Зинаида Гиппиус

«Петербургская Сапфо», «декадентская мадонна», поэтесса первого призыва, в творчестве которой, по словам Иннокентия Анненского, «вся 15-летняя история нашего лирического модернизма», - Зинаида Николаевна Гиппиус родилась в ноябре 1869 г.  в городе Белеве Тульской губернии в дворянской семье немецкого происхождения. Из-за слабого здоровья она не смогла окончить гимназии. Домашнее обучение стало для Зины единственно возможным путем к самореализации. Она никогда особо не увлекалась науками, но от природы была наделена энергичным умом и стремлением к духовной деятельности. Еще в ранней юности Гиппиус начала вести дневники и писать стихи – первыми ее опытами стали шуточные пародии на членов семьи.

Гиппиус живо интересовалась современной поэзией. Когда семья переехала в Тифлис, ей попался в руки петербургский журнал «Живописное обозрение» со статьей о Надсоне. Там, помимо прочего, упоминалось имя другого молодого поэта, друга Надсона, - Дмитрия Мережковского, и приводилось одно его стихотворение. Стихотворение Зине не понравилось, но имя почему-то запомнилось… На следующий год (это было весной 1888 года) Гиппиус и Мережковский познакомились  в Боржоме. Оба считали потом, что их встреча носила мистический характер и была предопределена свыше. 8 января 1889 года, Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский обвенчались в тифлисской церкви Михаила Архангела. Ей было 19 лет, ему – 23. По обоюдному желанию молодоженов, свадьбу сыграли очень скромную. Не было ни гостей, ни цветов, ни молебна, ни свадебного застолья. Вечером после венчания Мережковский ушел к себе в гостиницу, а Зина осталась дома. Так родился семейный союз, который продолжался потом более пятидесяти лет и сыграл важнейшую роль в истории русской культуры.

Сразу после свадьбы молодые перебрались в Петербург, на скромную квартиру, которую сняли для них родители Мережковского. Жили они так: у каждого отдельная спальня, собственный кабинет – и общая гостиная, где супруги встречались, читали друг другу написанное, обменивались мнениями, принимали гостей. Современники утверждали, что семейный союз Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского был в первую очередь союзом духовным, и никогда не являлся по-настоящему супружеским. Телесную сторону брака отрицали оба. При этом у обоих случались влюбленности (в том числе и однополые), но они лишь укрепляли семью. У Зинаиды Николаевны было много увлечений – ей нравилось очаровывать мужчин и нравилось быть очарованной. Но никогда дело не шло дальше поцелуев. Гиппиус считала, что лишь в поцелуе влюбленные равны, а в том, что должно следовать дальше, кто-нибудь обязательно будет стоять над другим. А этого Гиппиус ни в коем случае не могла допустить. Для нее самым важным было равенство и союз душ – но не тел. Попытки перевести платонические отношения в сферу «земной» чувственности всегда встречали у Гиппиус решительный протест. Чувственная любовь была для нее любовью «рабской», лживой и оскорбительной.

Благодаря постоянному творческому влиянию жены, Мережковский оставил после себя множество произведений. Собственное наследие Гиппиус также необозримо: за сорок с лишним лет беспрерывного литературного труда она опубликовала двадцать пять книг: пять сборников стихов, шесть сборников рассказов, повести, несколько романов, пьес, критических эссе, два тома литературных воспоминаний «Живые лица», мемуары, дневники. («Петербургские дневники» Гиппиус, в которых день за днем описана жизнь революционного Петрограда в 1917-1919 гг. – потрясающий человеческий документ, не уступающий по силе воздействия «Окаянным дням» Бунина).

Семья жила практически только на гонорары – в основном за критические статьи, которые оба писали в большом количестве. Стихи Зинаиды Гиппиус, как и проза Дмитрия Мережковского, поначалу не находили издателей – так мало они вписывались в принятые тогда рамки «хорошей литературы», унаследованные от либеральной критики 1860-х годов. Однако постепенно с Запада приходит и приживается на русской почве  символизм. Гиппиус и Мережковский оказались у истоков его зарождения. Вместе с Николаем Минским, Иннокентием Анненским, Валерием Брюсовым, Федором Сологубом, Константином Бальмонтом они были названы «старшими символистами». Именно они приняли на себя главный удар критики, продолжавшей стоять на отживших позициях народничества. «Младшие символисты» поколения Александра Блока и Андрея Белого пришли на позиции, уже отвоеванные для них старшими собратьями по перу, и лишь углубили и расширили сферу завоеванного.

Квартира Мережковского и Гиппиус на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, в «доме Мурузи» стала центром литературно-художественной и религиозно-философской жизни Петербурга. Здесь Зинаида Николаевна устроила известнейший литературный салон, где собирались многие видные деятели культуры того времени. «Здесь воистину творили культуру. Все здесь когда-то учились», - писал Андрей Белый, один из постоянных гостей салона. Он же позже набросал в своих мемуарах сатирический, но, несомненно, цепко схваченный образ хозяйки салона: «Тут зажмурил глаза; из качалки - сверкало; 3.  Гиппиус точно оса в человеческий рост, коль не остов "пленительницы"  (перо  -  Обри Бердслея); ком вспученных красных волос (коль распустит -  до  пят)  укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико;  пудра  и  блеск  от  лорнетки,  в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала  граненые  бусы,  уставясь  в меня, пятя пламень губы, осыпался пудрою;  с  лобика,  точно  сияющий  глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный  крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого  платья  в обтяжку  закинула;  прелесть  ее  костяного,  безбокого  остова   напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану. Я же нагнулся в лорнеточный блеск Зинаиды "Прекрасной" и взял  пахнущую туберозою ручку под синими блесками спрятанных глаз; удлиненное личико, коль глядеть сбоку; и маленькое - с фасу: от вздерга под нос  подбородка;  совсем неправильный нос».

Гиппиус была не просто хозяйкой, собирающей в своем доме интересных людей, но вдохновительницей, подстрекательницей и горячей участницей всех случавшихся дискуссий, центр преломления разнородных мнений, суждений, позиций. Влияние Гиппиус на литературный процесс признавалось едва ли не всеми современниками. (Тот же Белый отмечал: «Символистами умалена роль поэзии Гиппиус: для начала века; разумею не идеологию, а  стихотворную  технику;  ведь  многие  размеры Блока  эпохи  "Нечаянной  радости"  ведут  происхождение  от  ранних  стихов Гиппиус). Постепенно знакомство с Гиппиус, посещение ее салона становится обязательным для начинающих литераторов символистского – и не только – толка. При ее активном содействии состоялся литературный дебют Александра Блока. Она вывела в люди начинающего Осипа Мандельштама. Ей принадлежит первая рецензия на стихи тогда еще никому не известного Сергея Есенина.

Критиком Гиппиус была знаменитейшим. Обычно она писала под мужскими псевдонимами, самый известный из которых – Антон Крайний, но все знали, кто скрывается за этими мужскими масками. Проницательная, дерзкая, в иронически-афористичном тоне Гиппиус писала обо всем, что заслуживало хоть малейшего внимания. Ее острого языка боялись, ее многие ненавидели, но к мнению Антона Крайнего прислушивались все. Стихи, которые она всегда подписывала своим именем, также были написаны от мужского лица. В этом была и доля эпатажа, и проявление ее действительно в чем-то мужской натуры, и игра. 

Подобно Жорж Санд, Гиппиус позволяла себе все, что запрещалось остальным. Носила мужские наряды – они эффектно подчеркивали ее бесспорную женственность. Обожала играть людьми, ставить над ними своеобразные эксперименты. Сначала привлекала их выражением глубокой заинтересованности, очаровывала своей несомненной красотой и обаянием, а затем – отталкивала надменностью, насмешливостью, холодным презрением. При незаурядном уме Зинаиды Николаевны это было несложно. Ее любимыми развлечениями было дерзить людям, конфузить их, ставить в неловкое положение и наблюдать за реакцией. Гиппиус сознательно провоцировала окружающих на отрицательные чувства в свой адрес. Ей нравилось, когда ее называли за глаза «ведьмой», – это подтверждало, что тот «демонический» образ, который она усиленно культивировала, успешно работает.

Огромное место в системе ценностей Зинаиды Гиппиус занимали проблемы духа и религии. Именно Гиппиус принадлежала идея знаменитых Религиозно-философских собраний, сыгравших значительную роль в русском религиозном возрождении начала XX века. На этих собраниях творческая интеллигенция вместе с представителями официальной церкви обсуждала вопросы веры. (Сообщают, что на первое собрание в 1901 г. она явилась в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке, так что при каждом движении создавалось впечатление обнаженного тела; присутствующие на собрании церковные иерархи смущались и стыдливо отводили глаза). В 1903 году собрания были запрещены указом Святейшего Синода.

Самый выдающийся период творчества Гиппиус пришелся на эпоху между двумя революциями. В это время выходят сборники ее рассказов «Черное по белому» (1908), «Лунные муравьи» (1912), а так же романы «Чертова кукла» (1911) и «Роман Царевич» (1913). В Париже (где супруги жили в 1906-1908 гг.) Мережковские выпустили книгу «Царь и революция» - их обвинительный акт против деспотического режима. Тогда же Мережковские глубоко осознали неразрывную связь русской деспотии с церковью, а так же то, что к новому пониманию христианства нельзя иначе подойти, как только отрицая оба начала вместе. Но, размышляя о революции и церкви, Гиппиус продолжала говорить о том, что истинная революция возможна в России лишь в связи с революцией религиозной, точнее – в результате ее. Вне «революции в духе», убеждала она, социальное возрождение – миф, вымысел, игра воображения.

Подобно другим символистам, Гиппиус видела в революции великое духовное потрясение, способное очистить человека и создать новый мир духовной свободы. Поэтому Февральскую революцию Мережковские приняли с восторгом - самодержавие полностью дискредитировало себя, его ненавидели. Но когда свершился Октябрьский переворот, Зинаида Николаевна была в ужасе: она предвидела, что той России, которую она любила, в которой жила, - больше нет. Ее дневники тех лет полны страха, отвращения, злобы – и умнейших оценок происходящего, интереснейших зарисовок, ценнейших наблюдений. Мережковские с самого начала подчеркивали свое неприятие большевизма. Зинаида Николаевна открыто порвала со всеми, кто стал сотрудничать с новой властью, публично отругала Блока за его поэму «Двенадцать», рассорилась с Белым и Брюсовым. Новая власть и для Гиппиус, и для Мережковского была воплощением «царства Дьявола». В конце 1919 года им удалось вырваться из страны, нелегально перейдя польскую границу в районе Бобруйска. Это не было просто бегство. В одном из писем потом Гиппиус писала: «Многие из нас и Россию покинули не для спасения своей жизни (бежать было опаснее), а как раз для того, чтобы свидетельствовать о правде, говорить, кричать о ней…»  Свою жизнь в эмиграции Гиппиус воспринимала религиозно – как «посланничество», «служение», «сбережение культуры». Она так и говорила: «Мы не в изгнании, мы в послании». «Зарубежье, - настаивала она, - работает на будущее России».

Сначала Мережковские поселились в Минске, а в начале февраля 1920 года переехали в Варшаву. Здесь Гиппиус погрузилась в активную политическую деятельность среди русских эмигрантов, стала редактором литературного отдела газеты «Свобода», где печатала свои политические стихи. После того, как в октябре 1920 года между Польшей и Советской Россией было подписано перемирие, чета Мережковских обосновалась в Париже, где у них еще с дореволюционных времен осталась квартира. В эмиграции Гиппиус продолжала постоянно печататься – не только на русском, но и на немецком, французском, славянских языках. Пока оставались силы она была негласным лидером антибольшевистских литераторов, непримиримых к революции и ее последствиям. Она писала: «Наш побег из России оправдывается только ежеминутной борьбой против них (большевиков), за оставшихся». Никаких компромиссов, никаких форм сотрудничества, никаких уступок – только борьба и разоблачение  преступной и бесчеловечной власти в России.

После смерти мужа (в декабре 1941 г.) Зинаида Николаевна была немного не в себе. Сначала она с трудом восприняла его кончину,  хотела покончить с собой, выбросившись из окна. Затем вдруг успокоилась, говоря, что Дмитрий Сергеевич жив, даже разговаривала с ним. Уже после смерти была издана ее незавершенная книга воспоминаний «Дмитрий Мережковский» (1951). Сама Гиппиус умерла в сентябре 1945 года, в возрасте  76 лет.

***
ОТРАДА

Мой друг, меня сомненья не тревожат.
Я смерти близость чувствовал давно.
В могиле, там, куда меня положат,
Я знаю, сыро, душно и темно.

Но не в земле — я буду здесь, с тобою,
В дыханье ветра, в солнечных лучах,
Я буду в море бледною волною
И облачною тенью в небесах.

И будет мне чужда земная сладость
И даже сердцу милая печаль,
Как чужды звездам счастие и радость…
Но мне сознанья моего не жаль.

Покоя жду… Душа моя устала…
Зовет к себе меня природа-мать…
И так легко, и тяжесть жизни спала…
О, милый друг, отрадно умирать!

1889 г.

***

НИКОГДА

Предутренний месяц на небе лежит.
Я к месяцу еду, снег чуткий скрипит.

На дерзостный лик я смотрю неустанно,
И он отвечает улыбкою странной.

И странное слово припомнилось мне,
Я все повторяю его в тишине…

Скользят мои сани легко, без следа,
А я все твержу: никогда, никогда!..

О, ты ль это, слово, знакомое слово?
Но ты мне не страшно, боюсь я иного...

Не страшен и месяца мертвенный свет...
Мне страшно, что страха в душе моей нет.

Лишь холод безгорестный сердце ласкает,
А месяц склоняется — и умирает.

1893

***

ЛЮБОВЬ ОДНА

Единый раз вскипает пеной
И рассыпается волна.
Не может сердце жить изменой,
Измены нет: любовь — одна.

Мы негодуем иль играем,
Иль лжем — но в сердце тишина.
Мы никогда не изменяем:
Душа одна — любовь одна.

Однообразно и пустынно,
Однообразием сильна,
Проходит жизнь… И в жизни длинной
Любовь одна, всегда одна.

Лишь в неизменном — бесконечность,
Лишь в постоянном — глубина.
И дальше путь, и ближе вечность,
И всё ясней: любовь одна.

Любви мы платим нашей кровью,
Но верная душа — верна,
И любим мы одной любовью…
Любовь одна, как смерть одна.

1896 г.

***

БАНАЛЬНОСТЯМ

Не покидаю острой кручи я,
Гранит сверкающий дроблю.
Но вас, о старые созвучия,
Неизменяемо люблю.

Люблю сады с оградой тонкою,
Где роза с грёзой, сны весны
И тень с сиренью — перепонкою,
Как близнецы, сопряжены.

Влечется нежность за безбрежностью,
Всё рифмы-девы, — мало жен…
О как их трогательной смежностью
Мой дух стальной обворожён!

Вас гонят… Словно дети малые,
Дрожат мечта и красота…
Целую ноги их усталые,
Целую старые уста.

Создатели домов лучиночных,
Пустых, гороховых домов,
Искатели сокровищ рыночных —
Одни боятся вечных слов.

Я — не боюсь. На кручу сыпкую
Возьму их в каменный приют.
Прилажу зыбкую им зыбку я…
Пусть отдохнут! Пусть отдохнут!

***

У ПОРОГА

На сердце непонятная тревога,
Предчувствий непонятный бред.
Гляжу вперед — и так темна дорога,
Что, может быть, совсем дороги нет.

Но словом прикоснуться не умею
К живущему во мне — и в тишине.
Я даже чувствовать его не смею:
Оно как сон. Оно как сон во сне.

О, непонятная моя тревога!
Она томительней день ото дня.
И знаю: скорбь, что ныне у порога,
Вся эта скорбь — не только для меня!

1913

НЕПРЕДВИДЕННОЕ

По слову Извечно-Сущего
Бессменен поток времен,

     Чую лишь ветер грядущего
     Нового мира звон.

С паденьем идет, с победою?
Оливу несет, иль меч?

     Лика его не ведаю,
     Знаю лишь ветер встреч.

Летят нездешними птицами
В кольцо бытия, вперед,

     Миги с закрытыми лицами...
     Как удержу их лет?

И в тесности, и в перекрестности, —
Хочу, не хочу ли я —

     Черную топь неизвестности
     Режет моя ладья.

1913


***
ЛЕТОМ
          
Хочу сказать... Но нету голоса.
На мне почти и тела нет.
Тугим узлом связались полосы
Часов и дней, недель и лет.

Какою силой онедвижена
Река земного бытия?
Чьим преступленьем так унижена
Душа свободная моя?

Как выносить невыносимое?
Как искупить кровавый грех,
Чтоб сократились эти дни мои,
Чтоб Он простил меня — и всех?

1919

***

РОДИНЕ

Не знаю, плакать иль молиться,
Дождаться дня, уйти ли в ночь,
Какою верой укрепиться,
Каким неверием помочь?
И пусть вины своей не знаем,
Она в тебе, она во мне;
И мы горим и не сгораем
В неочищающем огне.

 1920

***
По лестнице… ступени всё воздушней
Бегут наверх иль вниз – не всё ль равно!
И с каждым шагом сердце равнодушней:
И всё, что было, – было так давно…

1945

ГИППИУС В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

Собрания. В первый же год Р[елигиозно]-ф[илософские] собрания стали быстро разрастаться, хотя попасть в число членов было не легко, а «гости» вовсе не допускались.
Неглубокая зала Географического общества, с громадной и страшной статуей Будды в углу (ее в вечера Собраний чем-то закутывали от «соблазна»), – никогда, вероятно, не видела такого смешения «языков», если не племен. Тут и архиереи – вплоть до мохнатого льва Иннокентия, и архимандриты, до аскетического Феофана (впоследствии содействовавшего внедрению Распутина во дворец) и до высокого, грубого молодца в поярковой шляпе – Антонина (теперешнего «живца»); тут же и эстеты, весь «Мир искусства» до Дягилева; студенты светские, студенты духовные, дамы всяких возрастов и, наконец, самые заправские интеллигенты, держащиеся с опаской, но с любопытством.
Во время перерыва вся эта толпа гудела в музее и толкалась в крошечной комнате сзади, где подавали чай.

***
Осенью 1902 года мы начали с П. П. Перцовым журнал «Новый путь».
Я до сих пор не понимаю, как это вышло, что мы его начали и даже довели без долгов до 1906 года. Он точно сам начался – естественно вышел из Р[елигиозно-]ф[илософских] собраний.
Денег у нас не было никаких, кроме пяти тысяч самоотверженного Перцова да очень малой, внешней помощи издателя Пирожкова, и то лишь в самые первые месяцы. (Пирожков этот стал впоследствии знаменит процессами со своими жертвами – обманутыми писателями, обманутыми бесцельно, ибо он и сам провалился.)
Перцову удалось получить разрешение на журнал благодаря той же приманке: «сближение церкви с интеллигенцией». Журнал был вполне «светский» (в программе только упоминалось о вопросе «религиозном», «в духе Вл. Соловьева»), однако известно было, что издает его группа участников Собраний и что там предполагается помещать стенографические отчеты этих Собраний.
Все мы работали и писали без гонорара. Платили только в редких случаях какому-нибудь начинающему (и очень талантливому) из неимущих. Литературная молодежь – все мои приятели – помогала и работала, на нас глядя, радостно, как в своем деле. Молодые поэты (Блок, Семенов, Пяст), кроме стихов, давали, когда нужно, рецензии, заметки, отчеты. Несколько неопытных «выходцев из-за железного занавеса» – приват-доценты Дух[овной] академии Карташев, Успенский – тоже приучались к журнальной работе, но эти – в глубокой тайне, без всяких подписей, ибо, если б узнало Лаврское начальство, им бы не поздоровилось.
И нас, старых литераторов, было изрядное количество, так что в материале, совсем не плохом, недостатка не чувствовалось. Вячеслав Иванов печатал там «Религию страдающего Бога». Мережковский – свой роман «Петр и Алексей». Брюсов – ежемесячные статьи об иностранной литературе и даже… об иностранной политике.
О Розанове что и говорить. Он был несказанно рад журналу. Прежде всего – упросил, чтобы ему дали постоянное место «на что захочет», и чтоб названо оно было «В своем углу». Кроме того, он из книжки в книжку стал печатать свою длинную (и замечательную) работу «О юдаизме».
Собственно говоря, вся редакционная работа велась Перцовым и мною. 
Собственно идея (как и тема наших споров с церковью) была всегда одна: Бог и мир; равноценность в религии духа и плоти. 

(З. Гиппиус)

***
Не раз меня (т.е. Белого) Гиппиус спрашивала:
 – "Платить будут? Коли платить будут, то – дам (свои стихи в «Скорпион» Брюсова)… Вы наверное
знаете, - будут?".

***
Тут зажмурил глаза; из качалки - сверкало; 3. Гиппиус
точно оса в человеческий рост, коль не остов "пленительницы" (перо – Обри
Бердслея); ком вспученных красных волос (коль распустит - до пят) укрывал
очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в
которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в
меня, пятя пламень губы, осыпался пудрою; с лобика, точно сияющий глаз,
свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест;
и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в
обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала
причастницу, ловко пленяющую сатану.
Я же нагнулся в лорнеточный блеск Зинаиды "Прекрасной" и взял пахнущую
туберозою ручку под синими блесками спрятанных глаз; удлиненное личико, коль
глядеть сбоку; и маленькое - с фасу: от вздерга под нос подбородка; совсем
неправильный нос.

***
В дверях, - точно палочка: черная талия Зинаиды Гиппиус; сыплется в
лысины острый лорнеточный блеск; обалдел входящий Мережковский, проваливаясь
у нее за плечами и выглядывая из-за плечей и хлопая пусто-сквозными глазами;
он ей - по плечо.

***
Числа эдак девятого я, забежав к Соловьевым в обычный свой час,
встретил Гиппиус; и - поразился иной ее статью; она, точно чувствуя, что не
понравилась, с женским инстинктом понравиться, переродилась; и думал:
 "Простая, немного шутливая умница; где ж перепудренное великолепие с
камнем на лбу?"
 Посетительница, в черной юбке и в простенькой кофточке (белая с черною
клеткой), с крестом, скромно спрятанным в черное ожерелье, с лорнеткой, уже
не писавшей по воздуху дуг и не падавшей в обморок в юбку, сидела просто; и
розовый цвет лица, - не напудр, – выступал на щеках; улыбалась живо,
стараясь понравиться; и, вероятно в угоду хозяйке, была со мной ласкова;
даже: держалась ровней, как конфузливая гимназистка из дальней провинции, но
много читавшая, думавшая где-то в дальнем углу; и теперь, "своих" встретив,
делилась умом и живой наблюдательностью; такой стиль был больше к лицу ей,
чем стиль "сатанессы". Поздней, разглядевши 3. Н., постоянно наталкивался на
этот другой ее облик: облик робевшей гимназистки.

***
В ее чтеньи звучала интимность; читала же - тихо, чуть-чуть нараспев,
закрывая ресницы и не подавая, как Брюсов, метафор нам, наоборот, - уводя их
вглубь сердца, как бы заставляя следовать в тихую келью свою, где -
задумчиво, строго.

***
Символистами умалена роль поэзии Гиппиус: для начала
века; разумею не идеологию, а стихотворную технику; ведь многие размеры
Блока эпохи "Нечаянной радости" ведут происхождение от ранних стихов
Гиппиус.

***
В незакрытой двери - видел: Гиппиус тихо прошла белой талией, почти невидной
в распущенных, золото-розовых космах: до пят; через пять минут вышла, сколов
кое-как свои космы: дымок, восклицанья отрывистые.
И хитрую ласку,
самовозгораемость поэтессы, писавшей стихи не в тетрадку, а в души; тут все
принималось в расчет: кому - просто кокетство, кому – "дьяволенок", кому
же - "сестра"; крест, глаза, белость платья, духи, папироска, камин и флакон
с туберозой "Лубэн" – фон ландшафта, какого-то золото-карего с рыжими
отсветами.

***
Скоро швейцар мне
подал в лабораторию темно-синий конверт; разрываю: в нем - красный конверт,
его разрываю: в нем белый, с запискою, несколько слов: лишь - "ау" - в стан
"врагов". /Письмо от Гиппиус/.

***
(в 1905 г.)- "Ну, выбрали день", - 3. Н. Гиппиус тянет душеную лапку с козетки,
стреляя душеным дымком папиросочки, вытянутой из коробочки, – лаковой,
красной, стоявшей с духами; на этой козетке сидела комочком до трех часов
ночи - с трех часов дня: в шерстяном балахонике, напоминающем белую ряску.
 Запомнился мячик резиновый пырскавшего пульверизатора, пробочка,
притертая, от духов "Туберозы-Лу-бэн", – в красных, ярких обоях и в
красно-малиновых креслах, едва озаряемых золотоватыми искрами: взмигивал
отблеск на туберкулезной щеке ее.

***
С ней общенье, как вспых сена в засуху: брос афоризмов в каминные угли;
порою, рассыпавши великолепные золото-красные волосы, падавшие до пят, она
их расчесывала; в зубы - шпильки; бросалась в меня яркой фразой, огнем
хризолитовым ярких глазищ; вместо щек, носа, лобика - волосы, криво-кровавые
губы да два колеса - не два глаза.
 Вот и прическа готова: комочек с козетки, в колени вдавив подбородок,
качает лорнеткой, любуяся пырсиью ее инкрустации; белая, с черным крестом, в
красном фоне обой, в розовато-рыжавых мельканьях каминного света, как в
бабочках.

***
Гиппиус часто копалась в своих граненых флакончиках, в книжечках, в
сухих цветочках, в тряпицах; повяжет свою прическу атласною красною
ленточкой

***
Ночь: четыре часа; вьюга хлещет, бывало, в открытые окна ее малой
спаленки (спала с открытым окошком): "Проснусь, – в волосах моих снег;
стряхну - ничего; коль не окна - мне смерть; я ведь туберкулезная..." Утром
(от часу до двух) из "ледовни" своей проходила в горячую ванну; жила таким
способом: десятилетия!

                (А. Белый)

***
Однажды Мандельштам без всякого предупреждения пришел к Мережковским. К нему вышла Зинаида Гиппиус и сказала, что, если он будет писать хорошие стихи, ей об этом сообщат; тогда она с ним поговорит, а пока что – не стоит, потому что ни из кого не выходит толку. Мандельштам молча выслушал и ушел. Вскоре Гиппиус прочла его стихи и много раз через разных людей звала его прийти, но он заупрямился и так и не пришел. Это не помешало Гиппиус всячески проталкивать Мандельштама. Она писала о нем Брюсову и многим другим, и в ее кругу Мандельштама стали называть «Зинаидин жиденок».
Гиппиус была тогда влиятельной литературной дамой, и то, что она стала на защиту молодого поэта, к которому символисты, особенно Брюсов, отнеслись очень враждебно с первых шагов, по-моему, хорошо рекомендует литературные нравы того времени и самое Гиппиус. А игра в «жиденка» продолжилась в мемуарах Маковского, который выдумал нелепую сцену с торговкой-матерью.
                (Г. Иванов)

***
Когда-то было ей дано прозвище Белая Дьяволица. Ей это очень нравилось. Ей хотелось быть непременно злой. Поставить кого-нибудь в неловкое положение, унизить, поссорить.

В одном из своих стихотворений она говорит, что любит игру. Если в раю нет игры, то она не хочет рая. Вот эти некрасивые выходки, очевидно, и были ее «игрой».

Любопытно было отношение Мережковских ко всякой нежити. Привидения, оборотни, вся эта компания принималась ими безоговорочно.
                (Тэффи)

Ей шел тогда тридцатый год, но казалась она, очень тонкая и строй-
ная, на много моложе. Роста среднего, узкобедрая, без намека на грудь,
с миниатюрными ступнями... Красива? О, несомненно. «Какой оболь-
стительный подросток!» — думалось при первом на нее взгляде. Ма-
ленькая гордо вздернутая головка, удлиненные серо-зеленые глаза,
слегка прищуренные, яркий, чувственно очерченный рот с поднятыми
уголками, и вся на-редкость пропорциональная фигурка делали ее по-
хожей на андрогина с холста Содомы. Вдобавок густые, нежно вью-
щиеся бронзово-рыжеватые волосы она заплетала в длинную косу -—-
в знак девичьей своей нетронутости (несмотря на десятилетний брак)...
Подробность, стоющая многого! Только ей могло притти в голову это
нескромное щегольство «чистотой» супружеской жизни (сложившейся
для нее так необычно).

Вся она была вызывающе «не как все»: умом пронзительным еще
больше, чем наружностью. Судила 3. Н. обо всем самоуверенно-откро-
венно, не считаясь с принятыми понятиями, и любила удивить сужде-
нием «наоборот». Не в этом ли и состояло главное ее тщеславие? При-
том в манере держать себя и говорить была рисовка: опа произносила
слова лениво, чуть в нос, с растяжкой, и была готова при первом же
знакомстве на резкость и насмешку, если что-нибудь в собеседнике не
понравится.

Сама себе 3. Н. нравилась безусловно и этого не скрывала. Ее да-
вила мысль о своей исключительности, избранности, о праве не под-
чиняться навыкам простых смертных... И одевалась она не так, как
было в обычае писательских кругов, и не так, как одевались «в све-
те», —- очень по-своему, с явным намерением быть замеченной. Платья
носила «собственного» покроя, то обтягивавшие ее, как чешуей, то с
какими-то рюшками и оборочками, любила бусы, цепочки и пушистые
платки. Надо ли напоминать и о знаменитой лорнетке? Не без жеман-
ства подносила ее 3. Н. к близоруким глазам, всматриваясь в собесед-
ника, и этим жестом подчеркивала свое рассеянное высокомерие. А ее
«грим»! Когда надоела коса, она изобрела прическу, придававшую ей
до смешного взлохмаченный вид: разлетающиеся завитки во все сто-
роны; к тому же — было время, когда она красила волосы в рыжий
цвет и преувеличенно румянилась («порядочные» женщины в тогдаш!-
ней России от «макийяжа» воздерживались)'.
                (С. Маковский)

Модернизм и постмодернизм  http://proza.ru/2010/11/27/375