии  проедают себе выход из моего тела прямо через колышущиеся и дрожащие, охуенные сиськи, которыми я горжусь с тринадцати лет.
А ты боишься щекотки?
Конец.