Отрывок из романа Детектор ошибок, продолжение 11

 Все дни и ночи Сева Третьяков проводил в лаборатории. После несчастья с Кириллом Прониным Зеленцов вызвал его к себе и назначил ответственным по микросфере.
Третьяков не возражал. Он, как никто другой, был заинтересован в скорейшем восстановлении препарата, надеясь, что он поможет его больной дочери.
Всеволод Николаевич всерьёз хотел ввести микросферу Леночке. В отличие от профессора, он не считал эту идею бредовой. А почему нет? Многократные опыты на лабораторных мышах доказали её эффективность. Никаких осложнений и побочных эффектов не наблюдалось. Все мыши выздоровели, прибывали в полном здравии и активности. Но одно дело вводить что-то в мозг маленькому бессловесному животному и совсем другое - ставить опыты на собственной дочери. Перед глазами стояло трогательное личико Леночки, и он содрогнулся от мысли, что не сможет рисковать её здоровьем. А вдруг что-то пойдёт не так? Профессору он доверял на сто процентов, но шеф заартачился.  Садовский не разделял его отцовских чувств. Упрямый старик не мог понять, что чувствует отец, на протяжении двенадцати лет наблюдающий страдания своего ребёнка.  Девочка угасает на глазах, а он сильный и здоровый мужик, спасший сотни человеческих жизней, бессилен перед  болезнью единственного чада. Так не должно быть. Это неправильно и не справедливо. Он должен ей помочь. Он пойдет на все ради её спасения!
Когда-то давно, после окончания медицинского института молодой нейрохирург Всево-лод Третьяков, чтобы набраться опыта, начинал свою профессиональную деятельность в горячих точках. Он оперировал пострадавших в результате землетрясения в Спитаке и Степанокерте.  Сначала было страшно. Повсюду стоны,  кровь, смерть и он – молодой, неопытный, без практики и стажа нейрохирург, от которого зависят жизни сотен людей. Выбора, как и времени на сомнения, не было. Стиснув зубы и уняв страх, он входил в операционную и делал свою работу. Приходилось  оперировать по нескольку суток подряд, без сна и отдыха. Здоровый организм  справлялся с большими нагрузками и с тяжелыми условиями, постепенно обретая недостающую уверенность и опыт. Он настолько привык работать в постоянном экстриме, что вернувшись домой, изнывал от тоски в размеренной тишине городских больниц.  Экстренных операций было настолько мало, что коллеги дрались из-за ургентных дежурств, а плановых больных, как правило,  оперировали профессора и светила науки. Молодой специалист чувствовал, что теряет квалификацию, превращаясь из  хирурга в терапевта.  С началом военных действий в Чечне Всеволод завербовался в полевой госпиталь, рассчитывая получить и свежий глоток адреналина, так недостающий ему в мирной жизни и практику, а заодно и улучшить своё материальное положение. Он ещё не знал, что добровольно выбрал для себя дорогу в ад.
В первый же месяц Чеченские боевики разбомбили госпиталь, а контуженый Сева вместе с несколькими российскими солдатами и коллегами попал в плен. Пленников били, держали в хлеву с земляным полом. Спали они на  охапке соломы. За перегородкой блеяли овцы, через дырявую крышу лил дождь, а по ночам светили огромные равнодушные звёзды. Их кормили объедками как собак и даже по нужде не выводили. Все физиологические отправления приходилось совершать тут же. Он уже превратился в озлобленное животное, потеряв человеческий облик, счёт месяцам и всякую надежду на спасение, когда российские войска захватили аул и освободили пленных. Это произошло случайно, просто воинская часть сбилась с пути и нарвалась на боевиков. Повезло, что в этом бою победили наши.
Спасённого Севу на вертолёте отправили в госпиталь, а оттуда санавиацией в специальный антикризисный центр.
Это был сложный период его жизни. Унижения плена не отпускали, поселившись в глубинах подсознания, как чёрные дыры, они затягивали своей темнотой, не давая вернуться к нормальной полноценной жизни. Физически он был здоров. Но психологически не чувствовал этого и  никак не мог обрести себя прежнего, уверенного и спокойного.  Плен изменил его до неузнаваемости, превратив в замкнутого, мнительного, а порой даже агрессивного человека. Его лечили гипнозом, подвергали глубинному психоанализу и кажется, вылечили. Но в нейрохирургию он больше не вернулся. Операции, травмы, кровь - всё напоминало о войне и провоцировало панические атаки. Пришлось подумать о новой специальности.
 В  Санкт- Петербургском Институте мозга осваивались новейшие стереотаксические методики. Манипуляции  делались без трепанации черепа, через маленькие изящные отверстия, либо применялся инраназальный доступ. Появились новейшие оптические при-боры, позволяющие работать ювелирными микрохирургическими инструментами. В родной город Сева вернулся уникальным в своём роде специалистом нейрофизиологом, владеющим навыками современной микронейрохирургии.
После защиты кандидатской его пригласили в НИИ, где он совмещал научную и преподавательскую деятельность. Жизнь налаживалась, кошмары плена отступили.  Он женился на сотруднице института Светлане Жугиной, и через год у них родилась дочка Леночка. Это был прекрасный,  счастливый год в его жизни. Но счастье оказалось недолговечным. Оказалось, что у его дочери заболевание нервной системы - детский церебральный паралич. Девочке грозила тяжёлая инвалидность. Сева очень расстроился, хотя старался не падать духом и держать себя в руках. Поначалу это даже удавалось. Вместе с женой Светланой они делали всё возможное для лечения ребёнка, возили по лучшим врачам и клиникам страны, прошли все современные программы реабилитации - всё бесполезно. Двенадцать лет упорного труда, разочарований и разбитых надежд. Именитые доктора, словно сговорившись между собой, все как один беспомощно разводили руками:
- Мы сделали всё, что могли. У вашей дочери очень сложная форма.
Не помогли и китайские целители, обещавшие поставить ребёнка на ноги иглотерапией.
При взгляде на осунувшееся личико дочери, с огромными, полными безнадежной тоски и упрёка глазищами, на худенькое беспомощное тельце, сотрясающееся в конвульсиях, отцовское сердце разрывалось от жалости и боли.  Почему его  ребёнку никто не может помочь, даже он сам?  Ведь он прекрасный врач,  дипломированный специалист, не покладая рук трудится для процветания отечественной науки, но даже эта распрекрасная передовая наука не в состоянии избавить его девочку от страданий?
Он сознательно напросился в группу к профессору Садовскому, разрабатывающему на-правление стволовой терапии в лечении тяжелых заболеваний мозга. Третьяков верил в потенциал и гениальность Садовского и старался сделать всё возможное для реализации его научного проекта.
И если бы не дурацкая принципиальность профессора, то день завершения испытаний микросферы мог бы стать самым счастливым днём в его жизни.
Но вышло как в известной песне: «это праздник со слезами на глазах».
Он злился на себя, на профессора и на весь окружающий мир. Он с удивлением взирал на проходящих мимо людей о двух ногах, совершенно не замечавших своего здоровья и, не задумываясь попусту растрачивающих этот бесценный дар, и ловил себя на мысли, что ненавидит их. 
 За что, за какие заслуги они ходят, едят, говорят и воспринимают это как должное, как абсолютную норму жизни? Курят, пьют, сквернословят, прелюбодействуют, убивают друг друга и не несут никакой небесной кары за свои грехи. А его безгрешный ребёнок  обречён  с самого рождения? Что же получается? Грешники живут и радуются, а невинный ангел погибает.
 Сева давно понял, что  этот мир несовершенен и абсолютно несправедлив. Ждать божественного чуда и помощи небес бесполезно. Равнодушным холодным небесам плевать на тех, кто ходит, а тем более на тех, кто не может ходить по этой земле. А раз так, то он сам позаботится о торжестве справедливости. Его ребёнок заслуживает здоровья не меньше остальных, и будет здоров, чего бы ему это ни стоило…
        Профессор ему отказал. Ну и чёрт с ним! Сева решил сам ввести микросферу своей дочери. Но, как назло, после смерти Садовского все документы по составу препарата ис-чезли. Что же делать? Надо попытаться восстановить микросферу опытным путём.
Теоретически шансы были не очень высоки. Он сделал экспериментальным мышам про-бы ликвора и срезы мозговой ткани. Осталось провести спектральный и биохимический анализы. Это была прерогатива Игнашевича.
Именно поэтому он помог Николаю выйти из очередного запоя. Только Коля Игнашевич способен разобраться во всех биохимических тонкостях и восстановить микросферу.
В отсутствии Пронина ответственным за изобретение профессора назначили его – Всеволода Третьякова. Воспользовавшись ситуацией, он сразу выставил Зеленцову два условия:
-  Хотите, чтобы микросфера была восстановлена к юбилею института, разрешите рабо-тать круглосуточно, включая выходные.
Не подозревающий подвоха Крокодил даже обрадовался:
- Да сколько угодно. О чём речь. Всем бы сотрудникам такое рвение к работе.
Правда вторая просьба -  не увольнять Игнашевича и подписать его заявление о недель-ном отпуске без содержания задним числом, не вызвала у Крокодила столь бурного восторга, как первая, и он даже немного позеленел и заскрежетал зубами, оправдывая своё прозвище, но всё-таки согласился. Честолюбивые амбиции и желание непременно отличиться перед начальством, взяли верх над личной неприязнью и старой враждой, тем более что предмет вражды - Оленька Лазарева, с которой он благополучно развёлся, Геннадия давно не волновала.
Конечно, Зеленцов не доверял Третьякову и тем более  Игнашевичу, он собирался лично контролировать работу по восстановлению микросферы и напичкал лабораторию видео-камерами.
Работать под бдительным оком начальства никому не хотелось. И тогда физик Сашка Ладынин придумал какой-то хитрый блокиратор. Чтобы его установить, пришлось устроить небольшое короткое замыкание в электросети и обесточить весь институт на несколько минут. Но зато теперь у завлаба и у охранников на мониторах слежения демонстрировались картинки, отображающие лабораторию в разных ракурсах.  А на самом деле это было  заданное программой изображение, меняющееся с определённой периодичностью, не имеющее ничего общего с реальностью.
Теперь лаборатория жила своей независимой жизнью. Мозг всех оставшихся подопытных мышей,  которым  3 недели назад была применена микросфера, подвергся детальному анализу. Благополучно приступившему к работе Николаю Игнашевичу удалось идентифицировать 98% веществ, составляющих оболочку биокапсулы. Остались какие-то жалкие 2 %, но  именно они упорно не поддавались расшифровке.