Мережковский

Дмитрий Сергеевич Мережковский – один из основоположников русского символизма, поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературный критик, публицист и религиозный мыслитель - родился в августе 1865 г. в семье столоначальника придворной конторы.  Его отец был чиновником высокого ранга, действительным тайным советником. Детские годы Мити прошли в Петербурге, где семья проживала в огромной двухэтажной казенной квартире в доме на углу  набережных Невы и Фонтанки. Рано научившись читать, Митя рос типичным «книжным мальчиком», всецело погруженным в мир литературы. Герои книг заменяли ему в детстве товарищей, а их реальность превосходила в глазах Мережковского реальность  существующего окружения. Положение это мало изменилось и в дальнейшем. Единственным во всю жизнь настоящим другом Мережковского был университетский товарищ Семен Надсон, рано умерший знаменитый поэт, стихами которого зачитывалась тогда вся молодежь. Первый поэтический сборник Мережковского «Стихотворения, 1883-1887» появился в 1888 г. В 1889 г., по окончанию Московского университета, Мережковский отправился путешествовать по Крыму и Кавказу. В Боржоме он встретился с юной Зинаидой Гиппиус, сделал ей предложение и в ту же зиму в Тифлисе они обвенчались.

В 1892 г. вышел второй сборник стихов и поэм Мережковского «Символы», с которого многие историки литературы начинают сейчас эру русского символизма. Критики народнического толка заклеймили стихи молодого поэта, как «декадентские» (декадентами именовали тогда литературных изгоев, забывших  славные традиции отечественной классики XIX века). Никто не предполагал, что «Символы»   и законченный в то же время роман «Юлиан Отступник» ознаменуют рождение новой литературной эпохи, станут началом Серебряного века. Между тем сам Мережковский хорошо сознавал новаторский дух своего творчества. В 1892 г. он выступил с  трактатом «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» - своеобразным теоретическим манифестом русского символизма. Основой нового нарождающегося искусства он объявил христианство, которое придет на смену тенденциозному реализму предшествующей эпохи. Искусство, писал он, должно уйти от сознательно приземленных «бытовых» тем к «высоким», связанным с «непознаваемым мировым началом». Произведения «новой литературы» должны быть мистическими по содержанию и символическими по форме. О чем бы не говорил автор, он всегда должен видеть за внешним, случайным, частным присутствие вечного и идеального бытия.

Все высказанные соображения воплотились в романе Мережковского «Смерть богов. Юлиан Отступник» (окончен в 1892 г., опубликован в 1895 г.) – первом символическом романе русской литературы. В последующие годы были написаны еще два романа: «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (1901) и «Антихрист. Петр и Алексей» (1904-1905), составившие с «Юлианом» первую, самую знаменитую трилогию Мережковского  «Христос и Антихрист». В этом цикле исторических романов писатель попытался выразить свое представление о развитии человечества. Суть его заключалась в том, что в мировой жизни всегда существует полярность, в ней борются две правды – небесная и земная, дух и плоть, Христос и Антихрист. В первом романе борьба между язычеством и христианством разворачивается в царствование  римского императора Юлиана, предпринявшего в IV в. попытку реставрации древней римской религии. Второй роман переносит читателя в эпоху Ренессанса.  Самым большим достижением Мережковского здесь стал образ Леонардо да Винчи. С ним в роман пришли прозрения сложной, двойственной природы человека, его мучительных порывов к постижению сущего, где так странно совмещены божественная красота с дьявольским грехом.  Третья часть рисует Россию начала XVIII века.  Мережковский создает на страницах «Антихриста» чрезвычайно тенденциозный образ Петра I - государя не столько "Великого", сколько "Грозного". Перед читателем проходят картины дикого распутства, безобразнейшего пьянства, грубейшего сквернословия и во всей этой азиатчине главную роль играет великий насадитель "европеизма". Таким образом, Петр у Мережковского не просто злодей, - это воплощение Антихриста. Трилогия стала крупным культурным событием. Она сразу привлекла внимание как русского, так и зарубежного читателей. В 1900 г. «Юлиан Отступник» был опубликован во Франции. Вскоре появились переводы и на другие европейские языки (в течение пяти лет роман только во Франции выдержал 23 переиздания).

Работая над своими первыми романами, Мережковский одновременно выпустил серию  блестящих эссе о корифеях мировой литературы. (В 1897 г. большая часть их вошла в книгу «Вечные спутники»). В 1899 г.  он сблизился с Дягилевым и следующие три года сотрудничал в его журнале «Мир искусства». Именно здесь была напечатана крупнейшая из критических работ Мережковского - исследование "Толстой и Достоевский" (1901-1902) - итог десятилетних размышлений над метафизикой «душевного» и «плотского» начал в христианской антропологии.

9 января 1905 г., в день «кровавого воскресения», Мережковский пережил настоящую «мировоззренческую катастрофу». Он писал: «Весь русский народ шел к царю своему, как дети к отцу, с верою в него, как самого Христа Спасителя… Казалось бы, стоило только ответить верой на веру и совершилось бы чудо любви, чудо воссоединения царя с народом… Но – увы! – мы знаем, что произошло и чем ответила власть народу, любовь отчая – детской мольбе. Народоубийством, детоубийством…» Летом 1905 г., по свидетельству Гиппиус, Мережковский пришел к осознанию, что «самодержавие – от антихриста!» Отсюда был только один шаг к признанию того, что русская православная церковь, сохранившая верность царю, так же от антихриста. В марте 1906 г. Мережковские уехали из России в добровольное изгнание, которое продлилось два года. Находясь в эмиграции, Дмитрий Сергеевич много размышлял о грядущей судьбе христианства и о Третьем Завете, который возвестит религию Духа и Любви. (Эта религия, считал он, будет противостоять нынешнему христианству, как само христианство противостояло фарисейству, а Третий Завет будет развивать Новый, так же Новый развивал Ветхий). Откровение Духа Мережковский связывал со вторым пришествием, которое, по его мнению, уже начинало свершаться. Пророками Третьего Завета он одно время готов был видеть профессиональных революционеров. Но личное знакомство с некоторыми из них в Париже (прежде всего с известным террористом Борисом Савинковым) разочаровало Мережковского, поскольку в их борьбе он не увидел главного – религиозной искры. В программных статьях этого времени «Грядущий Хам» (1906), «Революция и религия» он предрекал, что если революционеры преследуют только «земные» цели, если они атеисты и прагматики, то в момент успеха революции они неизбежно превратятся в свою противоположность. Итогом «безбожной революции» станет не «земной рай», а тотальное рабство, торжество насилия, пошлости и мещанского самодовольства.

Там же в Париже, во время первой эмиграции были написаны две пьесы Мережковского: драма из жизни революционеров: "Маков цвет" (1908) и историческая драма "Павел I" (1908) - самое выдающееся произведение его драматургии. Избрав классическое построение, Мережковский сумел в «Павле I» добиться замечательной сценической стройности, а созданный им образ Павла со всеми противоречивыми чертами его характера вышел чрезвычайно живым и органичным. Сразу возник замысел превратить драму в первую часть новой трилогии, целиком посвященной метафизике русской власти. В дальнейшем она получила название «Царство Зверя» и включила в себя еще два романа: «Александр I» (1911-1913) и «Четырнадцатое декабря» (1918).

Февральскую революцию Мережковский принял с восторгом. Но потом наступило быстрое разочарование во Временном правительстве и лично в Керенском. Еще весной писатель неоднократно говорил, что эти люди не смогут удержать власть. Тем не менее, Октябрьскую революцию он воспринял резко отрицательно. Для него она стала началом царства Антихриста. Как и всем жителям России, Мережковским в последующие годы пришлось претерпеть много тягот и разочарований. (Один из главных героев «Четырнадцатого декабря» декабрист Муравьев-Апостол признается после неудачного восстания Черниговского полка: «Тогда-то понял я самое страшное: для русского народа вольность значит буйство. Распутство, злодейство, братоубийство неутолимое, рабство – с Богом, вольность – с дьяволом». Строки эти были написаны еще до Революции, но в 1918 г., на момент публикации романа, звучали очень актуально). В 1919 г. Мережковский не смог издать ни одной книги. И хотя он сотрудничал с издательством «Всемирная литература», это мало помогало в эпоху жестоких бедствий. В конце 1919 г. Мережковский, Гиппиус, их друг Философов и молодой поэт Злобин покинули Петроград. Официальной целью их командировки значилось чтение  лекции в красноармейских частях. Однако, добравшись до границы, все четверо глухими дорогами пробрались в Польшу. В Варшаве они встретились со своим давним знакомым Борисом Савинковым, который привлек их к сотрудничеству в газете «Свобода». Спустя год, разочаровавшись в его деятельности, Мережковские уехали в Париж, где еще в 1911 г. купили себе квартиру.
 
Во второй половине 1920-х – начале 1930-х гг. Дмитрий Сергеевич переживает творческий подъем. Он возобновляет, начатую еще в России, работу  над «Трилогией о Третьем Завете Св. Духа», в которую вошли книги «Тайна Трех. Египет и Вавилон» (1925), «Тайна Запада. Атлантида-Европа» (1931) и «Иисус Неизвестный» (1934). Одновременно, вдохновленный великими археологическими открытиями в Египте и на Крите, он пишет «Дилогию о примордиальном Христианстве», в которую вошли романы «Рождение богов. Тутанхамон на Крите» (1924) и «Мессия» (1926-1927). В те же годы вышел его двухтомный труд «Наполеон» (1929). Из всего перечисленного к жанру исторического романа можно отнести лишь древнеегипетскую дилогию. Все остальное – это облеченные в литературную форму трактаты на историко-философские и религиозно-философские темы.

Центральным по значению произведением второй эмиграции стал двухтомник «Иисус Неизвестный» (сам Мережковский вообще считал, что это главная книга его жизни). Здесь, опираясь на евангельские тексты и апокрифы, он попытался открыть миру «подлинный лик Неизвестного», непонятого, евангельского Иисуса. Лучше всего понял замысел Мережковского критик Вышеславцев, который писал, что «Иисус Неизвестный» - это не «литература», не догматическое богословие, не религиозно-философские рассуждения. «Нет, это интуитивное постижение  скрытого смысла, разгадывание  таинственного «Символа» веры, чтение метафизического шифра, разгадывание евангельских притч, каковыми, в конце концов, являются все слова и деяния Христа».

В последующие годы Мережковский создал еще одну трилогию «Лица святых от Иисуса к нам», куда вошли его исторические эссе «Павел и Августин» (1936), «Франциск Ассизский» (1938) и «Жанна д’Арк» (1938). Но все эти поздние вещи, как оказалось,  мало интересовали европейского читателя. Тиражи книг Мережковского сократились, и в конце 30-х гг. его материальное положение заметно ухудшилось. В этих обстоятельствах очень своевременным оказалась субсидия итальянского лидера Бенито Муссолини, который предложил Мережковскому написать биографию  Данте. В 1936 г. Мережковские отправились в Италию, где провели два года, в постоянных путешествиях по местам, так или иначе связанных с жизнью великого флорентийца. В результате Мережковскому удалось создать действительно выдающееся произведение.  Его книга о Данте делится на два тома, из которых первый представляет жизнеописание поэта, а второй – толкование с позиций эсхатологического христианства его личности и дела. Итальянский перевод «Данте» вышел в 1937 г. в Болонье с посвящением Бенито Муссолини. Там же, в Италии была написана небольшая трилогия «Реформаторы», включившая в себя эссе «Лютер», «Кальвин» и «Паскаль».

В октябре 1937 г. Мережковские вернулись во Францию, где Дмитрий Сергеевич приступил к работе над своей последней трилогией «Испанские мистики» (1941): «Св. Иоанн Крест», «Св. Тереза Авильская» и «Маленькая Тереза». Между тем началась Вторая мировая война. В июне 1940 г. Париж был оккупирован немцами. Последний год жизни старого писателя оказался очень тяжелым в материальном отношении. Денег не было, книги не издавались. Неделями Мережковские сидели на чае и воде (некоторую помощь оказали немецкие офицеры, среди которых оказалось несколько поклонников его таланта).

В декабре 1941 г. Мережковский умер от кровоизлияния в мозг.

МЕРЕЖКОВСКИЙ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

****
 Теперь не представишь себе, как могла болтовня Мережковского выглядеть
"делом"; а в 1901 году после первых собраний религиозно-философского
общества заговорили тревожно в церковных кругах: Мережковские потрясают-де
устои церковности; обеспокоился Победоносцев; у Льва Тихомирова только и
говорили о Мережковском; находились общественники, с удовольствием
потиравшие руки:
 - "Да, реформации русской, по-видимому, не избежать".
 В "Мире искусства", журнале, далеком от всякой церковности, только и
слышалось: "Мережковские, Розанов". И в соловьевской квартире уже с год
стоял гул: "Мережковские!" В наши дни невообразимо, как эта "синица" в
потугах поджечь океан так могла волновать.

***
"Слона" - не увидел я; он - тут же сидел: в карих штаниках, в синеньком
галстучке, с худеньким личиком, карей бородкой, с пробором зализанным на
голове, с очень слабеньким лобиком вырезался человечек из серого кресла под
ламповым, золотоватым лучом, прорезавшим кресло; меня поразил двумя темными
всосами почти до скул зарастающих щек; синодальный чиновник от миру
неведомой церкви, на что-то обиженный; точно попал не туда, куда шел; и
теперь вздувал вес себе; помесь дьячка с бюрократом; и вместе с тем -
"бяшка". Это был Д. С. Мережковский!
Кто-то, помнится, тщился высказать что-то: про чьи-то стихи (чтобы -
"ярость" погасла); став пасмурным "бяшкой", Мережковский похаживал по ковру,
в карих штанишках руки закинув за спину, как палка, прямой: двумя темными
всосами почти до скул зарастающих щек, пометался вдоль коврика из синей
тени - на ламповый золотистый луч; и из луча - в тень, бросал блеск серых,
огромных, но пустых своих глаз.

***
Мережковский сидел, очень маленький, ноги расставив, на стуле, платком
отирая испарину, другую руку повесил на спинку; свисала изящная, маленькая
кисть руки, точно дамская.
 Перегибаясь вперед, точно жердь помавающая, ручку слабую не дотянул, не
вставая со стула, - такой изможденный и точно расплавленный лекцией;
множество мелких морщинок изрезали кожу лица.

***
Д. С. же внимал с напряжением;
как сел за стол, так остался, не переменив своей позы: в полуобороте видел
ухо, растительность (почти до скул), нос, меня поразивший размерами,
странной неправильностью, вздерг затылка, являющего продолженье спины,
зализь жидкой прически, пробор очень чистенький; глаз я не видел, вперяяся в
пересеченье перпендикуляров от наших носов - в кусок скатерти.

***
Лицо Мережковского
казалось в тумане зеленым; вне дома, теряясь, терял он: подозревал, что
шушукаются, что обстание всякое - враждебно ему; вне дома он умел иногда
брать приступом целые аудитории, вдруг разоравшись; а в гостях он просто
боялся и иногда говорил совершенные глупости; дома - он в туфельках шмякал;
и, точно цветок на заре, раскрывался в курительном облаке, - под
абажуриком; а вот выйдет, бывало, на Невский; смотришь - не тот: зеленее
зеленого; глаза - в провалах; как тени от облака, злого, холодного, -
перебегали по нем; в квартире же повиснувшая атмосфера его точно ширилась;
делалась - золото-карей, немного пожухлой, немного потухшею.
В гостях маленький, постно-сухой человечек с лицом как в зеленых тенях
и с кругами вокруг глаз, - многим он напоминал проходимца.
 И даже: казался он глуп.
 Лишь в присутствии близких импрессия эта менялась: и то, что казалось
извне подозрительным, выглядело как пленительное; Мережковский казался
своим.
 Отдались, - все менялось!
 Поздней я не верил - ни в хмурь, ни в пленительность; морок пустой;
глупо дуться на то, что из пальца, насыщенного электричеством, искрой
уколет: булавок тут нет никаких!
Мне Мережковский, пленяющий, напоминает портрет Леонардо осклабом
смешков, пуком глаз, лаской жестов, каких-то двузначных, картавыми рыками;
сидя в коричневом кресле, полуразвалясь на него, упав корпусом в локоть, как
бы казался порой прозаренным лучами осеннего, мглистого солнца и белою
женщиной с ярко-сапфировым глазом, метаемым как из-за красных лисичьих
хвостов: волос; так чету Мережковских сработал бы, думаю я, Леонардо да
Винчи, назвав свой портрет "Улов рыбы".
Д. С. приносил свою хмурь, тень Рембрандта, напуг, выпук глаз, всосы
щек, что-то постное в поступи.

***
Расплыв черт лица, зараставшего почти до скул волосами, белейшие зубы,
оскаленные из коричнево-красных разорванных губ, эти легкие, плавные, точно
тигриные жесты, с которыми Д. С. усаживал, рядом садясь, - взволновали меня.

***
А он выходил и обнюхивал новых своих поклонников, скороговоркой рявкая
в тысячный раз, в миллионный: "Вы - наши, мы - ваши: ваш опыт - наш опыт!"
Он слушал не ухом, а - порами кожи; показывал белые зубы и напоминал Блоку
маску осклабленного арлекина, обросшего шерстью до... бледно-зеленой скулы;
сядет слушать; и - бьет по коленке рукой; не дослушав, загнет
трехколенчатым, великолепно скругленным периодом; хлопнет, как пробка
бутылочная, почти механически:
 - "Бездна: бог-зверь!"
 И, пуча око, ушмякивает в свой кабинет, - превосходный, огромный,
прекрасно обставленный, как кабинет управляющего департаментом; стол:
двадцать пять Мережковских уложишь! "Священная" рукопись - еще раскрыта: его
рукопись! Он пишет в день часа полтора: с половины одиннадцатого до полдня;
бросал - при звуке полуденной пушки; весь день потом - отдыхал; как ударит
вдали Петропавловка - кладет перо; я видал его еще не просохшую рукопись; и
фразу последнюю с нее считывал; она кончалась порой двоеточием.
 Вокруг "священного" его текста - квадратом разложены: карандаши, перья,
ножницы, щипчики, пилочки, клей, пресс-папье, разрезалки, линейки, сигары:
как выставка! Рукой касаться - ни-ни: сибаритище этот оскалится тигром; что
было, когда раз, завертевшись, я сломал ему ножку от ломберного, утонченного
столика; в эту минуту звонок: он!
 - "Как? Что? Мне сломали?.. Что делали?.."
 - "С Тэтой вертелись..."
 - "Как? Радели?"
 - "Помилуйте: попросту веселились!"
 - "Радели, радели: какой ужас, Боря!"
 Нас - выставил, а сам - захлопнулся: холод, покой, тишина! Одиночество,
блеск, аккуратность; коричнево-вспухшие, чувственные губы посасывали дорогую
сигару, когда, облеченный в коричневый свой пиджачок, перевязанный синим,
опрятно затянутым галстуком, садился он в свое кресло; и девочкину волосатую
ручку с сигарой на ручку кресла ронял, пуча очи в коричнево-серую стену и -
праздно балдея.
 Бывало, в огромных стенах под огромными окнами шлепает туфлей по
диагонали, - как палка, прямой и холодный; схватясь за спиною руками,
напучивши губы, - насвистывает; а сигарный дымок отвеется от фалды его.
 Пахнет корицами!
 Холодно, - в пледик уйдет; и - прыг: ножками в черный диван;
закрывается пледиком, туфлей с помпоном вращая, читает арабские сказки:
часами один!

***
Бывало: пуржит над Невой; пересвистывает через копья решетки
всклокоченной лопастью белая пырснь; из нее выбегает вдали он - в бобре
оснеженном: малюсенький; воск, - не лицо; я не раз на него натыкался;
фигурка бежала, не видя меня; а когда замечала, то чопорно, с явной
брезгливостью к шапке тянула два пальца; и, не дотянувшись, - руку в карман:
под углом прямым свертывал в боковую дорожку, чтоб скрыться в клокочущем
дыме пурги.

                (А. Белый)

Маленький, худенький, последние годы совсем искривленный, но примечательно было не это — его лицо. Оно было мертвенно-бледно, с ярко-красным ртом, и когда он говорил, были видны также красные десны. В этом было что-то жуткое. Вампир.
                (Тэффи)


Модернизм и постмодернизм  http://proza.ru/2010/11/27/375