Моя маленькая лемиана

Знакомство с Лемом у меня началось со «Сказки о цифровой машине», которая печаталась в очередном номере «Знания-сила», — я прочитал её добросовестно, от начала до конца, исключительно из уважения ко вновь открытому для себя жанру, и это чтение напоминало рассматривание засохших трав в гербарии; сейчас я думаю, мастер к тому времени как писатель начал то ли выдыхаться, то ли откровенно халтурить.

Настоящим же открытием Лема для меня стал «Солярис». Тут уж у меня поползли мурашки по спине, как при чтении «Глегов» Ариадны Громовой, как в одном месте в «Стажёрах» у Стругацких и, кстати, как при чтении «Вия» Гоголя, но это уже, как говорится, из другого жанра. А в следующем году, продолжая открывать для себя Лема, наткнулся на его маленький шедевр — «Существуете ли вы, мистер Джонс?» Со «Звёздных дневников Ийона Тихого» началась лемизация моего сознания, и завершилась она «Формулой Лимфатера»...

Позднее, знакомясь с биографией Лема, я узнал, что мастер дебютировал на литературном поприще самым банальным образом — как поэт, но обстоятельства помогли ему быстро освободиться от этой иллюзии, как столетием ранее обстоятельства помогли Гоголю распрощаться с его «Гансом Кюхельгартеном».

В 1946 году вышла первое прозаическое произведение Лема — повесть «Человек с Марса», в 1951-м  — роман  «Астронавты», принесшие ему мировую известность, а за ними последовало «Магелланово облако». Когда я набрёл на этот роман, ниже которого в своём творчестве Лем самокритично ставил разве что более ранних «Астронавтов», мне показалось, что это пишет совсем другой человек. Я добросовестно вчитывался в «Магелланово облако» — и в конце концов бросил.

Зато прекрасно помню, как торжествовал, когда мне попалось, наконец, «Вторжение с Альдебарана» (во время работы на гуманитарном корпусе МГУ после вступительных экзаменов). Понравились мне также его «Рассказы о пилоте Пирксе», начиная с первого — «Испытание» — где Пиркс ещё курсант и во время занятия думает о том, что в правом кармане у него должны лежать две кроны, а преподаватель с очаровательным прозвищем Ослиная Лужайка возвращает его из приятных грёз в классную комнату. Купил эту книгу на польском, когда решил попрактиковаться в польском языке — в магазине на улице Горького. И ещё не раз возвращался к Пирксу, в том числе, слушая рассказы в записи.

Лем не считал себя скромным человеком — как умный человек он понимал, что это было бы лицемерием. И если уж брался за какую-то тему, то видел её если не в масштабе Вселенной в целом, то по меньшей мере в масштабе всего человечества. Писатель он суховатый. Его не интересуют человеческие характеры (Пиркс не в счёт, в нём Лем с нежностью описал себя). Герои Лема не индивидуальности, а посланцы человечества. Национальностей, скажем, они в принципе лишены, поэтому когда Тарковский в своём фильме по роману «Солярис показал Гибаряна ярко выраженным армянином, поклонникам Лема оставалось только развести руками. Режиссёр извратил саму идею: Лем хотел показать, что в космосе человечество может столкнуться с тем, к чему оно не было подготовлено всей предыдущей историей своего развития, а у Тарковского главное в его фильме — это человек и его дом Земля. Попытка найти общий язык у режиссёра и писателя была. Лем приехал в Советский Союз, они поговорили, Лем обозвал Тарковского дураком и уехал. Фильм он потом, как говорят, толком так и не досмотрел — после первой серии выключил телевизор, клокоча от негодования. А посмотрев потом американскую экранизацию, пробурчал: «Я думал, что самым скверным был «Солярис» Тарковского».

И на этой ноте звёздную тематику Лема закроем.

Вторая тема — кибернетика. К тому времени, когда Лем окреп как писатель, о роботах уже написано было много, одни законы роботехники чего стоят, поэтому Лем объявил эту тему скучной и обратился к вычислительным машинам; они появляются у него в «Формуле Лимфатера», потом в «Воспоминаниях Ийона Тихого»; сказал ли Лем здесь новое слово, не знаю, но рассказы из первого сборника произвели на меня сильное, формирующее личность впечатление (см. «Лемизация сознания»), а вот от второй книги зевотой сводило скулы.

Когда в мастере умер беллетрист, он взялся за эссеистику и на новом поприще также не раз испытывал своего преданного читателя на прочность. Попробовал себя в философии, в футурологии — она в 1960-х годах как раз вошла в моду. В 1968 году на русский язык был переведён и опубликован его объёмистый трактат «Сумма технологии». Мнения почитателей разделились. Одни огорчились — мэтр уходит из мира научной фантастики (как, например, Ариадна Громова), другие, напротив, увидели в новой книге Лема мощное философское начало (как, например, муж Ариадны Григорьевны, в соавторстве с которым она написала свою «Вселенную за углом»).

Я пытался читать эту книгу в Университете — и не одолел, бросил. Многословие убивало всякий интерес, а высказываемые мысли представлялись крошечным кусочком мяса, плавающим в океане бульона. Пару лет назад я предпринял вторую попытку — и снова «Сумма» уложила меня на лопатки. Иногда многословие действительно оправдано. Возьмём, например, Толстого, Фейхтвангера — это плотный текст. Но «Сумма технологии» — это не тот случай. Здесь бы я процитировал Витгенштейна: всё, что можно сказать, должно быть сказано ясно, а о том, чего нельзя сказать ясно, следует молчать. Мне «Сумма технологии» напоминает египетскую пирамиду, которая поражает своими размерами… и своей бесполезностью. Впрочем, готов признать, что дело во мне. И с удовольствием отмечу несомненную удачу Лема на философском фронте — книгу «Философия случайности»; читал, правда, только одну главу из этой книги, «Код культуры» — она была перепечатана в журнале «Вопросы философии»; словам в ней, правда, не тесно, но и мыслям просторно.

Что касается так называемого продолжения «Ийона Тихого», его «Воспоминаний», то это, по-моему, чистое надувательство. Возьмём «Осмотр на месте». В главном герое ничего не осталось от прежнего Ийона Тихого. Это самозванец, присвоивший себе имя славного звездопроходца. Он искусно маскируется под настоящего Ийона Тихого, да и то только в первой главе. Во время полёта на Энтеропию самозванец превращается в простого передатчика информации, а по прибытии отступает на задний план и как будто даже вовсе исчезает. Дальше следует политическая сатира на современный Восток и Запад, которая хорошо смотрится на фоне звёзд и не требует персонажей.

Закон беллетристики: чтобы хорошо писать, требуется не столько образование, сколько животное начало, и если молодого человека не обуревают страсти, беллетриста из него не выйдет. С годами повышается мастерство, а животное слабеет, тогда беллетристы благоразумно мигрируют в эссеистику, однако Лем упорно продолжал изображать из себя беллетриста...

Попробовал он себя и в детективном жанре. Я тоже пробовал его читать. Ничего, можно. Помню роман «Насморк», читал его в журнале «Знамя» в пионерлагере «Волга»; был тихий час пионеры спали, а я, удобно расположившись на речном причале, от которого отходил катер на Дубну, загорал, читал и наслаждался свободой. Дошёл до слов «Продолжение в следующем номере», а его-то, следующего номера, у меня и не было, так что я так и не знаю, чем там дело кончилось — а так ничего, держит в напряжении, читать можно.

А теперь о личных впечатлениях. Осенью 1969 года мэтр приезжал в СССР* и нанёс визит к нам на физфак. Свалился, можно сказать, как снег на голову: перед последней лекцией какой-то человек, отодвинув лектора, с волнением объявил, что через два часа здесь же, в Центральной физической аудитории состоится встреча с Лемом…

Публики в ЦФА набилось полный стадион. Лема представил профессор Брагинский, в то время доцент (он же его и привёл): «Пан Станислав — всемирно известный писатель-фантаст, футуролог, интеллектуал — впрочем, вы и сами его прекрасно знаете по его произведениям...» (не ручаюсь, что сказано было в точности так).

Я сидел на галёрке, смотрел на  великого человека сверху вниз и чувствовал себя неловко. Пан Станислав оказался не из тех людей, для которых оболочка — это главное. Природа не одарила его ни величественным корпусом греческого героя, ни горделивой осанкой властителя дум, ни вдохновенным лицом гения, а интеллектуалом его делали разве что линзы очков с большим количеством диоптрий, под которыми его глаза казались ещё более выпуклыми, чем они были на самом деле. Ничего великого в этом человеке в глаза не бросалось, а скованностью движений, особенно сверху, он напоминал краба... —  сюжет повести «Маска», похоже, это часть его биографии. 

Между тем Брагинский, не заставляя слушателей долго ждать, передал микрофон высокому гостю, а тот сходу объявил, что речь по этому случаю не готовил и держать её не будет, так что задавайте вопросы — но! Кроме трёх: что такое сепульки, что такое сепулькарии и что такое сепулькации. Восторг аудитории, грохот аплодисментов, контакт со слушателями установлен… 

Когда встреча закончилась, и пришло время приводить мысли в порядок, я с удивлением обнаружил, что ничего интересного не услышал. Лем от той встречи также остался не в восторге и потом в интервью кому-то поведал, что был в МГУ, встречался со студентами физфака, и они ему задавали глупые вопросы.

Лем, конечно, человек колючий, высокомерный, но в данном случае он прав. Ну что может ответить серьёзный человек, интеллектуал, на такой, скажем, вопрос: верите ли Вы в летающие тарелки? В наше же оправдание, могу за всех сказать, что после трёх пар, да ещё на пустой желудок, мысли приходят исключительно пустые...

Хотя один дельный вопрос всё-таки прозвучал: «Что вы чувствовали, когда смотрели по телевизору высадку американских астронавтов на Луну?» Ответ Лем был примерно таков — воспроизвожу, по прошествии 50 лет, исключительно по смыслу: «Всё выглядело чересчур обыденно, и было ощущение нереальности происходящего».


P. S. В следующем году 100 лет со дня рождения мастера. Время идёт незаметно...


* Тогда же, кстати, в первый и последний раз Лем встречался с Тарковским — тот приступал к съёмкам «Соляриса».


Рецензии