Глава 5 Дух и плоть борьба за чистоту

Если анализировать классификацию бреда, то в корне лежит механизм компенсации. К примеру, человеку не хватало чувствовать свою значимость, он болезненно воспринял информацию о том, что его эго на самом деле ничтожно на фоне общества, вселенной, и, чтобы залечить боль, стал бредить манией величия. В основе всякого бреда — желание любви или страх. Значит, я всё делаю правильно, я брежу. Это единственная возможность преодоления экзистенциального кризиса. Только не знаю, зачем мне этот бред? Жить в иллюзии я очень устала, утешаться глюками, как во сне, — это не жизнь. Будто я и не рождалась для жизни, и не жила никогда…

У нас в семье всегда были страшные скандалы и драки. Первое время мы с братом пугались и плакали, боясь, что мама убьёт папу, но со временем привыкли и стали относиться к этому спокойно.

Однажды, когда я сидела в комнате, услышала: «Ай!» — и что-то упало на пол в коридоре. Я вышла в коридор: молоток валялся на полу, мама пошла курить на балкон. Отец, наклонившись над ванной, мыл голову, а из черепа сочилась кровь. Мама подошла сзади и молча ударила его по голове, пока он чинил розетку в коридоре.

«Папа, что случилось?!»
«Всё нормально».

Иной раз раздавались крики: «Отпусти меня!» — кричал папа, когда мама крепко держала его за волосы. Тот, в свою очередь, держал её тоже за волосы, и они пинали друг друга. Потом мама отпустила, схватила нож и ударила им отца в бок. Отец взял полотенце и прижал к ране, так и сидел на кресле.

Я спрашивала: «Папа, вызвать скорую?»
«Не надо!»

Мама также часто выгоняла его из дома или не впускала домой после работы. Он был вынужден сидеть в подъезде на корточках всю ночь и плакать. Потом привык уходить обратно на работу и ночевать там.

На острове много ловили рыбы. Товарищи отца по работе в благодарность за услуги вместо денег приносили ведро с горбушей. Продуктов могло и не быть, но рыбой морозильник всегда был полон.

Папа бесплатно помогал людям, и его девизом было: «Помоги другому, и он поможет когда-нибудь тебе». Часто, помогая другим, отец ничего не получал взамен, а порой и вовсе его считали лохом, которым можно бесплатно пользоваться. Он работал на износ, строил мосты и дома, ходил на работу даже с высокой температурой, уставший и не выспавшийся.

Мама не уважала сон и покой отца. Когда тот приходил с работы голодный, она не готовила ему, никогда не стирала его одежду — он сам стирал её у себя на работе. Более того, она запрещала ему мыться в ванной, и отец мылся у себя на базе в душевой, где и подхватил грибок стопы, от которого лечился несколько лет.

Впоследствии брату и его семье, маме — всем, кроме меня, — от него всегда нужны были только деньги. Брат не помогал отцу никак. Никто не волновался по-настоящему о его здоровье, и поведение папы из-за ощущения никому не нужности стало суицидальным — от полной самоотверженности. Желание быть нужным и полезным привело его в такое состояние, когда к нему присосались «пиявки», от которых он больше страдал, чем получал пользу. Поскольку эти люди были лишены чувства благодарности, все воспринимали заботу о них отца как должное.

У братика же в ПТУ всё было нормально с обучением. Он быстро адаптировался и влился в новый коллектив, подружился с хорошистом Вовой. Володя поддержал его в обучении, надолго стал его другом и впоследствии помогал ему спиваться.

Вова был красивым, мужественным парнем, с внешностью мачо, но алкоголиком. Маме Володя очень нравился, и она всё хотела меня с ним сосватать. Да и брат предлагал познакомить с Володей. Вова и сам был не против сближения со мной, но у меня сложилось своё мнение на этот счёт.

Когда мне что-то навязывают насильно, против воли, думают за меня и решают, возникает внутреннее сопротивление и борьба за независимость: «Кто вам дал право решать, кого мне любить?» Из гордости я не подпускала Володю к себе, но видела по косвенным признакам его влечение. У самой тоже что-то было подобное, но признаться в этом себе — значит согласиться на манипуляцию со стороны мамы и брата. Я этого допустить не могла и брату так уверенно врала: «Он мне не нравится!» На самом деле я его просто боялась.

В его присутствии всякий раз ощущала скованность и видела, что он тоже будто не в своей тарелке. А мама и брат с интересом наблюдали, ожидая, что из этого получится. Поэтому ничего не получилось: и он, и я чувствовали это неприятное давление со стороны родных.

Сначала всё начиналось со скандалов в семье. Мама кричала: «Убирайся из дома, не жри мои продукты, ты их не заработала!» Брат курил прямо в комнате, заставляя меня задыхаться в дыму, разбрасывал вонючие носки и включал громко музыку, когда я спала. Жить с ними стало совсем невозможно, и мне приходилось переезжать на дачу на лето, чтобы больше не находиться в атмосфере ненависти.

Отец практически всё время пропадал на работе и приходил только поздно вечером, сразу ложился спать. Дача стала моим домом. Брат с Вовой приезжали ко мне бухать, а я не скрывала от них свою токсикоманию.

Я сидела на столе с газовым баллоном, пыхая. Брат и Володя — на диване, пьяные. Володя попросил у меня газ, и я дала баллон. Он словил глюк: показывая пальцем на окно, с серьёзным видом кричал: «Гигантская клубника стучится в окно. Смотри!» Мы с братом рассмеялись, и, когда Володя понял всю абсурдность галлюцинации, смеялся вместе с нами.

Я закурила, оголила внутреннюю сторону руки и прижгла её сигаретой: «Так можешь?» — обратилась к Вове. Тут он вскочил с дивана, схватил топор, подошёл с ним ко мне: «Давай руку!» Это была всего лишь шутка, но страх я свой не выдала, хотя в этот момент реально испугалась.

Ради прикола я в подъезде, где стояла с баллоном, решила ручкой написать на стене: «Ищу парня» и свой номер телефона. Через некоторое время, когда я уже забыла и не надеялась, что мне кто-то позвонит, мне позвонил парень, назвался Костей. В трубке слышались смеющиеся голоса ещё каких-то людей. Он предложил подъехать ко мне на машине, познакомиться. Я согласилась, и, когда он подъехал, в машине были его друзья. Костя хотел со мной покататься по городу и уверял, что его друзья не представляют для меня угрозы, но я всё равно отказалась и предложила ему лучше сходить ко мне в гости. Так он познакомился с моей семьёй. Больше Костя в моей жизни не появлялся.

Зато я продолжала любить Егора: стоило ему только появиться в поле зрения, сердце замирало. Он иногда к нам заходил за машинкой для стрижки волос или чтобы у отца что-то попросить, потому что они работали вместе на базе. К тому же Егор был другом Дениса, а тот был нашим другом детства: они приходили к брату вместе.

В очередной раз Егор пришёл к нам домой. В тот день я сидела в комнате и, услышав его голос, почувствовала, как забилось сердце. Ведь накануне я написала о нём любовный стих. Будто он почувствовал это телепатически. Но он быстро ушёл, даже не зайдя ко мне в комнату.

Брат ездил весной на дачу, когда ещё не успел растаять снег. Вернувшись, он рассказал, что, когда зашёл в домик, на диване сидел огромный чёрный котяра и поедал котёнка. Я не поверила, пока не приехала позже на дачу и не увидела маленькие чёрные лапки котёнка на диване. Что там произошло, я не знала, и, возможно, именно то, что видел брат, хотя это и звучало невероятно.

На даче было тяжело физически работать, и после неё всегда болели мышцы. Но дача была возможностью прокормить семью в то сложное время. Я копала, сажала, поливала, колола дрова, пропалывала, часами ковыряясь в земле. Таскала тяжёлые вёдра с водой и сорняками, поливала помидоры и огурцы в теплицах, собирала урожай.

Втайне ко мне приезжали подруги, когда родителей не было на даче: ели помидоры, ягоды и огурцы. А вечерами я любила лежать на железной кровати и всматриваться в звёздное небо, отмахиваясь от комаров. Ловила падающие звёзды и старалась успеть загадать желание: «Хочу быть всегда с Тобой, Господи!»

Моя внешность напоминала кавказскую, оттого меня кавказцы иногда принимали за свою. Например, я шла в церковь с дачи пешком: на автобус не было денег, да и автобусы с дачи ходили плохо. Остановились «Жигули», и кавказец назвал меня «сестрой», предложил подвести до остановки. Я села в машину, и он сказал: «Своим надо помогать». Услышав мой голос, засмеялся: «А чего так тихо? Кашу плохо ела в детстве?»

Когда мы ходили по рынку с отцом, часто кавказцы обращались к моему отцу и ко мне как к «своим», предлагая купить что-то у них. И стоило отцу отойти от меня, лезли ко мне знакомиться: «Девушка, красавица, можно с тобой познакомиться?»

Мама в очередной раз выгнала из дома отца: у неё была сильная фрустрация из-за несбывшихся надежд, и было много попыток суицида. Она резала вены, несколько раз уходила из дома, прощаясь с нами, но всегда возвращалась.

В этот раз она снова ушла ночью из дома, попрощавшись со мной, и попросила меня не плакать. Когда входная дверь закрылась, я осталась в тёмном коридоре одна, села на пол и стала молиться за маму. Чувство потери родного человека, попытка с этим смириться, надежда, что мама и в этот раз тоже вернётся.

И она вернулась, рассказывая, что, когда она шла, даже ветер перестал дуть, собаки лаять — словно мир вокруг погрузился в тишину в ожидании чего-то. Она так и не дошла до крыши, чтобы с неё сброситься: почувствовав, что Господь её останавливает, вернулась домой.

А мне сразу представилась библейская рисованная картинка из брошюр: гигант-ангел стоит посреди дороги, раскинув руки, преграждая путь. Я не смела мешать уже тогда уходу, если человек принял решение. Я уважала его выбор. И сейчас я остаюсь при том же мнении: взрослый человек в здравом уме имеет право решать, сколько ему жить, когда и как умирать. Надеюсь, и мой выбор тоже будут уважать.

В церкви, из-за того что я была молчаливая и стеснительная, Вера не давала мне сложных ролей играть на сцене. Я была как исключение из правил: мне отводилась самая немногословная роль Марии, матери Иисуса.

После служения мы забрались на второй этаж, и там тётя Вера дала каждой по листу с текстом, который надо было выучить. У меня же было всего два слова: «Это Иисус». Их позже я и произнесла на сцене своим противным детским голосом.

Синее платье, которое мне дали, длинное, до самого пола, мне шло. Льняное платье было самое обычное, не бальное, но, так как платьев в моём гардеробе практически не было, после спектакля я не хотела с ним расставаться. Дали также и косынку для покрытия головы: ведь замужняя женщина должна быть с покрытой головой — как «знак для ангелов», чтобы они могли отличить мужчину от женщины (так нас учили).

Мама в тот день пришла на служение и записывала всё выступление на видеокамеру. Позже я не могла без отвращения смотреть на себя, тем более слышать свой голос. Я была в центре зала на стуле, а все остальные девушки из группы Веры играли роли ангелов.

Когда мама пришла в церковь в первый раз во время служения, она начала плакать, когда все пели псалом. В церкви это воспринимали как покаяние, и я в тот момент была знакома с этим термином. Молодые сёстры пели нежными, музыкальными, уже хорошо разработанными голосами. Мама влюбилась в их исполнение и, когда пела псалом вместе с церковью, расчувствовалась. Женщины, сидевшие сзади, дали ей свой носовой платок.

После служения она пыталась рассказать христианкам своё видение произошедшего, объяснить про энергетические потоки, но неграмотные женщины таких слов даже не знали. Во время молитвы все вознесли руки, подняла их и мама — чтобы «зарядиться энергетикой христианского эгрегора». Но подняла их ладонями вверх, не так, как другие, чем и выделилась из общей массы.

Наставница Вера узнала, что я хорошо рисую. Да, по сути, я бездарность — как была, так и осталась. Нет никаких достоинств, чтобы меня уважать. Но вот почему-то людям кажется, что я хорошо рисую. Впрочем, ни я, ни мой отец никогда так не считали. Отец мои рисунки всякий раз критиковал — и, вероятно, вполне справедливо. Но те же рисунки по неведомой причине у других вызывали восхищение.

То есть встретит тебя человек, пообщается — и теряет к тебе интерес. Но вот если узнает, что ты лепишь или рисуешь, то зачем-то ещё пытается за тебя держаться. Это, наверное, единственное, за что люди меня хоть немного ценят, — и на этом всё.

Знакомишься с мужчиной: ни внешность моя, ни голос, ни умение вкусные пироги печь, ни другие особенности — ничего его не удержит. А вот скажешь: «Умею лепить» — и прямо чувствуешь, как его интерес к тебе пробуждается. Так происходило и в школе, и в церкви.

Тётя Вера стала давать мне задания рисовать — так я служила церкви, хоть какая-то польза, раз на сцене мне нечего делать. И я рисовала. Домашнее задание было — нарисовать символы Духа Святого (голубь, огонь, вода и что-то ещё). Я принесла рисунок в воскресенье утром, и все остались довольны.

После служения, чтобы напитаться ещё большим «благословением», я оставалась ждать вечернего служения в церкви. Женя разучивала с девочками новые песни, а я в одиночестве сидела на лавочке и мысленно разговаривала с Богом.

После служения все расходились по домам. Кроме Веры и девочек, больше никого не было. Пастор тоже уходил домой, готовясь к вечернему служению.

Часто бывало так: из-за того, что я боялась есть со всеми, я либо ела совсем понемногу (стесняясь попросить что-то), либо вообще не поднималась на второй этаж. В итоге до позднего вечера мне приходилось быть голодной и терпеть ради Господа — лишь бы стать к Нему ближе. Иногда я сознательно приносила эту жертву, отказываясь от обеда. Кормили бесплатно, и в то время это давало ещё один повод ходить в церковь — тем более детям из неблагополучных семей.

Во время утреннего служения я часто сидела у выхода — из-за того, что курила. Это немного упрощало незаметный выход на улицу: было проще, чем если бы я сидела с девочками и Верой ближе к сцене. Я сидела в самых крайних рядах, одна, словно оторванная от всех. Да и вообще сидеть с другими мне было неудобно из-за сильных комплексов, страха и ощущения своей недостойности рядом с Верой.

Веру я слишком идеализировала, считала святой настолько, что, когда заходила в её квартиру, мне казалось, что пол слишком чист для меня, и я боялась на него ступить. А когда наставница подходила ко мне, от переполнявшего меня трепета и любви к ней я не могла свободно ответить.

Я никогда не смотрю людям в глаза из-за социофобии: будто боюсь, что они увидят меня настоящую и возненавидят. И чем сильнее я люблю человека, тем сильнее этот страх и тем сложнее ему найти ко мне подход.

Вера излучала Духа Святого, и я настолько была уверена в её святости и духовной силе, что меня тянуло к ней, как к Нему. Она стала моим «наркотиком»: я нуждалась в её молитвах, ходила к ней в гости, как наркоманка за дозой. В её присутствии я испытывала трепет, обожание и скованность, боясь сказать лишнее слово. Она была для меня воплощением божества на земле.

На вечерних служениях мы сидели уже вдвоём с Женей. Братья выходили на сцену и после зачитывания цитаты из Библии делились новыми откровениями от Бога. В церкви на вечерних служениях обычно оставались только бабушки в косынках, которые напевали хриплыми голосами псалмы.

После слов пастора: «Помолимся!» — поднимался гул на иных языках с воздеванием рук. И если Рая — пророчица — повышала голос, вся церковь смолкала, чтобы услышать новое пророчество от Бога.

Рая была женщиной кавказской национальности, маленького роста, со звонким и громким голосом. Она ходила в церковь со своим мужем — рыжим, таким же некрасивым, маленьким и худеньким мужчиной, который любил на меня смотреть во время служения.

Я не улавливала в её словах особых пророчеств — лишь наставления для церкви: «Так говорит Господь: слушайтесь, дети Мои, Меня! Не грешите» и тому подобное.

После служения к нам подходили женщины, спрашивали о маме, почему она не приходит в церковь. Я никогда сама ни к кому не подходила, кроме Веры, и очень редко — к пастору за молитвой.

Мы шли домой с Женей, плетясь за другими женщинами к остановке, садились на автобус, и каждый выходил на своей, прощаясь с нами: «С Богом!» Нам с Женей ехать было далеко, до самой конечной, поэтому, когда мы уже подъезжали к своей остановке, в микроавтобусе почти никого не оставалось. Прощались мы обычно так же, как лучшие подруги, но дополнительно со словами: «Божьих благословений! С Богом!»

Когда я приходила домой, меня будто прорывало, как плотину. Полная эмоционального подъёма, я стремилась рассказать все подробности, откровения, чудеса родителям, делая акцент именно на экстатических переживаниях — «теплоте в груди». Она заполняла всю грудь, в ладонях и стопах чувствовались нежные волны, словно от прикосновения пера.

Не хотелось разбрасывать эту энергию напрасно: я верила, что в ней должен быть какой-то особенный смысл, раз она даётся Богом. Поэтому иногда, заметив, что с пустословием «благословение» уходит, я приходила домой и старалась молчать, чтобы сохранить это чудо хотя бы до утра. Но с каждым последующим утром «благословения» становилось всё меньше и меньше. Присутствие Бога чувствовалось всё слабее, и в молитвах всё сложнее было к Нему пробиться.

Потому я решила ходить ещё и на вечерние служения по средам и брать с собой Женю. И мы иногда ездили по средам, пока Женя не привыкла и к вечерним служениям — даже когда у меня позже пропал интерес.

Я реже стала прижимать к сердцу, чтобы заполнить пустоту в груди, переписанные молитвы или Библию: они лежали у изголовья на моей кровати. Да и зачем, раз я уже почти адаптировалась получать энергию другими способами? Я чувствовала себя энергетической вампиркой, и мне всё время её было мало, поскольку она и была — Он. Его близость ко мне зависела от её количества; другого смысла сознательно в «теплоте в груди» я не видела.

Я даже верила в особое расположение молитв: если порядок нарушить, будет несчастье, — и старалась их не трогать. Библию я обклеила серебряной бумагой, украсила вырезками картинок из детского Евангелия об Иисусе. Читая Библию, на каждом предложении буквально ловила откровения от Бога, впитывая заповеди и законы.

Начала я читать её с Нового Завета, как и советовала Вера: для неокрепшего духа с такой сложной книги, как Ветхий Завет, лучше не начинать. Библия практически вся была исписана карандашом: я читала её между строк, познавая через неё характер Бога.

Я-то знаю, что меня влекло и влечёт до сих пор к Нему: я — эндогенная наркоманка, и в церковь ходила ради экстаза. И мне было всё равно на рациональность и логику. Я была подростком и искала удовольствий. Какая, к чёрту, логика в таком возрасте?

В церкви Вера настаивала, чтобы мы перестали ходить в джинсах и использовать косметику. Но со мной справиться было сложнее: у меня дисморфофобия, и без косметики я ощущала себя совсем чудовищем. Как она ни упрекала меня, я от косметики не отказалась.

Однако дочь Веры всегда модно одевалась и красилась, делала в салонах причёски, укладывала волосы. А мне вся эта роскошь из-за безденежья и бедноты моих родителей была недоступна. Причёски я делать не умела: мои родители как-то никогда особенно не были заинтересованы в моей внешней привлекательности, а по журналам научиться краситься без косметики невозможно.

Но всё же, хоть и скудно, косметика у меня имелась — от мамы. Той, в свою очередь, её подарила подруга Лена: тушь, тени, помада. Сама же мама косметикой пользовалась очень редко, только на праздники.

Позже я купила дешёвый тональный крем «Балет», которого мне надолго хватило: им я обычно замазывала лишь синяки под глазами и губы. Да, я ненавидела свои губы и хотела сделать их на лице как можно менее заметными, от чего выглядела как бледная смерть с чёрными глазами от туши.

Когда моя мама злилась, её губы от напряжения превращались в натянутую тонкую линию. Губы я унаследовала от неё и потому пыталась их скрыть, боясь, что окружающие увидят в них «мамину агрессию».

У меня даже заколок для волос нормальных не было, и единственное, что я могла себе позволить, — это либо собрать волосы в хвост, либо распустить. У Жени была та же беда: она носила либо пучок, либо хвост, начёсывая чёлку набок.

Длинных юбок у нас не было, и Вера решила помочь Жене — подарила ей юбку. Мне же пришлось клянчить у отца чёрную юбку до пят, с боковым разрезом. Мне нравилась эта юбка, но в ней позже было неудобно попрошайничать: мужчины как-то странно реагировали на меня в этой юбке — с каким-то высокомерием — и ничего не давали.

Но некоторое время я надевала эту юбку в церковь и даже, когда училась в техникуме, приходила в ней на учёбу.

 
Несколько раз сходить с нами мы уговорили Алину и Машу, но надолго они не задержались в церкви: им было попросту скучно. О каком «благословении» я вела речь, они не понимали, списывая это лишь на эмоции. Так и моя мама думала, что «радость в груди» — обыкновенная радость, которую можно получить непосредственно от церкви, достаточно погрузиться в молитвы на ином языке. Она, ритмично покачиваясь на кровати, входила своими методами в транс. Её иной язык не был похож на язык пятидесятников: «Омене, омене, ом, ом…» — скорей на мантру. Так как мама читала много оккультной литературы, ей удавалось смешивать совершенно противоположные вещи и создавать новое.

Однажды мы с мамой решили совместно помолиться у неё в комнате. Был вечер, мы выключили свет, мама сидела на кровати, я по привычке — на полу лицом к окну. Мама молилась по своей методике, я по своей, и, как только я стала погружаться в транс, увидела в углу рядом со шторой белое облако — как туман, оно надвигалось на меня. Я подумала: возможно, это что-то от Бога — и продолжала молиться. Но почувствовала сильную расслабленность и леность: сопротивляться ему не хотелось. Облако словно желало мною овладеть. Оно, как мягкое, но бесчувственное, окутало меня и пыталось проникнуть в сердце. Напал ужас, и я закричала, выбежала из маминой комнаты. Мама очнулась и вышла спросить, что случилось. Я ей рассказала об этом облаке, а она ответила: «Это же и был Дух Святой!»

После того дня, как мама покаялась в церкви, настроение её радикально изменилось: она перестала плакать и утверждала, что чувствует приятную лёгкость и счастье, будто вознеслась на Небеса, теперь её охраняют ангелы, и она чувствует Его Любовь.

Позже случай с облаком повторился. Перед сном, когда уже все спали, только у меня была бессонница, я молилась. Я увидела двигающуюся белую тень на стене. Когда открыла сердце Богу, почувствовала, что в него пытается войти нечто мягкое, но чужое, незнакомое, не похожее на Бога, к Которому я привыкла. Напала паника, и я закричала: «Господи, приди!» Проснулся брат, выругался, отец вбежал в комнату: «Что случилось?» Я легла на кровать и заплакала. Вдруг ощутила мурашки по телу, по ногам, а грудь наполнилась «благословением». Тогда я поняла, что Он меня никогда не бросал и не отдаст во владение непонятному духу. Прижав к сердцу Библию, влюблённая в Него и счастливая, я уснула.

Нам в церкви внушали: «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт ли искать заблудившуюся? И если случится найти её, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти незаблудившихся. Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих» (От Матфея 18:12–14).

Таким образом, за каждого приведённого человека в церковь ждала христианина награда на Небесах, и все старались, молились за грешников, бились за родных. И когда маму с Женей мне вначале удалось завербовать в секту, я тоже радовалась, ожидая награды. Вот только уже позже стала об этом жалеть, когда поняла, какую ошибку совершила: я отдала их в руки самого Дьявола. И уже радовалась тому, что мама всё же не задержалась надолго в церкви, а вот за Женю до сих пор стыдно. Хотя, с другой стороны, она обрела семью, которой ей в реальности не хватало, и очень надеюсь, что уже вышла удачно замуж, поскольку найти мужа у нас в церкви всегда была большая проблема. Сестёр-девственниц много, а братьев катастрофически не хватает. Поэтому сёстры переходили в другие молодёжные церкви в поисках мужей, не выдерживая одиночества, оставляя уже замужних бабушек и женщин петь псалмы самостоятельно.

Один из уроков Вера посвятила дарам Духа Святого, в том числе дару пророчества и иных языков. Все дары Духа должны присутствовать в любом истинном христианине, но какие-то из даров Богом даются в большей мере — тогда христианин занимает определённое служение в церкви: либо молитвенное, либо миссионерское, либо пророческое. Все мечтали, как правило, быть миссионерами, так как это даёт возможность путешествовать и удачно выйти замуж. Гуляли сказки о том, что пасторы из-за границы приезжали с миссионерским служением для проповеди в Россию и находили сестёр, увозили их с собой. Это у нас считалось идеальным браком, поэтому с каждым приезжим иностранцем девушки напрягались, прихорашивались в надежде, что он выберет их. Но такие случаи за 12 лет, что я ходила в церковь, ни разу не произошли.

Когда мы в очередной раз собрались на домашнее служение у Веры в квартире, она с возложением рук по очереди стала молиться за то, чтобы Бог дал нам дар иных языков. Женя на языках заговорила в тот же день. Она сидела на коленях с закрытыми глазами, пока Вера громко молилась на языках, держа руку на её голове. Женя закрыла лицо руками, и Вера перестала молиться. Когда убрала руки, по её лицу текли слёзы, и она заговорила на языках.

Позже я спрашивала, как это произошло, что она чувствовала. Она лишь сказала, что увидела приближающийся к ней свет, а потом просто заговорила. Меня это «просто заговорила» насторожило, так как в Евангелии в день Пятидесятницы перед иными языками происходили грандиозные знамения: поднялся сильный шум, комната наполнилась ветром, а в реальности ничего подобного не было.

Я пришла домой и начала молиться по настоянию Веры, потому что уже в то время все говорили на языках кроме меня, и я чувствовала свою ущербность. У меня даже возникла обида на Бога за то, что Он меня обделил этим даром, как какого-то изгоя. Тогда я в молитве стала высказывать Богу свою обиду, плакала, но, видя, что ничего не происходит и языки так и не появляются, успокоилась и села на диван в зале. Дома никого не было, было тихо, в окне светило солнце, и я подумала: «Попробую я просто заговорить, как это сделала Женя. Расслаблюсь и буду просто говорить всякую ерунду, может, из этого что-нибудь получится» — и получилось. Я заговорила на языках, всё оказалось настолько легко, что даже не чудесно. Но чувство некоторой гордости и принадлежности к таинственному всё же появилось: я уже не ощущала себя крайней, а по-настоящему приобщённой к обществу святых.

Уже через год после покаяния мамы в церкви, как испытания от Господа (так я это воспринимала в то время), мама заболела. Её спину скрутило, и она слегла, не в состоянии передвигаться по квартире. Боль заставляла её ночами кричать, в невозможности уснуть, а мы с отцом выполняли все её просьбы, лишь бы хоть как-то помочь. Я начала за маму молиться, ухаживала за ней, убиралась в её комнате, наливала чай, приносила, что просила. После обследования в больнице ей поставили грыжу позвоночника и предложили операцию, но мама испугалась операции и решила ждать чуда, сидя на обезболивающих, которые колол ей отец каждый день. Я до сих пор помню, как она, согнутая, пытается по стенке добраться до туалета или ванной. Мне маму было ужасно жалко, я плакала, умоляя Бога ей помочь, в церкви, преодолевая социофобию, просила людей молиться за неё.

Год страданий, а боль не проходила. Ночью из её комнаты раздавались крики, мы приходили, но не знали, что делать, и чувство беспомощности вторгалось в отчаяние. Мама узнала о мануальном лечении от женщин в палате, в которой она лежала, и взяла телефон той чудо-массажистки. Отец отвёз её к ней, и после первого же сеанса ей стало легче, а уже после третьего мама разогнулась и с того дня навсегда забыла о боли в спине.

Женя рассказывала, как Витя принял ЛСД и потом целый день ловил каких-то пингвинов у себя в кармане. Мне тогда тоже хотелось хоть раз попробовать ЛСД вместо газа, но я не знала, где они его добывают, у кого покупают, как выйти на этих людей. Да и денег своих никогда не было. Отец иногда давал на проезд в церковь, и я либо просила водителя подвезти, либо шла пешком, лишь бы сэкономить деньги и купить баллон.

До того как я начала ходить в церковь, мы с братом воровали у мамы деньги на баллоны, из-за чего у неё развилась паранойя и она начала всегда закрывать свою комнату на замок. При малейшем подозрении устраивала скандал с обвинениями в воровстве, а ведь воровства не было. Когда я стала христианкой, я больше никогда ничего не крала, ведь это грех.

Я стала бороться со многими грехами в себе: зависть, жадность, зло, ненависть, коварность, ложь, лицемерие, гордыня, чревоугодие, богатство, похоть и так далее. Постоянно отслеживала свои мысли и пресекала их, останавливала, если мне казался в них какой-то грех. Сверяла по Библии каждое своё слово и действие, постоянная работа над собой, бесконечная самокритика и самоуничижение. Но курить бросить никак не получалось.

Мучилась тем, что мне никогда не удавалось стать безупречной: всегда находила в себе изъян и постепенно начала понимать, что грех в принципе неискореним из человеческой природы. Сколько ни бейся с собой, всё равно человеку это не по силам — стать святым. Тогда я много молилась, чтобы Господь меня изменил, надеясь на чудо, и сделал лучше для Себя, для Своей Любви. И бывало так, что я не находила в себе греха, но Он был далёк, а иногда я грешила, но Он был близок, и я чувствовала Его любовь. Отсюда сделала выводы позже, что единственный грех — это не быть в Нём, все остальные грехи — лишь следствия этого греха. Нет ничего нечистого в тебе, когда ты принят и оправдан Им, когда Он рядом. Его близость и есть единственное верное доказательство твоей внутренней чистоты: к нечистому Бог не приблизится. Поэтому в курении, в газе и алкоголе нет греха. Грех лишь — в смирении с Его отсутствием в твоей жизни.

И несмотря на то, что денег ни у кого не было, мы всё же находили какие-то копейки на каждое служение, чтобы кинуть десятину в ведро, когда брат с ним ходил по рядам, собирая деньги. Все кидали столько, сколько не жалко, сколько могли.

А ещё у меня была странная галлюцинация, которая до сих пор есть, и эта галлюцинация постоянная и непрерывная. Я чувствую присутствие кого-то рядом — и почему-то только с левой стороны. Будто кто-то стоит сзади меня. Когда-то я читала, что с левой стороны стоит чёрт, а с правой — ангел. Но вот что странно: присутствие кого-то с правой стороны я ощущаю лишь когда уверена, что меня сексуально хотят. То есть будто какой-то дух стоит справа — дух похоти и страсти. Но это настолько редко случается, потому что по-настоящему меня никто никогда не хотел, посему этот дух скорей исключение из правил.

А вот слева я всегда ощущаю чьё-то присутствие, даже сейчас, и думала когда-то, что это чёрт, раз слева. Я пыталась его гнать, плевала через левое плечо, как советовали, руками представляя луч света, старалась рассеять его, крестила свечкой с молитвой ту сторону, но он не уходил. Такие вот тактильные галлюцинации, происхождение коих мне до сих пор неясно. Вера на домашнем служении расспрашивала о странностях, что нас беспокоят, и я ей рассказала о духе с левой стороны. Она протянула руку сзади меня и сказала, что чувствует холод.

Вообще тема холода была частым феноменом у Веры дома во время молитвы. К примеру, форточки были закрыты, но ветер ощущался в комнате и колыхал цветы на пианино, на что Вера обратила всеобщее внимание. Хотя я дух с левой стороны ощущаю как тепло, а не холод.

Вечером я с Женей однажды сидела на даче, и я ей рассказала о моём друге — духе слева. Тогда Женя попросила меня обратиться к нему и дать какой-нибудь знак. Я зачем-то сказала, что дух с левой стороны хочет, чтобы ты взяла на руки кошку. С нами на даче в это время была кошка — я её привезла из дома, и мы с ночёвкой остались с Женей. Она взяла её на руки, и у той появились рвотные спазмы. Женя кинула её на пол, и кошку вырвало. Женю это удивило, и она поверила, что я правда общаюсь с каким-то духом. Однако мне такое доказательство убедительным не показалось.

Я всегда восхищалась Машей — её пением, женственностью и умением красиво одеваться, преподносить себя гордо, с достоинством. Она была словно принцесса среди недостойных плебеев и нищеты, хорошо говорила по-английски и в музыкальной школе профессионально развила голос, играла на пианино, училась хорошо. В неё многие в церкви были влюблены, но Вера хранила свою дочь от блуда и в прямом смысле преследовала, отгоняя ухажёров. Маша никогда со мной не шла на сближение, брезгуя мараться, как и с Женей. Мы были не её ранга, слишком бедные и больные, но она была вынуждена терпеть наше общество из-за общего дела веры.

Вечером я сидела в зале на кресле, и на столе лежали обычные газеты. Я от скуки решила одну почитать и нашла статью о мальчике, которого все обижали в школе, и у него развилась социофобия — страх перед общением с незнакомыми людьми. В то время интернет и ПК были для нас недоступны, информацию узнать можно было лишь через ТВ, газеты, журналы. Когда читала симптомы этого расстройства, всё совпало с моим состоянием во время общения. Но все воспринимали мою зажатость, молчаливость и интроверсию как обычную скромность, и никто не придавал этому особого значения. В то время и о социофобии мало знали, в МКБ как отдельное заболевание она ещё не была внесена, и я просто мучилась, каждый раз себя преодолевая, и думала, что это нормально.

Да, странная, я не от мира сего, да, в обществе предпочитаю позицию в углу и не высовываться. И когда меня о чём-то спрашивают, я отвечаю тихо, голос меняется от страха, в глаза людям не могу смотреть, хочется бежать и не оглядываться. С годами эти симптомы только усиливались и усложняли мою жизнь: чем старше я становилась, тем несчастнее.

Но теперь я знала название этой болезни, и, набирая номер тёти Веры, я хотела поделиться с ней своим открытием. Но когда она взяла трубку, у меня как обычно от страха сковало язык, и я не смогла объяснить ей ничего толком: «Я знаю, что со мной. У меня социофобия». Она не поняла ничего, попрощалась и сказала, что будет молиться. А я решила этот разговор отложить до следующего раза.

Уже дома у Веры я ей попробовала рассказать о своей социофобии, но Вера стала отрицать такую болезнь и молиться за то, чтобы меня оставил в покое дьявол. Это было что-то вроде экзорцизма: когда все девочки молились за изгнание из меня дьявола, а я чувствовала себя прямо дьяволицей во плоти.

Я помню, мама говорила: «Пусть лучше боится», — и мне даже льстило, что я хоть чем-то выделилась из толпы, пусть даже своим бесом. Но позже молитва за изгнание из меня дьявола стала обычным делом, и не раз ещё из меня изгоняли всяких духов: и дух блуда, и дух курения, и дух пьянства, и дух бродяжничества и так далее, но об этом позже.

Родители тоже не верили, что у меня есть какая-то социофобия, списывая всё на инфантилизм, тормознутость и лень. Мне было не к кому обратиться за помощью, и алкоголь я ещё не рассматривала в качестве лекарства, и мне оставалось лишь силой воли каждый раз преодолевать внутренний дискомфорт и делать дела, которые другим даются легко. Вера спросила меня: «Ты боишься быть непонятой?» Я обрадовалась, что наконец-то она близко к сути социофобии подошла: «Да».

Когда я ехала в церковь с Женей на воскресное служение, ко мне подсел бывший одноклассник Тимофей: «Привет! Куда едешь?» Я его не сразу узнала, но ответила, что в церковь. «Какое совпадение, я тоже. А вот и моя остановка, если что — приходи к нам на служение», — он вышел, а я удивилась тому, что Тимофей оказался верующим и его церковь по иронии судьбы находилась рядом с моей. Корейская протестантская церковь — голубое здание из бетона, с большим крестом, рядом с дорогой, — сразу бросалась в глаза. И уже на следующей остановке вышли и мы.

Какой это был счастливый день, когда меня, отшельницу, посетила Вера: «Я с трудом нашла твою дачу». Она принесла несколько пачек куксы и расспрашивала, как я тут живу. Я как обычно из-за сильного смущения была немногословна, но так рада её присутствию, что всё валилось из рук от волнения. Я не могла скрыть улыбки радости, что меня не забыли. Вера помолилась и ушла, а я целый день ходила после этого под впечатлением. Позже Вера ещё несколько раз приезжала ко мне в гости, так же, как и Женя. Мы с Женей вместе пели и молились, она мне напевала новые песни, которые у них уже разучивали к очередному выступлению. Только я больше не выходила на сцену. Я была только отстранённой и безучастной наблюдательницей. Они постоянно держались вместе, а мне лишь изредка доставались знаки внимания.

В один из летних дней в воскресной школе наставница предложила мне с Женей поехать в христианский лагерь вместе со всеми детьми. Мы радостно согласились и с энтузиазмом стали готовиться к поездке: обсуждали детали и собирали вещи. Когда пришли с сумкой на рассвете в церковь, было больше детей, чем взрослых, все ждали автобус. Я взяла с собой мало вещей, как и Женя, так как вещей в то время было у нас немного. Когда подъехал автобус, пастор за всех помолился, и мы поехали.

Я помню, как при свете солнца светлые волосы Маши как золото переливались — она сидела впереди меня. Когда расположили палатки и мы залезли внутрь, Вера сняла обувь, и меня поразили её белоснежные носочки на ногах. У меня же одежда была заношенная, ничего чистого, и сменную одежду я с собой не брала. Вся моя одежда — это только то, что было на мне, сменной не было.

Я специально не взяла с собой сигареты, в надежде что Бог мне поможет освободиться от зависимости за две недели жизни на природе, и потому чувствовала себя очень плохо. Шла по берегу озера, ногами или руками разрыхляя песок и землю, в надежде найти хотя бы один бычок. Что-то сырое находила, но зажечь это без зажигалки и покурить было невозможно. Пока в лагере творилась суета, я бродила одна по лесу, изучая местность и ища хотя бы одну сигаретку. Иногда встречала людей, просила закурить, но ни у кого не было. Вера увидела меня, как я раскапываю песок, подошла и спросила, как я себя чувствую, и я призналась, что у меня ломка. Тогда она помолилась, дабы Господь помог изгнать беса курения из меня, и ушла к остальным.

Женя участвовала со всеми в играх, и с подругой я практически не общалась. Из-за социофобии я весь лагерь мучилась от ощущения себя лишней и чужой. Что я тут делаю среди этих людей, которым до меня нет дела? Но природа красивая, и я наслаждалась её видами, приятными запахами леса и одиночеством, наедине с Богом. Я сидела на берегу, прячась ото всех, специально отошла на далёкое расстояние, чтобы уединиться, так и проводила все дни лагеря. Утром поём и ухожу в лес, до вечера бродя одна и общаясь с Богом, а вечером снова поём и ложимся спать.

Я никогда не была в лагере, это был единственный и последний раз в моей жизни, потому что позже Вера зареклась никогда меня больше в лагерь не брать, поскольку я непослушна. Я Жене сказала, что взяла с собой перцовый баллончик, она передала это Вере, на что та ответила: «Ты согрешила перед Господом. Отдай баллончик! Нельзя иметь средства самообороны, иначе тем самым ты не доверяешь защите Бога! Из-за тебя полил дождь, Бог гневается теперь на нас». А погода и впрямь испортилась, и небо заволокло тучами. Я отдала баллончик, и Вера закопала его в песок вдали от лагеря, дабы отвести гнев Божий.

Иногда я заходила к поварам, и чтобы хоть как-то помочь старым женщинам, которые вынуждены кормить ораву детей, постоянно у плиты, стала мыть посуду. Меня никто об этом не просил — чисто моя инициатива хоть как-то послужить Господу.

В христианском лагере всем разрешили купаться в озере, и я разделась и пошла в воду, обернулась и увидела на себе осуждающий взгляд тёти Веры. Позже мне сказали, что девушки и парни купаются отдельно, не в закрытых купальниках, что был на мне, а в белых сорочках, чтобы нагота была максимально скрыта. Мама мне подарила свой розовый купальник, который мне был велик, и я его затянула у талии, чтобы не спадал. Белой сорочки у меня не было, поэтому я ушла подальше от лагеря, чтобы не совращать никого, и купалась в озере одна. Я и не знала про белые сорочки — меня ведь никто не предупредил.

Мне запомнился только один почти приятный вечер в лагере, когда все сидели возле костра и жарили сосиски. Мне пожарили одну, так как я сама брать сосиски и жарить их не решалась. Не помню кто поделился сосиской, возможно, это была Женя или тётя Вера, но сама романтичная атмосфера тёплой ночи у озера, у костра с гитарой, подарила мне минуты счастья, которые никогда не забудутся, даже несмотря на ущербность моего положения среди здоровых и полноценных.

В одной палатке спали я, Юля, Женя, Вера и Маша. Я спала прямо в одежде, ложилась не раздеваясь, потому что всегда чувствовала сильное внутреннее напряжение спать с чужими людьми. Будто на случай опасности, чтобы была возможность бежать. У меня не было средств гигиены, и, когда я просыпалась, я стеснялась себя приводить в порядок на глазах у Маши и других, потому что у меня была очень бедная косметичка, состоящая из чёрной ручки, туши, зеркальца и тонального крема. Я заменяла, да и сейчас заменяю косметику фломастерами и ручками, потому как привыкла делать это уже давно, и так дешевле. Я всегда сразу же выходила из палатки, взяв с собой сумку, и уединялась в лесу, чтобы накраситься. Маша же была красивой, и она не комплексовала краситься и делать причёски при нас.

Я сидела на берегу озера, ко мне подошёл парень: «Ты из того лагеря?» Так мы и познакомились. Я ему рассказала о Боге, о вере, о чудесах, которые происходили в моей жизни, с желанием спасти ещё одну заблудшую душу. Парень пригласил меня посидеть с ними, и мы направились к костру. Рядом с огнём сидел мужчина лет сорока и кипятил в железной кружке воду — он предложил присесть рядом. Всю ночь мы общались на тему религии, а мужчина рассказывал о своих чудесах, которые у него происходили, как Бог его спас от смерти. Под утро он проводил меня к палатке, и я легла спать, а наутро он меня искал и спрашивал у Веры. Но она, когда узнала, как я провела ночь, была в гневе. Он постарался объяснить, что просто хотел поговорить, и обещал мне покатать детей на лодке. Вера сказала мне, что это последний раз, когда она меня взяла в лагерь. А днём этот мужчина прокатил на своей надувной лодке детей по озеру, от одного берега к другому.

Мы ездили на море на автобусе, и я с собой взяла шампунь. Залезла в море, помыла волосы. Все смотрели на меня как на сумасшедшую. А потом Вера спросила: «Тебе надо было помыться — сказала бы мне, зачем в море волосы мыть? У нас есть душевая». Я не знала о душевой, а спросить боялась, ведь я никогда не подхожу к людям первая из-за страха быть отвергнутой.

Была у нас в лагере девушка с ДЦП на инвалидной коляске, её звали Маша. Я сидела вечером за столом одна, пока все были на собрании. Она подъехала ко мне, чтобы поинтересоваться, почему я грущу. Я ей рассказала, что хочу умереть и что у меня уже были попытки, показала шрамы на руке. Она назвала меня дурой и рассказала, что сама не раз в прошлом пыталась покончить с собой, показав свои шрамы, но у неё есть хоть уважительная причина, и она не понимает меня, здоровую. Ещё она сказала, дабы я мирилась с Верой и попросила у неё прощения. Я тогда ничего на это не ответила, встала и пошла в большой туристический шатёр, который специально поставили для молитвенного служения.

Шло собрание, все сидели по рядам, читали проповеди, и Вера была на сцене. Я шла прямиком к ней, упала на колени и прижалась к её ногам, стала плакать: «Простите меня! Простите!» Вера обняла меня, и вся церковь стала молиться. Моё желание было только одно — быть с Ним, и мне из-за этого терять тётю Веру было опасно, и если для этого мне необходимо было унизиться публично, то я это сделаю. Я боялась, что её гнев — это Его гнев. Если Он меня не простит, мне конец. Да и хорошей репутации как таковой у меня всё равно не было: курящая, одержимая, непослушная, одинокая, непонятная — как позорное клеймо на церкви, которой дают шанс на исправление.

От комаров использовались спиральки, которые дымились, и я во время служения наблюдала за дымом, до сих пор помню этот запах. Во время служения пела Маша, а Сергей смотрел на неё влюблёнными глазами. Она молилась, закрыв глаза и подняв голову, я смотрела на её профиль — он был прекрасен. Смотрел на Машу и Сергей, брат Тани. Таня с Сергеем относились к другой группе, младшей, у них была другая наставница.

Утром я заметила, что Маша плачет, и мне захотелось её утешить. Но, когда я к ней подошла, Вера стала кричать: «Не трогай Машу, это наше дело! Не вмешивайся. Ты её заразишь своим пороком!» Я вышла из палатки, словно на меня вылили ведро с помоями. Ведь я лишь хотела искренне помочь, я же ничего плохого не желала ни ей, ни кому другому — за что такая неоправданная агрессия? Будто Вера берегла Машу от меня, как от прокажённой, и это та женщина, которой я доверяла свою душу, которой я верила, как Богу. Но в то время я воспринимала это как заслуженное, поэтому злилась скорей на себя, чем на неё. Видимо, я и впрямь настолько порочная, что даже не достойна приблизиться к её дочери.

Я ушла в лес, бродила там по заброшенному лагерю. Потолки в домах висели надо мной, готовые от малейшей встряски упасть, обшарпанные стены с облупившейся штукатуркой. Во дворах ржавые качели и лестницы. Я села на качели и стала петь Богу псалом под тоскливый скрип железа, полная любви к Нему и обожания, раскачиваясь под тёплым дождём, смотря в серое небо. В тот момент я была счастлива.

Неожиданно услышала своё имя — кто-то меня звал. «Я нашёл её!» — вышли из леса несколько человек: «Мы тебя везде ищем. Ты зачем убежала из лагеря, кто тебе разрешил?» Меня привели в лагерь, поставили в центр круга, и вся церковь вознесла молитвы за изгнание из меня Дьявола. Меня обнимала Настя и почему-то плакала, стоя в центре вместе со мной. Я была рада, что за меня молятся, ведь тогда я буду чувствовать Его ещё ближе. Дальше я ушла из круга ко всем остальным, и все стали петь псалмы, и я вместе со всеми — впервые громко, не стесняясь своего голоса. На меня оглядывались, но я старалась не обращать внимания, ведь я пою Ему.

Мне мало было заброшенных зданий и ржавых качелей, меня тянуло на приключения, и я решила отправиться в поход. Шла по лесу, по тропинке, пока не забрела очень далеко и не заблудилась. Мне стало страшно после того, как я в попытках выбраться из леса не могла найти ни одной дороги. Уже темнело, и я боялась остаться ночью одна в лесу, и стала плакать и молиться: «Господи, пожалуйста, помоги выйти к лагерю». Как только произнесла: «Аминь», — услышала лай собаки и поспешила к ней. Лесник с хворостом и собакой бродил по лесу. Я попросила его помочь мне найти христианский лагерь, так как я заблудилась. Он вывел меня на дорогу, а там уже я вышла к лагерю. Никто так и не узнал, кроме Жени позже, какой страх мне пришлось пережить.

Перед отъездом, прощаясь с лагерем, нас всех собрали и девушек поставили в ряд: всех награждали подарками за разные заслуги. И Вера спросила, обращаясь ко мне: «Какой твой любимый цвет?» Я ответила: «Голубой». Она: «А я почему-то думала — розовый». Она вытащила из коробки розовый искусственный букет цветов и вручила его мне за то, что я помогала поварихе мыть посуду. Странно, как она не запомнила моего любимого цвета, ведь на одном из домашних собраний, когда она каждую из нас спрашивала о нашем любимом цвете, все ответили про свои цвета: Женя — синий, Маша — розовый, я — голубой. Я даже запомнила, что у Веры любимый цвет — бирюзовый. Потом эти цветы, которые обычно покупаются для поминок на кладбище, ещё долго украшали мою комнату.

Когда я приехала домой, меня никто не ждал. Я стояла в подъезде с сумкой, мама не хотела открывать дверь, и некоторое время мне пришлось долго звонить. Когда она открыла со словами: «Что приперлась?» — меня это глубоко ранило. Ведь я отсутствовала почти две недели, и никто по мне не скучал, напротив — я тут на фиг кому сдалась. Мама бросала курить, потому на нервной почве сказала: «Чтобы ты сдохла!» — и громко и истерично рассмеялась. Я стала молиться на языках от обиды, прямо стоя в её комнате, думая, что в неё вселился бес, но она смеялась ещё громче. Это была всего лишь никотиновая ломка, и ей было так же тяжело, как и мне. Я своим приездом помешала ей бросить курить: она пошла на балкон и закурила, из-за меня сорвалась. И я тоже сорвалась в тот день — нашла сигареты и вылезла в форточку дымить.

У меня же есть и был всегда один самый страшный недостаток: я верила людям и слишком их идеализировала. Есть в Библии заповедь: «Почитай другого выше себя». Так вот, советую никогда этого не делать — нужно уметь видеть людей насквозь, а не идеализировать. «Всегда во всех сомневайтесь» — стало моим правилом.

Я стояла возле зеркала в маминой комнате и смотрела в него, мама лежала на кровати. Мы в этот момент не были в соре, и причин, почему так мама сказала, я не знала: «Тебя муж будет презирать». Учитывая, что у меня дисморфофобия, то есть я всегда чувствую себя уродиной, даже когда это не так, моё воображение рисует совершенно неправдивую картину о себе. Из-за непонимания ненависти и злобы людей всё это переходит в когнитивный диссонанс с такими мыслями: «Раз ненавидят, может, это со мной что-то не так?» А почему я говорю «ненавидят» — ведь когда людей держишь на расстоянии и не позволяешь переходить личные границы, то они вполне дружелюбные, но стоит только довериться человеку и расслабиться, как видишь всю его внутреннюю мерзоту, всех его демонов. Потому что я очень часто доверяла людям, открывалась и позволяла нарушать свои личные границы, ища в каждом друга.

Позже я узнала, что в принципе «настоящих друзей» как таковых крайне сложно найти — это травматично искать их в мире межвидовой конкуренции. И в тот период времени, когда аутоагрессия зашкаливала, я готова была поверить маме, ведь как можно любить такого гоблина? Можно лишь унижать, презирать и убивать, что в дальнейшем и подтверждала вся моя жизнь. Нет, не то, что я гоблин, а именно то, что гоблины вокруг меня, их тысячи, и найти мужа, который не будет презирать, крайне сложно. И я нашла своё сокровище, алмаз среди навоза, но сколько слёз мне пришлось пролить, сколько боли пережить — в этом дневнике я расскажу.

Внутреннее человеческое уродство хорошо видно в интернете: чувствуя свою безнаказанность, люди смело открывают свою скверну и нечистоту внутренностей. И в реальности я своим светом, своей беззащитностью обличала таких чудовищ: моё существование заставляет их снимать свои лицемерные маски. Ведь в моём присутствии они тоже чувствуют свою безнаказанность, поэтому не боятся показать своё истинное лицо.

Я пошла снова учиться на бухгалтера, потому что, по мнению родителей, это работа с деньгами, а значит — шанс быть хорошо обеспеченной. Но и в этот раз я не прошла тест, хотя я к ним даже не готовилась. Пришла в техникум, мне дали листы с вопросами, и я на них ответила, как смогла. Оценку мне не сказали, а лишь: «Места на бухгалтера уже заняты, есть места на специальность ГМУ. Пойдёшь туда учиться?» Я посоветовалась с родителями, те даже обрадовались такой перспективе, ведь ГМУ — это будущий чиновник, и я поступила учиться на ГМУ.

В этот раз я решила защититься от агрессии христианством, то есть стать «блаженной», лишь бы меня больше не трогали. Всем улыбалась, смотрела на людей самыми чистыми и невинными глазами ребёнка. Я не просчитывала этот ход — это получилось случайно, интуитивно. Раз не могу быть как все, попробую спрятать себя за религию, якобы: «Это не я странная, такой меня сделала церковь». Это было не притворство: я искренне отказалась от агрессии, заставляя себя «любить врагов», и у меня это очень даже получилось.

Я полюбила группу, в которой училась. Насмешки парней воспринимала как неуклюжие заигрывания (этому уже наловчилась в школе), а девушек — как желание стать моими подругами, но невозможность найти ко мне подход. Я внушала себе, что они не злые, они меня любят на самом деле, просто это хорошо скрывают, и вот я заставила себя полюбить их. В этом и заключается мой эротоманный бред — в желании компенсировать недостающую любовь выдуманной. Одна часть меня говорит: «Это ложь, твои фантазии!», а другая: «Но как же приятна сладкая ложь, и поэтому буду в неё верить».

Все знакомились, общались, я всегда стояла одна у стены, наблюдала за всеми. Их первые попытки познакомиться со мной привели к выводу, что не стоит. Но такое моё поведение очень усложняло мне обучение. Я по-прежнему боялась отвечать на парах: когда приходила моя очередь, учащался пульс от страха, мутилось сознание, и голос становился ещё тише и тоньше. Из-за сильного волнения некоторые учителя делали мне исключения, не спрашивали или позволяли не выходить к доске, но это было редко. Чаще я, мучаясь, сознанием уходила в дереализацию, а язык что-то говорил заученное. Желание было только одно — быстрей бы всё это закончилось.

Но проблема была в том, что я курила, и как-то в сознании у людей не состыковывается «курение + блаженная», а этот факт скрыть от одногруппников было крайне сложно. По дороге в техникум я собирала бычки и складывала в спичечный коробок или экономила на проезде. Деньги на проезд туда и обратно и ни копейки лишней давал отец. Родители уже были в курсе, что я токсикоманю, и боялись давать лишние деньги. Идя домой полчаса пешком после пар, у меня появлялась возможность купить дешёвую «Приму» или «Беломор». Курила за общежитием, забором, уходила подальше в лес, чтобы не попадаться на глаза студентам. Иногда в этом же лесу я и застревала, не желая возвращаться в техникум из-за социофобии. И как было приятно делать себе такие поблажки, освобождать себя от лишнего стресса.

В лесу я как обычно одна, наедине с Ним, Ему рассказывала о своих желаниях, переживаниях и пела о любви. Я всё время мыслями была в Нём, Он был мой единственный Друг. Я чувствовала Его присутствие и близость тактильными галлюцинациями. Я ощущала, как Он наблюдает за мной, реагирует ветром, природой, облаками, даже окружающими людьми. Когда проезжала машина, из неё гремела музыка: «За тобой поднимусь в небо, за тобой упаду в пропасть…» — и эту и следующие подобные я мысленно подхватывала и посвящала Ему.

Нас учили в церкви, что Бога за всё надо благодарить, а за страдания тем более: «Наказания Господня, сын мой, не отвергай, и не тяготись обличением Его; ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему». А благодарность, естественно, лучше всего выразить через «славословие». Поэтому чем сложнее жизнь, чем больше испытаний, тем больше должно быть «славы Богу». И я как послушная христианка старалась Ему петь, как бы плохо мне ни было. Не молиться, а именно петь, потому что, как учили в церкви, молитва — это прошение, а просить что-то у Бога эгоистично. Нужно отдавать, а не просить: Бог лучше знает, что нам нужно, и без наших молитв, ведь Он видит наши сердца.

Из-за того, что я боялась подойти что-то спросить, я не могла знать изменившееся расписание пар и кабинетов. Утром приходила на занятия, но кабинет был закрыт, в расписании на стене ничего не изменено, поэтому мне приходилось ходить по этажам, коридорам и искать своих. И если хотя бы встречала одно знакомое лицо, я шла за ним и так разыскивала свою группу. Но чаще бывало, что я никого не находила, поэтому уходила в лес и там ожидала следующей пары, прогуливая занятия. Если слышала приближающиеся голоса, тут же тушила сигарету или прятала её за камнем, пока люди не проходили мимо. Курила в туалете — это, пожалуй, было самое удобное место, где точно никто не увидит.

Я призналась, во время попытки контакта одногруппников со мной, что я верующая. Моё признание предполагало в дальнейшем два варианта развития событий: либо страдать за веру и терпеть травлю за Иисуса, что я и ожидала, либо в лучшем случае стать просто неинтересной для других. Но чего я точно не предполагала — что я тем самым вызову симпатию у студентов. Две девушки передо мной, которые выглядели моложе всех в группе, подруги-отличницы, даже признались, что тоже ходили в церковь, а одна из них сыграла Марию в сценке. «Необычное совпадение», — подумала я. Да и вообще ребята в нашем составе словно были подобраны специально по какому-то принципу: все были разные, но каждый обладал своей чудаковатостью.

Например, был парень-мечтатель: он смотрел на меня на парах и не отводил глаз, даже когда я к нему поворачивалась, но больше знаков внимания не следовало. Облокотится на руку и смотрит так серыми блестящими глазами. Только однажды я услышала, как он сказал: «Она будто балерина», но не придала этому значения, так как думала — мне, возможно, показалось.

Была девушка, на вид ей 25–28 лет, в короткой юбке из чёрной кожи и длинных сапогах, скрывающих колени, крупная на вид, с громким, властным голосом. Кажется, она была старше всех в группе. Она нечасто появлялась на занятиях, поэтому о ней я мало что знаю.

Рядом с мечтателем сидел деревенский парень — маленький, худенький, бедно одетый. Высокий кучерявый блондин Андрей, который позже выбил дверь ногой в туалете, когда я курила, и спалил меня с сигаретой. Для них было необычно видеть такую противоречивую христианку, как, впрочем, и в церкви. Поэтому на стене кто-то оставил надпись, где была указана моя фамилия, и к ней приписано: «Курит!» Большие буквы на стене в коридоре общежития сразу бросались в глаза всем, кто проходил мимо. Но я не стала стирать эту надпись, не понимая, отчего ко мне, серой и невзрачной, столь повышенное внимание. Потом меня нашла какая-то женщина и сказала стирать надпись, но я ответила, что я её не писала и не знаю, кто её тут оставил.

На даче у нас был свет только с весны до конца осени, потом электричество отключали по всему району. Зимой было холодно, и жить на даче не представлялось возможным, так как ни света, ни воды, ни тепла. Домой не пускала мама: просто не открывала дверь, когда я приходила из техникума. Тогда я шла на работу к отцу, и мы вместе с ним возвращались домой. Отцу мама дверь открывала, и я заходила следом. Иногда я звонила упорно в звонок, стояла часами в подъезде. Проходили соседи, спрашивали: «Опять не пускают?» Делала попытки забраться через балкон, если окно на балконе было открыто. Ставила доску и забиралась по нему, потом стучала в окно, чтобы открыли балконную дверь. А бывало, что кидала камушки в окно на кухне, но мама всё равно не слышала.

Появилась привычка, прежде чем идти на работу к отцу, проходить мимо своего балкона на всякий случай. Вдруг мама на балконе курит — тогда её можно было попросить уже напрямую открыть дверь, и она открывала. На вопрос, почему она меня не впускала, отвечала: «Я спала». Возможно, мама и спала под шипящий звук имитации водопада на телефоне-радио, как она привыкла это делать для нейтрализации внешних звуков, и поэтому не слышала, как звоню. Мама спала очень чутко, и любой малейший шум мог её разбудить. Тогда мама, как разъярённая медведица, выходила из комнаты, и доставалось всем, кто попадался под руку.

Так как я хотела кушать, а денег мне на еду не давали и целый день мне приходилось оставаться голодной, я приходила к отцу на работу специально, чтобы поесть. Он угощал булочкой с йогуртом или иногда давал ровно на булочку и йогурт, и я шла в ближайший магазин, покупала и отчитывалась перед папой за каждую копейку. Он следил, чтобы ни копейки лишней я не припрятала на газ или сигареты. И сидела, порой, на базе до вечера, пытаясь спать на скамейке, на чьих-то куртках.

Домой попасть после пар было сложно, но ещё сложнее жить с моими родными. Брат не давал спать музыкой: включал специально её громко, чтобы меня мучить, прятал под мою подушку свои вонючие носки, закидывал мусор мне под кровать, ломал мои вещи, часто несправедливо оскорблял и унижал. Курил прямо в комнате, и от дыма я, задыхаясь, просыпалась. Я пыталась досыпать днём после пар, но из-за братика это сделать было невозможно. Драться с ним я уже не могла, потому что он стал сильнее меня физически. Теперь не получалось успокоить его агрессию, заломив руки и положив на пол: когда он на тебя кидается, приходилось звать на помощь родителей. Папа заходил в комнату и кричал на брата: «Выключи музыку и не кури в комнате!» Он убавлял звук, но стоило мне только уснуть, как он снова включал громко. Другой комнаты жить у меня не было. Тогда я психанула однажды и, взяв одеяло и подушку, с Библией легла на пол на кухне. Так вечерами я проводила на кухне, но было так же неудобно, потому что все ходили кушать и включали свет. У меня не было своего угла в квартире, мне негде было спрятаться от всех, меня изживали всеми способами.

Мама прямым текстом почти каждый день кричала: «Убирайся из дома! Тут всё моё, ты тут ничего не заработала! Хватит мои продукты жрать, моими вещами пользоваться! Не жги свет, ты за него не платишь!» Однажды мама кинула в меня тарелку, та разбилась о дверь, и я ушла в комнату. Отец убирал осколки, а я плакала и молилась, чувствуя себя никому не нужной. Только Он один единственный, Кто никогда меня не оставлял, всегда был рядом и поддерживал тактильными галлюцинациями: поглаживанием по ногам, голове, плечам. Я плакала и мысленно погружалась в Него, а Он отвечал, окутывая меня Собой, словно одеялом, будто в желании спрятать от всех. Часами я проводила в одиночестве, весь мир словно стал чужим: никто не любил, не понимал, никому не было до меня дела.

Отцу надоело, что я постоянно околачиваюсь у него на работе, его товарищи стали задавать лишние вопросы, и он просил меня где-нибудь погулять подальше от базы до вечера. И я гуляла, шатаясь по городу, улицам, дворам.

Позже я решила осенью уехать жить на дачу. Собрав свои вещи: полотенце, шампунь, ручки, тетради, зажигалку, мел, заколку, плойку, Библию. Я была одета в розовую кофту, шерстяную юбку до колен, капронки, чёрные сапожки на платформе, купленные на китайском рынке. Отец дал ключи от железного гаража, где хранились все инструменты для работы на даче. Там прятали и старый электрический камин, которому в то время было больше 17 лет. Я приносила камин в домик из гаража, а наутро, когда отправлялась на занятия, убирала его обратно в гараж, чтобы не украли бомжи, взломав дом в моё отсутствие. Туда же и прятала другие свои вещи, привезённые из дома.

Жила жизнью отшельницы: ни одной души рядом, ни одного близкого человека. Даже соседи под осень, собрав урожай, все съехали с дач. Ни интернета, ни радио, ни плеера с музыкой, ни книг, ни смартфона, ни телефона, ни телевизора, ни какой другой связи с внешним миром — абсолютная изоляция. Район опустел, и ночами горел свет только в моём доме. А я громко пела Богу псалмы и молилась на языках, ходила кругами по комнате и разговаривала с Ним — так спасалась от одиночества, чтобы окончательно не одичать.

Отец приезжал первое время почти каждое утро на дачу на красной «Лаурель» (название запомнила в тот день, когда мы собирались на море семьёй и я смотрела на выпуклые буквы на коврике в машине, подумала: «Красивое название, похожее на имя Ариэль — русалки из мультика»), чтобы меня отвезти в техникум, привозил продукты. Так за целый день я разговаривала только с отцом и только на повышенных тонах, потому что он иначе со мной обычно не общался. Он был зол на меня за то, что я разрушаю своё здоровье, за то, что слабая и не могу себя защитить от мамы, за то, что я странная и вдобавок сектантка, и из-за многих других причин. Поэтому у нас с ним были всегда напряжённые отношения, его разочарование в дочери было несоизмеримо.

Я проснулась от того, что отец выбивает дверь: «Открой, сука!» Я испугалась такой реакции, потому что обычно папа редко матерится, а в этот раз он был сам на себя не похож. Я открыла дверь, и он: «Одевайся быстрее, снова опаздываешь! Больше я тебя возить не буду». Я теперь понимаю, почему папа в тот день был в таком раздражении: его достало постоянно ездить за мной на дачу, из-за меня он сам опаздывал на работу, тратил бензин на дорогу. Он просто устал от всего этого и хотел отчаянно снять с себя бремя заботы.

Таким образом, в техникум я стала ездить на автобусе, а отец раз в три дня заезжал ко мне и привозил продукты: растительное масло, хлеб, чай, куксу (китайскую лапшу быстрого приготовления) — и давал деньги на проезд на три дня. Я либо ходила пешком, экономя на проезде. Приходилось просыпаться очень рано, потому что дорога от дачи до остановки, где останавливалась 16-я маршрутка, была далеко, или просила кондуктора автобуса подвести. Таким образом часть денег мне удавалось сэкономить на сигареты.

В то время я уже не пыхала, старалась не срываться, потому что токсикомания — это такой же грех. Но мир галлюцинаций неудержимо манил, и, когда я проходила мимо киоска, видя газовый баллон на витрине, сложно было удержаться от искушения снова испытать сказочные видения. Того, что приносил папа из продуктов, не хватало, и я перекапывала поле, добирала из земли оставшуюся после сбора картошку. Колола дрова из сломанного дачного забора, так как не знала, где ещё взять доски для растопки печи. За всю осень таким образом я сломала и сожгла весь забор нашей дачи. Он всё равно был сломанный и не стоял, а лежал на земле. Когда же закончились все доски на даче, приходилось искать на других заброшенных участках.

Растапливала печь и на чугунной сковороде жарила картошку. Благо соль и растительное масло всегда были. Воду я набирала в канаве, вырытой возле дороги, ею мылась и в ней стирала. Питьевую воду возила на тележке в металлической фляге на 40 литров. Её полную было не поднять, поэтому без тележки не донести. Воду брала у соседей, которые разрешили пользоваться их колодцем моим родителям. Подъезжая с баками и видя соседей на даче, я должна была попросить набрать у них воды, но из-за страха контакта я поворачивала обратно. Ждала, когда они уедут. Их дача находилась относительно далеко от моей, и донести тяжёлый полный бак я физически не могла, даже с тележкой, поэтому набирала только 20 литров и с трудом, таща его до выхода из их участка, потом с тяжёлыми усилиями старалась поставить на тележку и после довести до дачи. Эту воду я экономила, потому что она доставалась нелегко. К тому же соседи стали возмущаться, почему я беру воду так часто. И чтобы лишний раз не мозолить им глаза, использовала колодезную воду только для питья, а из канавы — для всех остальных нужд. В канаве вода была грязная, жёлтая, и в ней плавали головастики, насекомые и другая живность.

Вера учила, что нужно всегда петь Богу, даже когда занимаешься каким-либо делом: всё должно делаться только для Него и в Нём. Чем бы я ни занималась — готовила или убиралась — я пела Ему каждую минуту или разговаривала с Ним. Наутро вставала, умывалась, закручивала чёлку плойкой, красила мелом вместо пудры лицо, подводила глаза чёрной ручкой, красила губы красной ручкой, одевалась и шла пешком до остановки 16-го маршрута. По дороге, независимо, лил ли дождь или было холодно, я шла и пела. Я боялась, что мои блестящие от любви глаза увидит кто-нибудь, и поэтому на людях прятала их, отворачивалась в сторону.

Я была счастливая в тот период времени, несмотря на трудные обстоятельства моей жизни, потому что я была влюблена в Него и чувствовала Его Любовь. Да и вообще, я не помню в своей жизни реального счастья: все моменты сильной эйфории, которые припоминаются, были лишь погружением в самообман. Видимо, само по себе счастье иллюзорно. При достижении любого материального объекта, сулящего удовольствие, приходит пресыщение и разочарование — об этом буддизм. Буддизм призывает находить счастье внутри себя, а не в окружающих вещах. Натренировать свой мозг так, чтобы всегда пребывать в нирване, то есть научиться вырабатывать самостоятельно эндогенные опиаты и умело использовать свойство своего организма.

Таким образом, нет разницы, от чего ты счастлив: от материальной или внутренней иллюзии, ведь эффект один и тот же. Но внутреннюю иллюзию легче поддерживать: она всегда с тобой, и в любой момент, независимо от обстоятельств, ты можешь вызывать у себя чувства эйфории. Тогда почему же над верующими смеются? Ведь они выработали это свойство быть счастливыми. Они — эндогенные наркоманы и кажутся со стороны дурочками, как и любой другой наркоман: ведь сильное счастье всегда опьяняет и дурманит, делает человека чудаковатым, неадекватным и смешным. Стоит ли их за это осуждать? Кто-то выбирает здравый рассудок, потому что находит в этом свою комфортность, а кто-то стремится затуманить свой мозг, вернуться в блаженное состояние неведения и не пробуждаться. Как маленькие дети, прячутся от страшной реальности и не хотят видеть её монстров.

И я была такой же: годами укрепляла свой панцирь иллюзии, и теперь мой домик достаточно прочный, чтобы при случае опасности в него прятаться. Верующие люди выбирают смыслом жизни именно абсолютное счастье, а не познание мира. И не стоит их осуждать за это: ведь неизвестно, что было бы, если отобрать у них способность к искусственной стимуляции дофаминовых рецепторов — возможно, они бы подсели на другие наркотики, антидепрессанты или покончили с собой. Каждый выживает как может, и если тебе больше повезло и не известно состояние депрессии, то тебе не понять их отчаянных попыток найти абсолютное счастье.

Брат приходил иногда вместо отца повидаться и передать продукты и деньги на проезд, сам немного себе прикарманив на сигареты.

На перемене студенты решили приколоться. Поднесли игрушечный гробик и просили нажать на него. Я отказывалась, пока один из них не уверил, что ничего страшного не произойдёт. Я нажала на гроб, крышка раскрылась, и поднялся эрегированный пенис скелета, который лежал внутри. Вся группа хохотала, а я не могла понять, что тут смешного. Мне показалось, что меня все считают непорочной монахиней, будто я никогда не видела подобных вещей.

На предмете конфликтологии всем раздали тесты на выявление темперамента, мой тест показал преобладание меланхолического типа. Когда же преподавательница объясняла характеристику каждого темперамента, дошло до меланхолика, и кто-то крикнул из группы, указав на меня. Учительница истории, крупная блондинка с правильными чертами лица и грустными глазами, после пар попросила меня остаться. Мы сидели вдвоём в кабинете, и она со мной заговорила: «Ты хорошо отвечаешь письменно, и видно, что не глупая, но устно я вижу, тебе трудно отвечать. Почему, как ты думаешь?» Её попытки выяснить причины ни к чему не привели, и она меня отпустила.

Учитель физики ко мне относился особенно плохо, когда узнал, что я верующая. Но не мог почему-то догадаться, что не вера виной странному поведению, и что скорей я позорю собою церковь, пытаясь ею спастись от агрессии и замаскировать свою асоциальность и неадекватность, и церковь тут совершенно ни при чём. Они обсуждали меня с пожилой женщиной-химиком в коридоре, и та, в свою очередь, тоже меня невзлюбила. «Вот и началось гонение за веру», — думала я, хотя на самом деле это было гонение не за веру, а за особенность психики. И физик, и химичка мне занижали незаслуженно оценку только потому, что я верующая. Требовалось не понимание предмета, а лишь зубрёжка конспектов, что я добросовестно выполняла, как и вся группа. Две девушки-хорошистки, которые сидели на передних партах, стоило им только начать пересказывать выученный конспект, на полуслове преподаватели их останавливали и ставили пятёрки, но когда я делала то же самое, мне ставили тройки. То есть из-за предвзятого отношения мне не давали совершенно никакой возможности и надежды хорошо учиться.

Мало того, физик, мужчина лет пятиидесяти, похожий чем-то на Высоцкого, публично старался унизить и высмеивать меня, делая замечания. К примеру, однажды он вызвал меня к доске: «Ты не можешь понимать моего предмета, поэтому даже не старайся. И что это у тебя на лице, штукатурка?» В группе повисла тишина, всем казалось, что я сейчас расплачусь, но я и не такое выдерживала. Тогда Андрей, который сидел на самых последних рядах, нарушил тишину: «Зачем вы так?!» Впервые в жизни за меня заступился парень, и я готова была в тот момент в него влюбиться. Физик мог бесцеремонно подсесть ко мне рядом или стоять надо мной и гладить по голове во время написания контрольной работы. Его странное ко мне отношение не оставалось незамеченным.

Однажды я пришла на пары в чёрном бархатном платье, было холодно, и я в нём замерзала. Когда шла в техникум по улице, мужчины на меня смотрели. Может, я выглядела нелепо, а может, сексуально — я не знала, отчего столько взглядов. Но именно в тот день мне от физика досталось унижений больше обычного. Я ненавидела его предмет, но боялась прогуливать, потому что списать конспект было не у кого, а он заставлял каждую пару рассказывать конспекты прошлого занятия.

А когда дело дошло до сдачи сессии, он не хотел у меня принимать предмет, ставить зачёт, хотя всем остальным поставил. Он выставил меня за дверь, закрыл кабинет, спросил уже на улице: «Знаешь 10 заповедей? Перечисли». Я ответила, что знаю, и стала перечислять, тогда он раздражённо: «Ничего ты не знаешь!» — и ушёл. Но без зачёта по физике я не смогу перейти в следующий семестр, и потому мне пришлось жаловаться отцу. Отец не мог его выловить, физик в буквальном смысле убегал от отца и не хотел с ним разговаривать. Тогда папе пришлось идти к директору жаловаться. В итоге всё же мы добились, что он принял зачёт: не спрашивая, с раздражением поставил подпись и молча ушёл. Такая вот странная ситуация сложилась у меня с этим преподавателем, и до сих пор непонятная.

В церкви было запрещено читать книги без одобрения пастором, а одобрялась лишь протестантская литература пятидесятников и баптистов. Такие книги ходили по рукам и читались по очереди всеми членами церкви, и одна из них была «Доброе утро, Дух Святой!» Бенни Хинна. Как раз в тот день, когда заданием стало написать о своей любимой книге, я находилась под впечатлением от этой небольшой книжки и писала сочинение, когда та лежала рядом со мной на парте. Я уже не помню, о чём писала, но старалась выразить свои мысли как можно более образно и художественно. После проверки сочинений только одна я из всей группы по литературе получила четвёрку, остальным же за нехватку фантазии поставили тройки. Видимо, учительница литературы была верующей и поэтому мою работу выделила из группы как лучшую, сказав: «Единственное сочинение, которое мне понравилось!» — что всех удивило.

Начались заморозки, и земля уже отвердела. Было сложно теперь выкапывать картошку, заново перекапывая поле. Лопатой разбить ледяную землю почти невозможно. Гремел гром над головой, и я замёрзшими руками била лопатой по земле в попытках добраться до картошки. Я подняла глаза к небу: серые тучи, сверкающая молния над головой — стало страшно и одиноко. Казалось, Бог гневается за что-то на меня, а это значит, что не только все меня бросили, но и Он — Тот, ради кого я ещё продолжаю жить и бороться за своё существование. Поглотило сильное отчаяние.

Я пошла в домик и стала плакать, молиться и каяться. Потом успокоилась и решила что-то сделать с тыквой, которую родители почему-то не забрали с дачи, а оставили лежать на веранде. Готовить тыкву я не умела, поэтому почистила её, порезала, закинула в кастрюлю и залила водой, посолила и отварила. Пожарила лук и смешала с тыквенным пюре, и от сильного голода это блюдо показалось самым вкусным, что я пробовала на свете. Так я доедала тыкву с веранды.

Вечерами читала Библию — это единственная книга, которая мне была интересна, остальные шли на растопку печи. Их специально для этих целей складировали родители, и я не относилась к ним серьёзно, даже не смотрела их содержание. К концу осени выключили электричество, и камин стал бесполезен, дрова для растопки печи и приготовления еды кончились. Стало очень холодно, и я лежала под одеялом, пытаясь согреться. Практически не вставала с кровати. Я заболела, поднялась температура. Лежала в кровати и фантазировала о том сероглазом парне, который на меня смотрел на парах. А что мне оставалось делать парализованной холодом, слабостью и болезнью целый день в кровати? Стремилась коротать время сексуальными фантазиями, потому что уже в этот момент я стала отходить от своей духовности из-за свалившихся неожиданно на меня проблем.

Есть у меня такая защитная реакция — сексуализация страданий: когда становится очень плохо, психика пытается в этом увидеть что-то приятное и перевести это в другую плоскость. Бог наказывает за грехи, потому что любит; если бы не любил — не наказывал. Если Ему нравится наказывать, значит, мне должно нравиться страдать, иначе так можно свихнуться. Но Бог настолько свят, что к Нему нельзя даже мысли допускать о сексуальном желании, поэтому переключаемся на самый ближайший и доступный объект, который проявил, как кажется, ко мне хоть малейший интерес. В следующих главах в моём дневнике будет наглядно и ярко показана вся прелесть такой психической защиты.

Приехал отец на дачу и, видя меня лежащую в постели, голодную и с температурой, сказал: «Одевайся, едем домой!» Таким образом я вернулась домой, но ненадолго. Потому что уже через некоторое время брат снова начал включать музыку громко и мешать спать, мама — кричать, чтобы убиралась из дома. Я однажды не выдержала и, когда брат ушёл, взяла его магнитолу и хотела выбросить в окно, как мама, зайдя в комнату, меня схватила и стала её отбирать. Я пыталась объяснить, что брат меня уже замучил этой музыкой, она же кричала, чтобы не трогала магнитолу и что мне самой нужно убираться из дома. Стала бить, таскать за волосы, я схватила канцелярский нож и поцарапала маму. Мама вцепилась мне зубами в ухо, и я услышала хруст, закричала: «Отпусти меня!» Мама отпустила и ушла на балкон курить. Я со слезами, с трясущимися руками провела по волосам — и клок волос упал на пол. Одела куртку, собрала вещи и выбежала из дома. Из уха лилась кровь всю дорогу, пока я ехала к Вере и смотрела в окно. Вечером за тёмным окном мелькали огни домов, города, фар, я держала кровоточащее ухо рукой, капала кровь на куртку, и весь рукав испачкался. Когда приехала к Вере, кровь почти остановилась. Я ей рассказала о произошедшем и что больше не хочу возвращаться домой, потому что меня родные в прямом смысле изживают из квартиры.

Вера предложила пожить пока у неё, а потом будет видно. Меня поместили в холодный чулан, где стоял диван и коробки. Вера дала тёплое пуховое одеяло, и я чувствовала себя счастливой, потому что пребывала в святом доме самого Бога. Я хотела в туалет, но не могла выйти из чулана, боялась раздражать Веру лишний раз. Хотела также кушать, но сказать об этом стеснялась. А умыться или пройти в ванную совершенно не решалась из-за социофобии. Поэтому я страдала молча, всё терпя и выдерживая, как умела, пока однажды не лопнуло терпение.

Утром Вера давала только один раз мне покушать — одну маленькую курочку и несколько ложек плова. За целый день я ничего больше не ела. А Маша, как говорила Вера, на диете, чтобы похудеть, и такой рацион для них нормальный, потому как они всегда в посте пребывают и в молитве. Хотелось очень есть, и я после пар стала попрошайничать еду в техникуме. Заходила в ближайшую столовую и, притворившись студенткой этого училища, просила дать что-нибудь поесть, якобы нет денег. И несколько раз мне так удалось раздобыть себе бесплатно еду.

Я настолько ощущала себя недостойной Веры, такой святой и доброй женщины, что не хотела её обременять собою, своими проблемами, так как чувствовала, что не очень я желанна в её квартире. Она тяготилась моим присутствием, и я решила больше не возвращаться к ней, а покончить с собой. Таким образом, прожила я у Веры не больше трёх дней. На мне была кожаная осенняя куртка, красный шарф, шерстяная юбка и блузка, заправленная в неё. Блузку я сделала из маминого платья, которое она носила в молодости, отрезав от него длинную юбку. Те самые сапожки на платформе, на которых был сломан замок, и я каждый раз замок затягивала чёрными нитками, чтобы не расстёгивался. Жалела лишь об одном, что вместе со всеми вещами я оставила Библию в чёрном пакете и умирать мне придётся, не попрощавшись с ней. А хотела её прижать к сердцу и прыгнуть с крыши 9-этажа, чтоб даже умирая, с Ним мысленно не расставаться.

Я слезою обращусь, Упаду и разобьюсь, И на голубом сугробе След останется из крови. Если рядом Ты не будешь, То тоску в душе разбудишь. Сердце с золотой иглою Перед Тобою я открою. Огоньки души телесной Окуну в холодной бездне. Бог страдания судьбы вяжет, И клубок сернистый ляжет Там у ног Твоих прекрасных, Развеется нить напрасно…

Специально дождалась вечера, когда уже стало темно, и направилась к девятиэтажке. Я почти уже подходила к ней, навстречу шли два парня в приподнятом настроении, и один из них меня окликнул: «Девушка, можно с вами познакомиться? Почему вы такая грустная? Куда идёте?» Я в тот момент находилась в очень подавленном состоянии, безразличия, и фобия от отчаяния почти пропала: «Умирать иду». Один из них сразу оживился, подумав, что это шутка, но, вглядываясь в моё грустное лицо, понял, что я на полном серьёзе иду умирать. Его выражение лица изменилось: «Как же мы позволим вам умирать? Что случилось, рассказывай». «Из дома выгнали», — тихо сказала я. Один из них, который выглядел моложе и симпатичнее, предложил сначала с ним посидеть на лавочке во дворе и всё рассказать. Я не хотела, потому что решительно была настроена, но он обещал, что потом отпустит, если решить мою проблему иным образом не удастся.

Мы сели на лавочку, и он стал рассказывать о том, что знает, где могут меня приютить и принять и где я смогу пожить. Мне в тот момент было настолько на всё плевать, что я решила: «А что мне терять? Меня всё равно скоро не станет, рисковать нечем. Пойду я в эту квартиру, вдруг и впрямь что-то изменится к лучшему. Умереть я всегда успею. Вдруг случится так, что этому парню я стану нужна. Может, мне Бог его послал как спасителя?» И я согласилась.

Мы пришли в квартиру к женщине лет сорока пяти. За её спиной в комнате пряталась маленькая девочка пяти лет, как позже я узнала, её звали Вика. Женщина Ира была уже подвыпившая, и парни объяснили ей ситуацию. Она согласилась: «Пусть поживёт». Сергей, так звали симпатичного парня, предложил раздеться и пройти в комнату к Вике. Пока я знакомилась с неугомонной и болтливой девочкой Викой, они пили втроем на кухне. Женщина зашла проведать нас и предложила к ним присоединиться, и я ответила, что не пью. Мы с Викой рисовали в альбоме-раскраске. Я ей рассказывала сказку, спрашивала, о чём она мечтает. Она ответила, что мечтает о длинных ресницах. На кухне стали кричать, разгорелся скандал. Вика взяла меня за руку и испуганно потащила в ванную: «Пойдём! Пойдём! Я боюсь!» Я пошла с ней, и мы закрылись в ванной. Я вытащила из своей сумки некоторую косметику, и Вика попросила её накрасить. Тогда я немного накрасила ей губы, а потом себе. Мы сидели так некоторое время в ванной и выжидали, пока ссора утихнет на кухне, потом вышли и спрятались обратно в зале. Самый длинный парень (имени его не помню) зашёл, шатаясь, в зал и улёгся спать на диван. Сергей остался вдвоём с Ирой, и ещё долго о чём-то на кухне спорили. А я легла с Викой на её кровати. Ей со мной было спокойнее, поэтому она и предложила лечь рядом с ней. Я её обняла, и мы уснули.

Наутро мы решили пойти погулять, и Ира под мою ответственность отпустила Вику. На улице было морозно, а у меня ни перчаток, ни шапки, и ноги голые. Вика стала капризничать: «Хочу пить!» — и я не знала, где взять воду, ведь у меня нет денег. Я просила её меня понять, что воду взять нам негде, нужно возвращаться домой, только там можно попить, но Вика не хотела домой. Я сделала попытку найти воду в другом месте, и мы зашли в кафе, где я попросила воды для девочки, но мне отказали. Мы вышли из кафе, а Вика расплакалась. Тогда меня стало всё это ужасно раздражать, и я сказала: «Идём домой, или я одна пойду, а ты тут оставайся!» Вика испугалась, когда я стала от неё удаляться, и побежала за мной.

На второй день Вика просила её не бросать, она ко мне привязалась, а я понимала, что рано или поздно меня выгонят из этой квартиры и долго терпеть не будут. Сергей решил меня покормить и предложил на кухне с ним посидеть, пока варятся пельмени. Я смотрела на стол, боясь поднять глаза, а он пристально вглядывался в моё лицо и улыбался: «У тебя улыбка как у Моны Лизы», — и через минуту добавил: «Надеюсь, ты оставила желание умирать?» Я ответила, что нет. Он наложил пельменей и ушёл в зал.

На третий день утром друг Сергея, когда я спала на диване, улёгся со мной и стал приставать, я стала сопротивляться. Зашёл в зал Сергей, схватил его за шиворот и оттянул от меня, и они жестоко подрались. Я испуганно выбежала в коридор, где его друг с разбитым лицом, пьяный, сидел на полу. Сергей сказал мне: «Мы уходим!» — взяв мою куртку с вешалки. Вика плакала, просила её не оставлять, а пьяный друг Сергея с угрозами матерился. Я оделась, и мы вышли.

Сергей сказал, что у него мать добрая, она поймёт, а я непьющая, скромная, и поэтому меня примут в его семье. Мы пришли на его квартиру, и я села на диван, пока Сергей объяснял на кухне маме и своей сестре, у которой был годовалый ребёнок и муж, всю ситуацию. Маленький ползал по полу, были везде разбросаны игрушки, а я от страха и напряжения боялась сделать лишнее движение. Я в Сергея почти влюбилась, он мне в тот момент казался ангелом, которого мне послал Бог, чтобы спасти от смерти, и была надежда, что у нас с ним что-то получится большее. Его мама заговорила со мной, чтобы узнать подробности, но со мной, как обычно, сложно о чём-то говорить, я отвечала односложно. Мне постелили матрас на полу рядом с батареей, потому что семья большая, а комнат всего две, кроватей больше не было. Семья с ребёнком в одной комнате, а мама с Сергеем и мною в зале. Ночью пришёл Сергей, лёг рядом со мной на полу, положив мне руку на ноги, и так уснул. Утром он ушёл, и я осталась наедине с его семьёй.

Очень хотелось кушать, и голод заставил пойти на кухню, поискать еду. Запах макарон с мясным соусом стоял по всей квартире, я не выдержала и немного съела, потому что попросить боялась. Сестра Сергея увидела, что макарон стало меньше, и спросила, кто ел её макароны. Мне пришлось со стыдом признаться, что я их ела. Тогда она сказала, что надо было попросить, а не так есть их без спроса. Я чувствовала сильный страх, стыд и скованность в этой семье, как и у тёти Веры, ощущала себя лишней, и очень захотелось уйти. Но надо было сказать об этом Сергею: ведь если я уйду, могу его обидеть.

Вечером я дождалась Сергея и на кухне сказала ему, что якобы мне есть где жить, что я уеду на дачу, там есть свет и вода. Я, разумеется, врала: моё желание было одно — закончить то, что начала. Тогда Сергей позвал свою маму и ушёл в зал, и мне пришлось его маме то же самое говорить на её расспросы. Мама сказала: «Я знаю одну бабушку, ты можешь пожить у неё. Она одинокая, её бросили подросшие дети, уехали в другие города. Ей нужна забота: убираться, готовить, ходить в магазин — за это тебе будет предоставлена жилплощадь и еда».

Мы отправились к этой бабушке. Квартира была практически пустой, мало мебели, голые полы без ковров, но просторно. Мне восхитили красивые розовые обои с блёстками, переливающиеся на свету, — видно было, поклеены недавно. Но я так была полна решимости покончить с собой, что, когда ушла мама Сергея, я бабушку убедила, что мне есть где жить, и я поеду на дачу. Бабушка вытащила детские перчатки и тёплые колготки и попрощалась со мной, дала немного денег. Детские перчатки на мои маленькие руки идеально налезли, а капронки разорвались ещё при домогательствах друга Сергея, и мне их пришлось выбросить.

Уже шёл снег, было очень холодно, а я с голыми ногами, в осенней куртке, и единственное, что согревало, — это красный шерстяной шарф. Теперь вот ещё немного спасали бабушкины колготки и перчатки. Я направилась к ближайшему киоску, чтобы купить алкоголь для смелости в совершении суицида. Единственное, на что мне хватило денег, — это на клубничное вино и закуску: детскую зубную пасту, тоже клубничного вкуса.

Тогда ещё не все подъезды закрывались на кодовые двери, и не все чердаки были на замках. Перед этим я проверила несколько 9-этажек, люки которых были закрыты. Единственный вариант с открытым люком удалось найти. Забралась по лестнице и, придерживая рукой тяжёлую крышку люка, постаралась бесшумно забраться на чердак. С чердака вылезла на крышу, с трудом перелезла через кровельное ограждение и, свесив ноги, смотрела вниз. Внизу по дороге ездили машины, изредка ходили люди, и я представляла себе, как моё тело в неестественной позе будет лежать там на снегу. Возможно, приедет скорая или милиция, но спасти не удастся, потому как высоты 9-этажки вполне должно хватить, чтобы разбиться насмерть.

Я не верила в смерть, думая, что и после жизни буду продолжать существовать. Только уже не в этом мире, где я никому не нужна, где ни одной души, кто бы без лицемерия и фальши, без коварного умысла принял бы и искренне полюбил. На холодном зимнем небе сверкали местами звёзды. Открыла вино, из горла стала пить. Вот она, пропасть под моими ногами, и осталось только толкнуть себя вниз — и больше меня не станет. Я обратилась к Богу, незримый взгляд Которого я каждую секунду чувствовала: «Сейчас хоть приди, пожалуйста?» — но чёрное небо молчало равнодушием. Я заплакала и пригубила ещё вина, потом ещё и… очнулась на чердаке от холода, лежащей на доске рядом с тёплой трубой.

Как ни пыталась, не могла вспомнить, как я смогла перелезть через ограждение в таком сильно опьянённом состоянии и не упасть. Ведь даже будучи трезвой, мне с трудом удалось перелезть через неё. И после событий, как я выпила бутылку до конца, память будто отрезана. Мерзли ноги, которые я пыталась согреть красным шарфом. Из вытяжки трубы исходил запах чего-то жареного и вкусного. Женский и мужской голос о чём-то разговаривали на кухне, и слышался шум льющейся воды. Я лежала возле трубы, и мне не хотелось вставать, чувствуя себя разбитой и жалкой. Я лишь хотела домой, в тепло, где было сыто и уютно, но такого дома у меня не было.

Я спустилась в подъезд и привела себя в порядок, накрасилась. Вытащила из сумки зубную пасту — она пахла приятно клубникой, вызывала аппетит, — выдавила её на стену, размазав в виде сердца. Она была красивого нежно-розового цвета. Губной красной помадой я написала графическим шрифтом «Lord» внутри сердца и вокруг сердца создала что-то вроде кружева. Рисунок получился красивым, больше 50 см, и цвета — красный с розовым — хорошо гармонировали. Но я услышала шаги соседей и поспешила вниз. Мимо меня прошла женщина с девочкой. Они поднялись на этаж с моим граффити, и девочка воскликнула: «Смотри, как красиво!» Клубничный запах стоял по всему подъезду.

А я вспомнила, что сегодня воскресенье, и возможно ещё есть шанс встретить Веру в церкви. Водителя 16-го маршрута попросила меня подвести, таким образом доехала до церкви, но на служение уже опоздала. Вера с девочками провела урок и, увидев меня, обняла: «Как же я за тебя волновалась! Ты где была? Мы за тебя молились». Она предложила девочкам поехать ко мне домой и помолиться за мою семью. Я ответила, что мама возможно и не пустит домой, но мы всё равно поехали всей группой: Юля, Маша, Женя, Вера, я. Мама открыла дверь, услышав голос Веры, впустила всех домой и стала жаловаться на меня, описывая меня как аморальную, одержимую бесом блудницу. Я снова, как обычно, морально не способна была защититься из-за социофобии от клеветы, и оставалось только надеяться на благоразумие Веры.

Мы прошли в зал, и девочки, Вера и я встали на колени, мама села на кресло. Все стали молиться. Вера и мама стали молиться, дабы изгнать из меня дух блуда, потому что Вера была уверена, что я провела ночь с какими-то мужчинами и именно этот дух меня гонит на улицу: «Оставь её, дух блуда, во имя Иисуса!» Меня это обидело, ведь именно блуд — это то, с чем я практически справилась, заблокировав в себе всякие сексуальные импульсы. Мне непонятно было, почему они сделали обо мне такие выводы. Блуд — это смертный грех, который даже в мыслях допускать нельзя, а я во весь этот период времени, что отсутствовала, не была в том состоянии, чтобы даже позволить мысль о каком-то блуде. Я лишь хотела быть с Ним и умереть. Позже я стала замечать одну странную закономерность: что чем лучше у меня получается убить в себе всякую сексуальность, тем активнее во мне церковь начинает видеть злого духа блуда.

Когда я пришла домой после служения, мама не открывала дверь, и мне пришлось ехать обратно, потому что идти было некуда. Ко мне подошла женщина из церкви, чтобы поинтересоваться, живу ли я сейчас дома, так как почти все уже знали, что меня выгоняют из дома. Я ответила, что и сейчас домой не пускают, тогда она попросила меня подождать, а сама зашла в пасторскую. Меня пригласили зайти в кабинет, и там был сам пастор — старенький дедушка с трясущимися руками — и несколько женщин. Они меня расспросили, советовали не грешить, помолились и отпустили.

Это случилось днём, когда мама накинулась на меня, повалила на пол и стала душить. Не помню, о чём в тот день ссорились, но я разбила вазу, которая стояла на столе, — то ли упала на неё, то ли специально. Мама душила меня, а я даже не сопротивлялась, только хрипела: «Убей меня». Она схватила за волосы и, протащив по коридору, вышвырнула в подъезд. Я поехала обратно в церковь, и снова ко мне подошла женщина. Я ответила, что из дома выгнали, тогда она пригласила меня с ней сходить к Рае-пророчице.

Мы зашли в очень бедный одноэтажный дом, вокруг которого бегали козы и утки. Вместо ковров лежали на полу тряпки. Дом был ограждён деревянным забором, лаяла собака, и ужасный запах стоял по всему двору. У Раи многодетная семья, и людей в доме было много, особенно детей: все шумели, бегали, кто-то плакал. Рая суетилась в домашних делах и просила подождать. Полчаса я стояла в коридоре, пока меня женщины не пригласили войти. Рая стала молиться и пророчествовать: «Так говорит Господь: за грехи страдаете, кайтесь, и Я отведу гнев Свой от вас! Кайся, дочь моя! Проси прощения у всех, кого обидела! Возвращайся в дом свой и падай на колени перед матерью и проси прощения со слезами, пока Я не прощу тебя!»

На этом пророчество было окончено: мне дал Бог инструкцию, что делать, дабы меня мама пустила домой. Одна из женщин спросила: «Поняла ли ты, что сказал Господь? Так иди и поступай». Я кивнула, одела обувь и поехала домой. Мама через дверь ответила: «Я тебя не пущу!» Я жалобно: «Мамочка, прости меня». Она открыла дверь, и я упала перед ней на колени, захлёбываясь слезами, просила прощения. Мы помирились, и мама мне сказала повесить бельё на балконе. Пока я вешала бельё, мама снова меня несправедливо оскорбляла и унижала. Я терпела, старалась не отвечать, промолчать и не сорваться, но ничего не вышло. Стала защищаться, оправдываться, и вновь от мамы агрессия, и опять я в подъезде. Можно подумать, что именно я не выполнила наставление Бога, я недостаточно искренне покаялась перед мамой, и поэтому у меня не хватило воли, чтобы не отвечать маме на её злые слова. Я виновата в том, что не могла сдержать язык, терпеть и молчать.

Потом я развивала со временем эту способность: когда мама накидывалась с несправедливыми и беспричинными оскорблениями, агрессией и ненавистью, я молилась громко на иных языках, чтобы заглушить её голос. Таким образом я соблюдала заповедь: «Злословящий отца или мать, наказывался смертью (Марк. 7:10; Исх. 21:16)». Мама кричала: «Шлюха, ленивая свинья, крыса», а я старалась не отвечать, а лишь молиться. Нет такой заповеди, дабы родители хоть немного уважали своих детей и не оскорбляли, не выгоняли из дома, не пытались убить. Если сын поднимет на отца или мать руку, его наказывали смертью, а вот родитель (отец) у древних евреев имел полное право убить своего непослушного сына. Если у отца с головой не всё в порядке и он перережет всю свою семью, так как он глава семьи, — правда на его стороне. Консервативное протестантское христианство старается жить по «букве закона», поэтому в прямом смысле библейская «справедливость» была на стороне мамы, а меня защитить было некому.

Отец подрабатывал тем, что варил киоски или решётки на окна, делал соседям двери на заказ. Такая подработка не всегда приносила прибыль: иногда отца обманывали и ничего за это не платили, а иногда платили продуктами. Но папа не отчаивался — в надежде на совесть человека он стремился помогать людям, повторяя, что: «Ты ему поможешь — в следующий раз он тебе». Я однажды вечером пришла к отцу на работу вместе с братом посмотреть, как папа работает после основной работы. Киоск был похож на гараж, внутри всё уютно обделано досками. Когда мы уже пришли, папа попросил нас подождать на улице, и мы гуляли рядом. Потом я видела, как крупный мужчина арабской национальности подошёл к отцу. Они о чём-то поговорили, он ушёл, а отец, закрыв и убрав все инструменты, подмёл пол и закрыл киоск.