32 Аркаша По тонкому льду

Аркаша.

Пока Лука понимал, что произошло, я уже успел набрать номер Аркаши. Тогда еще были городские телефоны. Аркаша ответил быстро. Наверное, еще не ложился. И сегодня его ждет долгая ночь. Машины у нас не было. Моя осталась у «Бункера», Машина Лысого засвечена, машина Луки осталась на парковке у Нашего Клуба. Придется сегодня Аркаше освоить профессию таксиста, перевозящего в без вести пропавшие.

Пока мы ждали Аркашу, я решил не тратить времени. Из осмотра таблеток я понял, что они не из Голландии. Я был просто уверен, что их изготовили, а Нашем Городе. Но все же у меня остались вопросы. Очень много вопрос…

Правду, и ничего кроме правды следует говорить о покойных. Особенно об невинно убиенных. Особенно об убиенных лично. Он рассказал мне все. Не стану вспоминать о том, что я с ним сделал. На самых лютых пьянках все прошедшие ту войну не хотят вспоминать, но можете быть уверены, они все знают, как это делается. Или имеют общее представление.

Все, чего он сейчас хотел - сдохнуть. Глупый мальчик. Смерть, это иногда единственный правильный выбор. Все, что он должен был сделать сейчас - сдохнуть. Но он не смог. Да и никто бы не смог. Он рассказал мне все. Господь ему судья. И мне. И всем нам, заблудшим…

Эта ночь для Аркаши выдалась тяжелой. В моей квартире его не сразу стошнило. Вид покойника с отстреленной головой, кровавую мазню на обоях он еще мужественно пережил. Сдержал рвотный порыв. Только побледнел, как будто сам потерял пару литров крови. А вот когда он увидел того, кто ответил на все мои вопросы, ему реально стало плохо. Но вырвало его только тогда, когда он увидел, что мой собеседник все еще жив. Если честно, я и сам удивлялся этому.
В наказание за непозволительную изнеженность организма ботаник получил тряпку и приказ прибрать кровь и блевоту с полу.
 
Мы с Лукой прикрыли оставшуюся на плечах часть головы Койота все той же трофейной сумкой, взяли его под руки и как выводят мертвецки пьяного, вынесли его из подъезда. А у Аркаши, оказывается, не плохо идут дела. У него была иномарка. Форд таурус. Еще вполне приличный. И, что особенно удобно, с просторными задними дверями. В них значительно удобнее сажать начинающий коченеть труп, чем в девятку.

Далеко мы не поехали. Немного покрутились между занесенными сугробами многоэтажками, потом проехали квартала три по тихим темным улочкам. Когда видны стали фонари центрального проспекта, остановились. В холодной машине труп еще сильнее окоченел, и нам пришлось разместить его в сугробе сидя. ТТ не смогли вложить в одеревеневшие пальцы, поэтому просто бросили его рядом.  Когда я сдернул с его головы сумку по проспекту пронеслась какая - то случайная тачка, и в отблеске её фар Койот заглянул мне в глаза единственным оставшимся глазом. Застывшим уже. Уже с закатившимся зрачком. Жуткий взгляд. А еще страшнее сверкнула застывшая кровь на его зубах.

Наверное, как-то не так стоит прощаться с убитыми тобой товарищами, если не выгорела в тебе еще хоть капля надежды на высшую посмертную справедливость. Наверное, надо вслух скорбеть и кататься по грязному снегу в слезах. Наверное, надо целовать сапоги покойного, вымаливая прощение, если где-то там, где светло, и румяные херувимы резвятся в клубах пара, есть хоть кто-то, способный простить наши грехи. Но я слишком замерз и устал. А Лука, похоже, и вовсе был не в себе. Он молчал, но видно было, как шевелятся его губы. О то ли молился, то ли кусал их.
 
К нашему возвращению сотрудник моего наркокартеля еще ничего не успел сделать. Нас не было не долго, и все это время он так и стоял с ведром и тряпкой в руках, не в силах отвести взгляд от истерзанного "языка". Иногда за короткие минуты человек проживает столько всего разного, что становится значительно старше своих лет. И эти лишние, прожитые в мгновения ока годы непосильной ношей пригибают его душу к земле. И приближают к смерти. Поскольку всем нам отпущено много, но все же есть какой-то предел. Какая - то не астрономическая дата, к которой привязан срок годности души. Наверное, стоило влить в него пару стаканов водки, но я не держал дома спиртного.

В качестве нового наказания ему было приказано срезать с еще живого тела веревки и одеть его в куртку. С этим заданием он кое - как справился. А вот штаны не смог. Его трясло. Глаза его были такого цвета. Не знаю, как рассказать, но такого цвета глаза бывают у тех, кто чувствует, что срывает у него резьбу и вот-вот он готов взорваться. Или прозреть. Готов, наконец, понять, что мир подл, зол, жесток, что таким сотворил его тот, по чьему образу и подобию все мы сделаны на одну колодку. Готов принят и дальше жить с этим, или готов не принять и дальше не жить. Терпи, Аркаша, все рождается в муках, в крови, в ужасе. А уж тем более такая подлая вещь, как Прозрение. И тебе пора взрослеть. Я в 20 был злее.
Аркаша не взорвался. И не умер. С нашей помощью он снова связал "языка" скотчем поверх куртки. Прочный строительный скотч и бейсбольную биту он возил в багажнике форда. Тогда это было жутко модно среди примажоренной молодежи. Вот и пригодился. Если сильно стараться выглядеть как негодяй, рано или поздно станешь им. В багажник все еще живое тело запихали без штанов.
 
За руль сел опять Лука. Аркашу посадили на переднее сидение. Нужны были его консультации, как включить печку, как включить магнитолу.  За этим разговор перешел на обычные темы. Какой мотор, какой бензин, какая максимальная скорость и как входит в поворот. Видимо, Луку тоже стало потихоньку отпускать от страха и усталости, и на него напал "болтун". Иногда организм реагирует на резкое снижение адреналина в крови неудержимой болтовней. Это чем - то похоже на женское желание поболтать после пары добротных оргазмов. Впрочем, в сексе и в смерти, и без этого очень много общего.
 
Я не вникал в их болтовню. У меня тоже случился адреналиновый "отходняк". В такие минуты наваливается на меня лютая усталость и короткая тревожная дрема. И опять сходная с сексом реакция. Я уютно умостился на широком заднем сидении иномарки. А сиденье еще и с невиданным для нашего автопрома комфортом, с подогревом задницы в трех режимах. Под их бормотание, под музыку из магнитолы, я рухнул в сон.

Проснулся от холода. Луки и Аркаши в салоне не было. Водительская дверь была открыта, в нее и дул недобрый декабрьский ветер. По разговору парней я понял, что мы застряли. Снег оказался слишком толстый для форда и передние колеса повисли на собранном бампером сугробе. Парни переругивались, хотя очевидно было только одно действие, машину столкнуть назад и выбираться обратно на проезжие тропинки.

Короткий сон совсем не освежил меня.  Наоборот, я чувствовал усталость. Я выбрался из машины и почти сразу узнал это место. Это берег Изумрудного карьера. Этим летом я купался тут с Перелетной Птицей. Там, под не толстым еще слоем снега и льда пережидала зиму 90 метровая яма. Идеальное место, чтобы избавится от трупа. Даже если он еще жив.

И, как не странно, он был все еще жив. Я за шиворот куртки вытащил тело из багажника и уронил на снег. Тело издало тихий стон. Но это не был остаточный воздух, выходящий из легких, это был именно стон. Он был еще в сознании. Я несколько раз пнул его, и полностью убедился в этом.

Аркаша опять оказался крайним. В его багажнике нашли топор, и его же отправили рубить прорубь. Рубил он неумело и возился долго. Топор тенькал об замерзший лед, но не слышно было треска ломающегося льда. И вообще, все звуки, в чаше карьера, окруженного почти по кругу отвесными гранитными стенами, был слышен отчетливо, как в старом черно - белом кино. И было что - то невыносимое в фигуре с топором на льду. Черная точка на белом льду привлекала и предсказывала скорую развязку. Тонкая фигурка бессильно рубила лед, на котором стоит.

Лука пошел ему помогать. И, чтобы два раза не ходить, взял все за тот же шиворот куртки тело и поволок его по снегу за собой, как мешок. И скрип снега тоже был слышен отчетливо.

Лука отнял у Аркаши топор. Ухватил его двумя руками и по длинной дуге, вложив в удар спину и хакнув выдохом, пробил ледовую корку с одного удара. Потом еще десяток раз обрушил топор на лед. Стал слышен плеск воды. Прорубь расширялась, каждым ударом приближая развязку.

Лука топором просовывал льдины под край проруби. При этом он окидывал Аркашу взглядом профессионального портного на примерке. Тот так и не понял, что ходит слишком близко к скользкому краю тонкого декабрьского льда. Так и не понял, что фраза - Концы в воду - иногда приходит не только в одну голову, и более того, в чью-то голову она приходит слишком поздно. В обжигающем холоде ледяной бездны.

- Лука, стой! - крикнул я.  И он дождался меня. Когда я, тяжелой усталой походкой приблизился к ним, он протянул мне топор. Как пистолет, рукояткой вперед. И улыбнулся. Такой улыбкой каннибалы приветствуют друг друга в суете большого города. Было в этой улыбке одобрение, уважение, и радость. Лука был рад избавится от предстоящего тяжелого, но необходимого действия. И даже немного гордился мной. С моей стороны было по-своему, по каннибальему благородно, взять эту необходимую процедуру на себя, поскольку Аркаша все- таки мой знакомый, а Лука видит его первый и последний раз в жизни. Очень тактично с моей стороны снять с Луки лишний грех. К тому же, кода придет время предстать перед Светлым Ликом Его будет немножечко стыдно, если не можешь назвать поименно всех, кого убил. Есть в этом какое-то легкое скотское, как будто не можешь назвать имена всех, с кем спал.

Блаженны наивные. Господь создал их такими защищенными от зла. На месте Аркаши я бы дрался как загнанная в угол крыса, еще в машине. Я бы просто сбежал с квартиры, когда мы увозили тело Койота. Да хрен бы я вообще поехал на ту проклятую квартиру. Потому что в каждом я вижу врага, и всюду жду засады. И не знаю я ни счастья, ни радости. А он стоит спокойно на самом краю проруби, которую формально начал рубить сам. Не пили сук, на котором сидишь. Не руби лед, на котором стоишь. Не ищи правды во лжи. Не верь людям. А он до сих пор стоит спокойно, только немного продрог в модных ботинках, и потирает замерзшие ладони. И взгляд его очкастый полон больших надежд на будущее. Он очень хочет скорее вернуться в теплый салон форда, а потом и в свою уютную жизнь тихого наркоторговца. И, вразуми его Господи!!! он все еще был спокоен.

И правильно. Не хотел я его убивать. И не дал бы это сделать Луке. Я потому и взял топор, поскольку чуть легче спорить с Лукой, когда топор у меня.

Только не думайте, что мной двигал гуманизм или прочая хрень, о которой так любят трепаться замполиты и священники. Гуманен я только к одному человеку на свете. Я готов во всем его оправдывать и сочувствовать каждому удару его сердца. И человек этот сейчас держит в руках топор. А тот, второй человек, спокоен. Он так и не понял. И не прозрел!!! И не прозреет уже никогда. Ни что во всем свете не заставит его прозреть! Бессильно время. Все явленные Господом знаки и чудеса пройдут мимо его мозга. Он так и будет верить в то, что мир такой, как о нем пишут в книгах, как снимают в кино. Он так и будет верить новостям и рекламе. Хотеть того, что скажут, покупать то, что покупают все, и жить по правилам, про которые ему рассказали специально обученные священнослужители политпросвещения и маркетинга. И это идеальный гражданин. И идеальный сотрудник. А в моем нарко картеле не разбрасываются ценными сотрудниками.  Он был мне еще нужен.

- Слушай, Аркаша, а ты чего без дела стоишь? - спросил я его. - Давай -ка, спускай его в пропрусь. А то замерзли уже. Быстрее начнем, быстрее закончим.
Вот так, буднично и просто ставит жизнь вопросы ребром. На краю проруби и топором. И тут не получится выйти сухим из воды. Зато очень просто оказаться в воде. Все кристально ясно. Все в черно белых тонах, не допускающих разногласий в толкованиях. Но, это же глупый Аркаша. Наивный. Невинный. Далекий от злых наших будней, идеальный гражданин и сотрудник. Он так и не понял остроты момента. Впрочем, топору не обязательно быть острым. Он крушит кости за счет веса и кинетической энергии удара.

- Я?! - и удивление его было искренне. Он реально был в недоумении. Видимо он считал, что если начал помогать убирать чужие трупы, то можно ограничиться парой взмахов топора по льду.
- Ты. - развеял его сомнения Лука. - Мы сегодня уже убивали. С нас хватит.
Иногда он чертовски убедителен. И это мне в нем нравится. Аркашу не пришлось бить и уговаривать. И, главное, его устроил такой размен. Аркашину жизнь на Аркашину душу. Аркаша недоуменно пожал плечами, потом схватил тело за ноги и стянул его в воду. Прорубь была коротковатая. Лука ленив. Поэтому, когда голова скрылась в воде, из проруби еще торчали ноги. Аркаша пропихнул тело вперед подо льдом и ноги почти ушли в воду. Видны были только черные носки. Ботаник, не желая мочить руки на морозе, модными своими ботинками окунул их по очереди в воду. Ноги скрылись в воде. А потом из воды показались пузыри воздуха. Черт, он все еще был жив. А вот от этих пузырей Аркаша отпрыгнул. Он, наконец, испугался.

Машину с сугроба Лука спихнул сам. Здоровый же он, лось, даже не крякнул. Потом сел за руль, задом выехал на торную дорогу между кладбищем и санаторием. Потом долго искал по карманам сигареты и зажигалку. Зажигалку так и не нашел. Стал искать прикуриватель, но в форде его не так просто найти. Я удобно свернулся на заднем сидении, чувствуя, как набирает температуру обогреватель. Ноги, особенно задняя часть голени мелко противно тряслись. Машина стояла. Нагревалась. Мы дышали. Тяжело и зловонно.
 
- Ну, что? - наконец сделав пару долгих затяжек, сказал Лука. - В баню? Помоемся, и за одно в чистое переоденемся?
- И водки выпьем. Много. - поддержал его наш юный водный падаван.
- А я бы и пожрал чего. - И мы уехали в сторону Города. Туда, где сквозь внезапно налетевшую поземку, видны были тусклые огни……………………………………………………………………………

Продолжение http://proza.ru/2020/04/14/1024