Игорь Северянин

Игорь Васильевич Лотарев, прославившийся под псевдонимом Игорь Северянин, родился в мае 1887 г. в Петербурге, в семье  военного инженера. Семья владела домом на Гороховой улице. К мальчику для воспитания нанимали бонн и гувернанток. Детство Игоря можно было бы назвать счастливым, если бы не постоянные ссоры родителей, больно ранившие его сердце. В 1896 г. родители развелись, и будущий поэт уехал с отцом в Череповец. Учился он всего ничего - закончил четыре класса Череповецкого реального училища. Незадолго до смерти отца, в 1903-1904 гг.  Игорь побывал с ним на Дальнем Востоке, полгода прожил в Китае, в Порту Дальнем. В 1904 г. он уехал в Россию и поселился у матери в Гатчине.

Стихи Игорь Северянин начал писать в 8 лет. Среди поэтов старшего поколения он больше всего ценил Мирру Лохвицкую и считал себя ее учеником. В 1905 г. было опубликовано первое его стихотворение "Гибель «Рюрика»", навеянное трагическими событиями русско-японской войны. Не имея доступа в журналы, Северянин в течение нескольких лет издавал на дядины деньги тоненькие брошюры стихов (от 2 до 16 стихотворений) и рассылал их по редакциям "для отзыва". Всего им было издано с 1904 по 1912 г.  35 таких сборников. Особого отклика они не имели. Признание к поэту пришло совершенно неожиданно. В 1909 г. некий журналист Иван Наживин привез брошюру Северянина "Интуитивные краски" в Ясную Поляну и прочитал стихи из нее Льву Толстому. Последнего резко возмутило одно из "явно иронических" стихотворений этой брошюры – «Хабанера II». Наживин опубликовал отзыв Толстого, после чего, говоря словами самого поэта, «всероссийская пресса подняла вой и дикое улюлюканье», чем и сделала его сразу известным на всю страну. «С легкой руки Толстого, - вспоминал Игорь Северянин, -  меня стали бранить все, кому было не лень. Журналы стали печатать охотно мои стихи, устроители благотворительных вечеров усиленно приглашали принять в них, - в вечерах, а может быть, и в благотворителях, — участие". Не только публика, но и маститые литераторы обратили вскоре внимание на молодого поэта. В 1911 г. Валерий Брюсов, тогдашний поэтический мэтр, написал ему дружеское письмо, одобрив брошюру "Электрические стихи".

Северянин вошел в моду. Успеху его способствовала так же манера исполнения: свои стихи он не читал, а пел. Чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, Северянин основал в 1911 г. собственное литературное направление, названое им эгофутуризмом. Оно  заняло серединную позицию между акмеизмом и собственно футуризмом. Для поэзии самого Северянина была свойственна своего рода кукольная маскарадность. В отличие от акмеистов, он воспевал не галантные празднества, где любовь – служение, а современный, веселящийся город «золотой молодежи». Корней Чуковский в своей известной лекции о футуризме так говорил о Северянине: «Его стих, остроумный, кокетливо-пикантный, жеманный…,  весь как бы пропитан… воздухом бара, журфикса, кабаре…  все же, несмотря ни на что, стих его волнующе-сладостен!»
 
Другой мэтр символизма, Федор Сологуб, принял в 1913 г. активное участие в составлении первого большого сборника Игоря Северянина "Громокипящий кубок". В следующие два года эта книга была переиздана девять раз -  такого ошеломляющего успеха не знал прежде ни один поэтический сборник России!  На короткое время Северянин стал самым модным поэтом. За «Громокипящим кубком» последовали  «Златолира» (1914), «Ананасы в шампанском» (1915), «Victoria Regia» (1915), «Поэзоантракт» (1915), «Тост безответный» (1916). Все они уступали первому и самому знаменитому сборнику. Критика встретила их достаточно прохладно, а Ходасевич прямо заявил, что Северянин не оправдал возлагавшиеся на него надежды. Тем не менее, в читательской среде имя Игоря Северянина продолжало пользоваться любовным почитанием.

Весной 1916 г. Северянина призвали на военную службу. Как и следовало ожидать, он оказался никуда не годным солдатом. В скором времени поэта перевели в санитарную часть, а потом «списали вчистую». Февральскую революцию Северянин приветствовал радостным стихотворением, которое заканчивалось словами: «И невозможное – возможно в стране возможностей больших!» 27 февраля 1918 г. на вечере в Политехническом музее в Москве (где присутствовали одни только футуристы) Игорь Северянин был провозглашен «королем поэтов».

Через несколько дней "король" уехал с семьей на отдых в эстонскую приморскую деревню Тойла. Хотя Эстония в это время уже была оккупирована немцами, ни о какой эмиграции речь не шла. Северянин просто хотел пережить голодное время на «даче» в Тойле.  Но в феврале 1920 г. Эстония официально  отделилась от России. Игорь Северянин оказался в вынужденной эмиграции. Он, впрочем, чувствовал себя достаточно уютно в маленькой "еловой" Тойле с ее тишиной и покоем.  Вскоре Северянин влюбился в дочь тойлаского плотника Фелиссу Круут, которая стала его женой (в августе 1922 г. у них родился сын Вакх). После свадьбы, в конце 1921 г. Северянин принял эстонское гражданство. В Тарту начинают выходить новые сборники его стихов. В 1919-1925 гг. вышло девять его книг.  Но затем, с 1925 по 1930 год поэт не смог опубликовать ни одного нового сборника. Эти годы были отданы переводам. С помощью жены, не владея письменным эстонским языком, Северянин осуществил беспрецедентное издание — составил антологию собственных переводов «Поэты Эстонии» (1928), за что получил небольшую денежную субсидию от министерства просвещения. (Он был первый, кто представил на русском языке стихи лучших эстонских поэтов начала ХХ века). В 1931 году вышел новый  сборник собственных стихов Северянина «Классические розы», обобщивший опыт 1922-1930 гг. В 1930-1934 годах состоялось несколько гастролей по Европе, имевшие шумный успех, но издателей для книг найти не удавалось. Особенно ухудшилось материальное положение поэта к 1936 году, когда он разорвал отношения с Фелиссой Круут  и сошелся с Верой Коренди. Его новая возлюбленная работала учительницей в Таллинне. Северянину пришлось переехать вслед за ней в город.

В августе 1940 г. Эстония вошла в состав СССР.  Северянин откликнулся на это событие стихотворением «Наш праздник». Он надеялся, что судьба его переменится, и он сможет, наконец, избавиться от многолетней унизительной бедности. Действительно, советские журналы стали печатать его стихи. Но денег по-прежнему не хватало. А вскоре после начала Великой Отечественной войны Эстония была оккупирована Германией. Поэт умер в декабре 1941 г. в захваченном немцами Таллинне.

Я, гений Игорь-Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повседневно утвержден!
Я, год назад, сказал: «Я буду!»
Год отсверкал, и вот — я есть!
Среди друзей я зрил Иуду,
Но не его отверг, а — месть.
От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провел.
Я покорил Литературу!
Взорлил, гремучий, на престол!

ххх

СТАНСЫ

Простишь ли ты мои упреки,
Мои обидные слова?
Любовью дышат эти строки,
И снова ты во всем права!

Мой лучший друг, моя святая!
Не осуждай больных затей;
Ведь я рыдаю, не рыдая.
Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы
Моя любовь полна огня:
Ты для меня дороже славы!
Ты — все на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок
И буду плакать об одном:
Не покидай меня! — я жалок
В своем величии больном...

1911

ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

Весенний день горяч и золот, —
Весь город солнцем ослеплен!
Я снова — я: я снова молод!
Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле,
Я всех чужих зову на «ты»...
Какой простор! какая воля!
Какие песни и цветы!

Скорей бы — в бричке по ухабам!
Скорей бы — в юные луга!
Смотреть в лицо румяным бабам!
Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!
Расти, трава! цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!

1911

КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ
               
В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут — уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп...
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!

1925

ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН В ВОСПОМИНАНИХ СОВРЕМЕННИКОВ
***
 У очень многих людей есть «обезьяны». Брюсовская обезьяна народилась в виде Игоря Северянина.
Можно бы сделать целую игру, подбирая к чертам Брюсова, самым основным, соответственные черточки Северянина, соответственно умельченные, окарикатуренные. Черт даже перестарался, слишком их сблизил, слишком похоже вылепил обличительную фигурку. Сделал ее тоже «поэтом». И тоже «новатором», «создателем школы» и «течения»… через 25 лет после Брюсова.
Что у Брюсова запрятано, умно и тщательно заперто за семью замками, то Игорь Северянин во все стороны как раз и расшлепывает. Он ведь специально и создан для раскрытия брюсовских тайн. Огулом презирает современников, но так это начистоту и выкладывает, не боясь, да и не подозревая смешного своего при этом вида. Нисколько не любит и не признает «никаких Пушкиных», но не упускает случая погромче об этом заявить, даже надоедает с заявлениями. Однако от гримасы на Брюсова и тут вполне воздержаться не может: если Брюсов «считал нужным» любить Пушкина и Тютчева, то Игорь «признает» … Мирру Лохвицкую (благо, и она умерла).
Игорь, как Брюсов, знает, что «эротика» всегда годится, всегда нужна и важна. «Вы такая экстазная, вы такая вуальная…» – старается он, – тоже с большим внутренним равнодушием, только надрыв Брюсова и страшный покойницкий холод его «эротики» – у Игоря переходит в обыкновенную температуру, ни теплую, ни холодную, «конфетки леденистой».
Главное же, центральное брюсовское, страсть, душу его сжегшую, Игорь Северянин не преминул вынести на свет Божий и определить так наивно-точно, что лучше и выдумать нельзя:
Я гений, Игорь Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеместно оэкранен,
Я повсесердно утвержден…

***
У Сологуба (он тогда очень возился с новоявленным поэтом) было в этот вечер всего два-три человека, кроме нас. Длинный бледный нос Игоря, большая фигура – чуть-чуть сутулая – черный сюртук, плотно застегнутый. Он не хулиганил – эта мода едва нарождалась, да и был он только э г о – футурист. Он, напротив, жаждал «изящества», как всякий прирожденный коммивояжер. Но несло от него, увы, стоеросовым захолустьем; он, должно быть, в тот вечер и сам это чувствовал и после каждого «смелого» стихотворения – оседал.

***
Может быть, первое, в чем для меня смутно просквозил Брюсов, – это манера читать стихи. Она у обоих поэтов совершенно разная. Игорь Северянин – поет; не то что напевно декламирует, а поет, ну, как певец, не имеющий голоса, поет с эстрады романс, притом все один и тот же. Брюсов читает обыкновенно. Лишь тонкий тенорок его, загибая все выше, надрывно переходит иной раз во вскрик – и во вскрике нота, грубо повторяемая Игорем Северянином. С этой ноты Игорь прямо и начинает свое:
Я гений…

(Гиппиус)

***
Игорь Северянин жил в квартире No 13. Домовая администрация, по понятным соображениям,
занумеровала так самую маленькую, самую сырую, самую грязную квартиру во
всем доме. Ход был со двора, кошки шмыгали по обмызганной лестнице. На
приколотой кнопками к входной двери визитной карточке было воспроизведено
автографом с большим росчерком над : Игорь Сверянин. Я позвонил.
"Принц фиалок и сирени" встретил меня, прикрывая ладонью шею: он был
без воротничка. В маленькой комнате с полкой книг, с жалкой мебелью,
какой-то декадентской картинкой на стене - был образцовый порядок. Хозяин
был смущен, кажется, не менее меня.
после молчания, довольно долгого, он заговорил что-то о даче и что в
городе жарко. Потом уж перешли на стихи. Северянин предложил мне прочесть.
Потом стал читать свои. Манера читать у него была та же, что и сами стихи,
- и отвратительная, и милая. Он их пел на какой-то опереточный мотив, все
на один и тот же. Но к его стихам это подходило. Голос у него был звучный,
наружность скорее привлекательная: крупный рост, крупные черты лица, темные
вьющиеся волосы. Мы просидели довольно долго, никто нам не мешал.

***
Шумные поэзо-вечера и шумные попойки
чередовались с "редакционными" собраниями в квартире Северянина. Поэтов
вокруг Игоря группировалось довольно много. Трое удостоились высокой чести
быть "директориатом" при нем. Это были - я, Константин Олимпов, сын
Фофанова, явно сумасшедший, но не совсем бездарный мальчик лет шестнадцати,
и Грааль Арельский, по паспорту Степан Степанович Петров, студент не первой
молодости, вполне уравновешенный и вполне бесталанный.

***
В маленьком деревянном "собственном доме", на углу Дегтярной и восьмой
Рождественской, в редакции "Петербургского Глашатая" происходили время от
времени "поэзо-праздники", о которых для "эпатирования" особыми извещениями
сообщалось редакциям разных газет. Программы эти назывались "вержетками"
(верже - сорт бумаги) и были составлены крайне соблазнительно и пышно.
Прилагалось и меню ужина, где фигурировали ананасы в шампанском, Крем де
Виолетт и филе молодых соловьев. В действительности, конечно, было попроще.
Полбутылки Крем де Виолетт'а (фирмы Cusimier, продавался у Елисеева)
украшали стол больше в качестве символа поэзии и изящества. Но водка и
удельное вино подавались в таком количестве, что нередко гости впадали в
совершенно невменяемое состояние.

***
Мы расстались (две-три позднейшие
встречи в счет не идут), когда Северянин был в зените своей славы. Бюро
газетных вырезок присылало ему по пятьдесят вырезок в день, сплошь и рядом
целые фельетоны, полные восторгов или ярости (что, в сущности, все равно для
"техники славы"). Его книги имели небывалый для стихов тираж, громадный зал
городской Думы не вмещал всех желающих попасть на его "поэзо-вечера".
Неожиданно сбылись все его мечты: тысячи поклонниц, цветы, автомобили,
шампанское, триумфальные поездки по России... Это была самая настоящая,
несколько актерская, пожалуй, слава.

(Г. Иванов)

Когда он появлялся с испитым лицом, где тускло поблескивали маленькие глазки, – зал сходил с ума. Поэт начинал мертвенным голосом, слегка нараспев, разматывать бесконечный клубок необычных и по-своему ярких, но безвкусных словосочетаний. Через минуту он всецело овладевал настороженным вниманием. «Северянинщина» стала модой, поветрием, чуть ли не «общественным бедствием», как ядовито говорил молодой Маяковский. Напрасно толстые журналы подвергали его презрительному остракизму, автор «Златолиры» и «Ананасов в шампанском» завоевывал столицу.

 (В. Рождественский)

Игорь был высокого роста, лицо длинное, особая примета — огромные, тяжелые черные брови. Это первое, что останавливало внимание и оставалось в памяти. Игорь Северянин — брови. Голос у него был зычный, читал стихи нараспев.

(Тэффи)