Гнорин

(ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ И ЛЮБВИ)




Павел уже протянул было руку к стопке папок, громоздившихся на столе, и собирался взять очередную, но передумал. Нет, пора обедать. Устал.

Он сгрёб папки со стола в сейф, закрыл его на ключ и вышел из кабинета. Дверь  запер на ключ.

Часовой отдал ему честь.

Обедать он приписан к столовой, которая практически в двух шагах, нужно лишь завернуть за угол.

В зале полно народу, у всех обеденный перерыв.

– Павел Андреевич, проходите сюда, здесь свободно.

Молодая бойкая официантка Нюра давно положила глаз на Пашу. А что  – парень видный – высокий, стройный, синеглазый. А главное – всегда улыбается. Такого упускать нельзя, особенно в  наше трудное время. Женихов после войны, революции, гражданской – сильно поубавилось. Сколько калек, инвалидов, больных. А тут – парень хоть куда. Две руки, две ноги. Открытое лицо. Да ещё при должности. Нет, нельзя такого упускать.

Нюра уже несёт Павлу Андреевичу обед на подносе.

– У нас сегодня даже мясо…

– Мясо?

– Ну, какое там мясо? Так, тефтели.

И вдруг ни с того ни с сего Нюра обернулась и взвилась, как ошпаренная:

– А ты сядь, гадина, я тебе сказала. Сейчас милиция придёт, разберутся с тобой!

Павел Андреевич повёл взглядом в ту сторону, куда Нюра расточала свой гнев и ничего не понял. За соседним столиком сидела девчушка лет эдак пятнадцати, не более. Исподлобья она со страхом глядела на возвышавшуюся над ней пышущую гневом Нюру. Перед девчушкой стояла нетронутая тарелка с едой.

– В чём дело, Нюра?

Нюра, ещё бушуя яростью, обернулась:

– Да вот, Павел Андреевич, полюбуйтесь – здесь же ясно написано: «Категорически запрещается выносить еду, напитки и посуду из помещения столовой!»

Нюра кивнула головой в сторону, где на стене действительно висел плакат, устанавливающий подобное ограничение. Нюра не унималась:

– Я как увидела, что она хочет еду с собой унести, сказала ей по-человечески: нельзя! Так она, стерва, всё-таки попыталась у меня за спиной утащить тарелку. А я потом буду расплачиваться за посуду из своего кармана. Погладите на неё: малолетка, а такая наглая. Ничего,  милицию уже вызвали, они сейчас быстро разберутся.

Павел отвернулся и принялся обедать, а Нюра, пригасив свой праведный гнев, решила продолжить обихаживать кавалера:

– Павел Андреевич, а хотите я вам ещё тефтелей принесу?

Тот покачал головой.

– А компот? Давайте принесу.

Павел даже не успел открыть рот, как Нюра спешно улетела за перегородку, отделявшую зал для посетителей от кухни. Он, конечно, понимал, что его всячески пытаются оплести, но не знал, как из этих силков высвободиться. Зачем ему ещё один компот? Но Нюра старается изо всех сил, старается каждый день… Павел у неё на особом довольствии. При мысли, что он состоит на довольствии у Нюры, он невольно улыбнулся.

Вдруг он услышал за спиной едва различимый звук – толи завывание, толи поскуливание. Он обернулся. Девчушка, захваченная Нюрой, склонившись к тарелке, тихо плакала. Пашу поразило, что слёзы, стекавшие по её щекам, капали прямо в тарелку с едой. Ему стало жалко этого затравленного зверёныша.

– Почему ты не хочешь здесь обедать? Зачем еду уносить?

Девчушка подняла на Павла заплаканные глаза. Бог мой, что это были за глаза! Они лучились каким-то внутренним светом – огромные, испуганные глаза, в глубине которых отсвечивали осколки солнца. Дрожащим голосом, всё время оборачиваясь назад, словно опасаясь, что вот-вот выскочит страшная Нюрка, девчушка доверчиво прошептала:

– Это не мне… это бабушке…

– А почему она сюда не зайдёт поесть?

– Она болеет…

– Но посуда-то столовская…

Девчушка вспыхнула:

– Я её верну. Тотчас, как бабушка поест, сейчас же прибегу назад. Я ей сказала, я чужого никогда не беру

Если до этого слезы у девчушки катились тихо и покорно, то теперь они хлынули потоком.

Павлу стало нестерпимо жалко эту несчастную девчушку. Она походила на маленького птенца с намокшими от дождя опущенными крыльями. Сжавшись, она озиралась вокруг с таким страхом, что глядеть на это было выше человеческих сил. Но больше всего Павла поразило как она, опустив голову, быстро прикусила нижнюю губу, как это делают обиженные маленькие дети. Смотреть на это без улыбки было невозможно.

Но тут из-за загородки как фурия вылетела Нюра с компотом. Увидев, что Павел обернулся и беседует с девчушкой, которую она бдительно задержала, Нюрка взвилась:

– Вы на неё не обращайте внимания, Павел Андреевич, она на жалость давит. Знаю я таких. Мерзавка!

Но тотчас, полуобернувшись к входной двери, Нюрка резко сменила тон  и расплылась в улыбке:

– А вот и милиция прибыла! Заждались мы вас, товарищ участковый!

Последние слова были адресованы моложавого вида парню, облачённому в милицейскую форму.

– Что тут у вас товарищи?

Старший лейтенант устало и недоброжелательно оглядел Нюру и плачущую девчушку.

– Да вот, товарищ милиционер, поймали воровку!

Девчушка моментально вспыхнула и бросила умоляющий взгляд на Павла. Он был единственный человек, который пожалел её в этой ситуации. Поэтому и взгляд её метнулся к Павлу, хотя судьба её теперь зависела вовсе не от него, а от Нюрки и молодого усталого милиционера. Странно, мольба о помощи, тут даже и сомнения нет, была обращена к тому, кто перебросился с ней едва ли десятком слов. Но судьбу не выбирают.

Павел не выдержал. Он встал, обошёл стол и, легко кивнув старшему лейтенанту, отозвал его в сторону. Они отошли на пару шагов и о чём-то недолго говорили вполголоса.

Нюра, держа в руках добавочный компот, изо всех сил пыталась вслушаться в долетавшие голоса, но разобрать ничего не могла.

Старший лейтенант, которого освободили от очередной проблемы, отдал Павлу честь, повернулся и пошёл вон. Нюрка вся взвихрилась:

– А арестовать? Куда же вы, товарищ милиционер?

Но Павел властно пресёк Нюркино возмущение. Повернувшись к ней, он тихо сказал:

– Значит так, Нюра, девушку эту я забираю с собой. Тарелку она тебе завтра принесёт, а не принесёт, так я за неё заплачу. Понятно?

Потом, повернувшись к девчушке, бросил:

– Бери тарелку и пошли.

Он не стал ждать, не спеша развернулся и вышел из столовой. Уже в дверях он услышал возмущённые Нюркины причитания, но за порогом они мгновенно стихли. У девчушки, еле-еле поспевавшей за ним, с тарелкой, которую она успела накрыть салфеткой, он на ходу спросил:

– А звать-то тебя как?

– Наташа.

– А живёшь где?

– Подьяческая, дом три.

– Так это рядом?

– Да.

Они шли скорым шагом, Павлу нужно было успеть до конца обеденного перерыва. Но тут он услышал за спиной:

– Скажите, пожалуйста, а вы меня арестовали?

Павел обернулся и увидел устремлённые на него лучистые глаза. В них не было прежнего страха, было удивление, произошедшим чудом, и ещё… Ещё, какая-то затаённая надежда. Ну да, надежда на этого высокого красивого человека, который так самоотверженно вырвал Наташу из Нюркиных когтей. Какой он смелый, он Нюрки совсем не боится! Ни капельки! По разумению Наташи Павел совершил подвиг сродни геройству Ильи Муромца или Алёши Поповича.

– Арестовал? Да куда уж мне? Тебя вон даже милиция отказалась арестовывать!

Павел не мог смотреть на семенящую радом девчушку без смеха.

– Скажите, пожалуйста, а что вы милиционеру сказали?

Павел остановился:

– Наташа, меня зовут Павел Андреевич. Понятно?

Девчушка смутилась:

– Ой, извините, пожалуйста.

Она снова молча засеменила рядом, но потом любопытство всё же взяло верх.

– Павел Андреевич, извините пожалуйста, а что вы милиционеру сказали?

Павел, не сбавляя шага, улыбнулся:

– Правду.

На лице у Наташи выскочило удивление:

– Какую правду?

– Как какую? Самую что ни на есть правдивую. Я сказал, что ты несёшь поесть больной бабушке. Ведь так?

Наташа закивала головой, а потом снова не выдержала:

– А он что сказал? Он разрешил?

Павел, скрывая, что его разбирает от смеха, серьёзно ответил:

– Милиционер сказал: раз больной бабушке, пусть несёт. А вы, Павел Андреевич, проследите.

– А откуда он знает, как вас зовут?

– Ну, так я ему сказал, что меня Павлом Андреевичем именуют.

Девчушке явно хотелось спросить ещё, но Павел отвечал так ясно и просто, что спрашивать-то было нечего. Девчушка семенила молча. Однако надо сказать, что пояснения Павла только ещё больше укрепили уверенность Наташи во всесилии её спутника. Ну, надо же, всего два слова сказал милиционеру, а тот всё понял, Наташу не арестовал, а велел нести еду бабушке.

Они свернули на Подьяческую и подошли к дому номер три. Павел пропустил Наташу вперёд и сказал:

– Ну, веди.

Стали подниматься по лестнице.

– А родители твои где?

– Умерли.

– Так ты, значит, с бабушкой живёшь?

– Да, она меня к себе забрала.

Поднялись на второй этаж. Наташа стала перед дверью и, держа в одной руке тарелку, другой попыталась достать из кармана ключ.

– Давай, тарелку подержу.

Наташа бросила на него быстрый взгляд, глаза их встретились. Павел обалдел: там, в самой глубине Наташиных глаз он точно увидел какой-то отсвет, будто где-то далеко горели тысячи солнц, мириадами рассыпались искры. Никогда в своей жизни Павел такого не видал.

Видимо Наташа сильно волновалась и очень торопилась: ключ никак не хотел поворачиваться в замке.

– Ну-ка, дай-ка…

Замок покорно щёлкнул. Это ещё раз укрепило убеждённость Наташи, что её спутник – Павел Андреевич – может всё.

С лестницы они шагнули в тускло освещённый коридор с множеством дверей. Вдоль стен почти до самого потолка громоздился всякий скарб – сундуки, чемоданы, коробки, корзины. Чего только здесь не было – одна общая коммунальная кладовка.

Наташа повернула налево и толкнула ближайшую к входу дверь. Павел с тарелкой в руках последовал за ней. Они попали в большую полутёмную комнату.

– Наташенька, куда ты пропала? Я тебя зову, зову…

Павел понял, что голос доносится из глубины комнаты, в самом углу белела простынями кровать. Наташа, привычная к обстановке, легко заскользила по комнате в темноте, а Павел так и остался стоять при входе с тарелкой в руках.

– Павел Андреевич, проходите, пожалуйста.

Из угла донёсся взволнованный голос:

– Наташа, ты не одна? Кто там?

Наташа бросилась в угол комнаты:

– Бабуленька, это Павел Андреевич! Он меня спас, меня собирались арестовать за то, что я тебе хотела еду отнести... Ему дяденька милиционер поручил…

В ответ из угла раздался стон.

– Наташенька, деточка моя…

Осмотревшись в полутьме, Павел заметил, что посреди комнаты стоит стол. Он осторожно поставил на стол тарелку с едой и нерешительно бросил:

– Ну, я, пожалуй, пойду…

Из угла комнаты по-прежнему раздавался тихий стон и всхлипывания, испуганная Наташа суетилась около кровати.

Павел немного потоптался и, понимая, что он здесь лишний, двинулся к выходу. Он вышел в коридор и повернул к входной двери, но поскольку открыть её можно было только ключом, он в растерянности остановился. Тут он услышал за спиной быстрые  шаги и Наташин голос:

– Подождите, Павел Андреевич, я сейчас вам открою…


Он обернулся и вновь, как тогда в столовой, увидел перед собой не девочку-подростка, а птенца с намокшими опущенными крыльями. Сердце у него сжалось: в глазах у Наташи был написан страх и мольба о помощи.

Павла всего передёрнуло:

– Наташа, нужен врач…

– Я знаю…

Наташа осеклась и, опустив глаза, тихо скороговоркой прошептала:

– За визит надо платить…

Павел поморщился:

– Наташа, что за глупости? Нужно позвать врача! Сейчас же, слышишь?

– Он не пойдёт… Я его боюсь…

Павел поинтересовался:

– Далеко он живёт?

Наташа подняла на него глаза, в них искрой метнулась надежда:

– Карл Иванович живёт в нашем доме, на третьем этаже. Только он не пойдёт…

Павел скомандовал:

– Пошли!

Вместе они поднялись этажом выше. На одной из дверей красовалась медная табличка:
________________________
Докторъ медицины
Карлъ Ивановичъ Тимротъ
Прiёмъ больныхъ на дому
________________________

Позвонили. Дверь открыла средних лет дама в белом чепце и белом же переднике. Недовольно оглядев визитёров, она строго осведомилась:

– Вы по записи?

– Нет.

– Без записи Карл Иванович никого не принимает.

Дверь уже была готова захлопнуться чуть ли не перед самым их носом, но Павел властным жестом ухватился за ручку двери и резко потянул её на себя:

– Эй, любезная, минуточку! Со мной нельзя так обращаться! Я по срочному делу к доктору. А ну-ка, проводите меня!

Павел обернулся к Наташе:

– Подожди-ка, я сейчас.

Голос его стал властным, он решительно шагнул внутрь.

Наташа осталась ждать на лестнице. Прошло не более четверти часа, как дверь отворилась, и к великому изумлению Наташи в дверях появился доктор Тимрот.

Вне всякого сомнения, доктор был очень недоволен тем, что его побеспокоили самым бесцеремонным образом. По крайней мере, лысина на его голове и примостившееся на носу пенсне поблёскивали весьма недоброжелательно. Росточка доктор был небольшого, почти вровень с Наташей, что, однако, не мешало ему держаться весьма высокомерно по отношению к незнакомцу, который вынудил его, вопреки установленному порядку, отправиться  с визитом к пациенту. Павел, словно ведущий доктора под конвоем, следовал за ним. Наташа пошла впереди, показывая дорогу.

Пока доктор осматривал бабушку, Наташа шёпотом успела сообщить Павлу, как она дважды пыталась зазвать Карла Ивановича, но ей неизменно отвечали, что приём у него платный и за визит к больному нужно заплатить вперёд. Наташа хотела продать старинную бабушкину брошку, но бабушка категорически запретила.

Наташа, рассказывая об этих перипетиях, вся раскраснелась от возмущения, и Павел невольно исподтишка любовался этим маленьким, едва оперившимся птенцом, который так старательно бился за справедливость, за близкого человека, и вообще против чёрствости и бездушия. А любоваться было чем: вот этим неудержимым детским убеждением в том, что справедливость и доброта побеждают всё и вся.

Осмотрев больную, доктор Тимрот отозвал Павла в сторону и стал о чём-то шептаться с ним. Наташа изо всех сил вслушивалась в их переговоры, но они говорили тихо и до неё долетали лишь отдельные обрывки фраз.

«Крайняя степень истощения…», «Требуется покой, усиленное питание и витамины…», «Если не принять решительные меры, не исключён летальный исход…».

Наташе особенно понравился этот «летальный исход» – звучало загадочно и таинственно. Надо бы не забыть узнать у Павла Андреевича, что такое летальный исход.

После этого доктор выписал какой-то рецепт и отрекомендовал обязательно давать больной дважды в день натощак пить некую микстуру.

Потом до Наташи донёсся голос Павла:

– Доктор, сколько мы вам должны?

Доктор слегка замялся, прокашлялся и с видом оскорблённой невинности пробормотал:


– Обычно за визит я беру 15 червонцев, но поскольку эта сумма для вас, видимо, обременительна, я готов…

Павел не дал ему закончить. Он достал бумажник, вынул оттуда несколько банкнот и протянул их доктору. Что это были за купюры, Наташа разглядеть не смогла, ибо Карл Иванович ловко подхватил их отработанным жестом и тихо буркнул:

– Благодарствуйте.

А Павел вдруг как-то уж больно доверительно положил руку на плечо ошалевшего доктора и, заглянув ему в глаза, прошептал:

– Любезный Карл Иванович, вы меня очень обяжете, если заглянете завтра и послезавтра проведать больную. Ведь так?

Тут произошло нечто, как показалось Наташе, сверхъестественное. Доктор вдруг толи присел, толи поклонился и самым любезным голосом отозвался:

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я обязательно проведаю Веру Игнатьевну и завтра, и послезавтра и сколько будет нужно.

Павел удовлетворённо кивнул головой, и обернулся к Наташе:

– Наташа, проводи доктора.

Карл Иванович и Наташа вышли в коридор. Уже оказавшись на лестнице, доктор вдруг обернулся и конфузливо попенял Наташе:

– Что ж вы не сказали, барышня, что у вас такие покровители? Неудобно как-то получилось… Я завтра вас навещу…

Назавтра Карл Иванович и вправду явился проведать болящую. Он достал деревянный стетоскоп, внимательно прослушал сердце и лёгкие, всё выспросил и, покачав головой, коротко бросил:

– Надо укреплять организм. Хорошо бы вам куриного бульона… Ну, да я попрошу Марту, она вам принесёт.

Потом он дал Наташе какие-то пилюли и рассказал, как их надо принимать. В довершение чуда он достал из своего саквояжа небольшой холщовый мешочек и протянул его Наташе:

– Это чай, но не простой, какой вы обычно пьёте, а лечебный. Насыпьте столовую ложку в кружку, заварите кипятком и дайте настояться минут 15. Будете давать его  Вере Игнатьевне утром и вечером, полную чашку.

Наташу поразило, сколь приветлив и внимателен оказался доктор в этот раз. Кто бы мог сказать, что ещё вчера Карл Иванович был надменен и неприступен так, что к нему страшно было подступиться. А тут…

Но чудеса, как известно, раз начавшись, могут длиться неостановимо: ближе к вечеру пришёл Павел Андреевич. Он принёс множество всякой еды: гречневую крупу, белые сухари, муку, две банки консервов. А потом достал из вещмешка около дюжины свежих, удивительно пахнущих яблок. Наташа видела такие яблоки только на картинке в какой-то из детских книжек. Сами яблоки были зеленовато-жёлтые, но на каждом красовался ярко розовый бок, словно румянец на щеке.

Наташа ахнула:

– Какая красота! Павел Андреевич, откуда у вас такие чудесные яблоки?

Павел хмыкнул:

– Да вот, шёл я мимо Летнего сада, смотрю – волшебная яблоня стоит, а на ней наливные яблочки висят. Яблоня мне и говорит: «Павел Андреевич, захватите моих яблочек для Наташи и её бабушки. Яблоки у меня сладкие, кого хочешь на ноги поставят».

Наташа надула губы:

– Зачем вы так, Павел Андреевич, я же уже взрослая совсем. Я знаю, что волшебные яблони бывают только в сказках. Да и в парках у нас яблони не растут… Что же вы со мной, как с маленькой…

Обида её была нешуточной, и Павел это понял.

– Наташа, как вас по отчеству кличут?

– Дмитриевна…

– Ну, так вот, Наталья Дмитриевна, вы меня извините, я думал, что вы ещё меленькая, а теперь и сам вижу, что вы уже совсем взрослая барышня. Простите, больше не стану говорить с вами как с маленькой. Прощаете меня?

Наташа вся зарделась и поторопилась заверить, что прощает Павла Андреевича без всяких обид. Она поспешила доложить Павлу Андреевичу о сегодняшнем визите доктора и о том, каким любезным он оказался нынче. Павел отозвался:

– Ну, главное вовремя человеку всё объяснить, чтобы он понял…

Смысл этой фразы Наташе был ясен не до конца, а тем более скрытый за ней подтекст. Но до подтекста эта совсем уже взрослая барышня ещё не доросла.
 
На следующий день случилось вот что. Вскоре после полудня в дверь их квартиры позвонили, и Наташа побежала открывать дверь. На пороге стояла та самая неприступная дама, которая не хотела пускать Павла Андреевича в квартиру доктора Тимрота.

– Где пациентка? – строго осведомилась она.

– Какая пациентка? – не поняла Наташа.

– Как какая? Та самая, которую Карл Иванович пользует. Он наказал мне накормить её бульоном. Проводите меня, голубушка.

Это самое обращение «голубушка» больше всего поразило Наташу. Она повела визитёршу в их с бабушкой комнату. Там гостья с порога заявила:

– Вы Вера Игнатьевна? А меня зовут Марта, меня прислал к вам Карл Иванович. Доктор наказал накормить вас бульоном.

Несмотря на активные протесты бабушки, Марта уселась на край кровати и сама из ложки напоила её бульоном, приговаривая:

– И не спорьте, Карл Иванович велел. Давайте, давайте, это очень полезно, это силы восстанавливает.

Потом измерила бабушке температуру и удалилась восвояси.

А вот с Павлом Андреевичем вышел казус. Когда он ближе к вечеру явился проведать Наташу и Веру Игнатьевну, то обнаружил, что все принесённые им накануне продукты демонстративно выставлены на край стола. Там же лежали и принесённые им яблоки. Наташа, сильно конфузясь, объяснила:

– Бабушка велела всё вам вернуть. У нас нет денег, чтобы заплатить вам за эту провизию.

Поскольку Наташа от неловкости опустила глаза, она не могла видеть, как Павел чуть не подавился от смеха:

– Наталья Дмитриевна, отчего вы решили, что я с вас деньги возьму за эту ерунду.

– Ерунду? – Наташа на мгновенье опешила.

– Конечно, все это мелочи! Это продукты из моего пайка, мне паёк выдают, а он мне не нужен. И потом, я принёс это вам в подарок, а за подарки денег не берут.

Наташа немного растерялась, однако с недетской твёрдостью заявила:

– Павел Андреевич, мы с бабушкой вам очень признательны, но мы не можем принимать таких дорогих подарков… Мы знаем, что всё это очень дорого стоит…

Павел парировал:

– Наташа, всё это пустяки. Карл Иванович сказал, что вашей бабушке нужно хорошо питаться, а у меня эти продукты всё равно лишние. Я же от чистого сердца, не станете же вы меня обижать…

Наташа было заколебалась, но тут вдруг из глубины комнаты требовательно прозвучало:

– Наташа, продукты надо непременно вернуть, мы такими подарками не можем одалживаться, детка.

Наташа смущённо улыбнулась и кивнула в сторону кровати:

– Вот видите, Павел Андреевич, бабушка не велит…

Павел с минуту неуверенно потоптался на месте, а потом вдруг решительно придвинул себе стул и присел к столу.

– Бабушку нужно слушаться! – изрёк он назидательно. Потом вздохнул и отчеканил:

– Но меня обижать тоже нехорошо. Так что вы от моего подарка, пожалуйста, не отказывайтесь, я вас прошу.

Он улыбнулся столь открыто и добросердечно, что Наташе стало очень неловко. Видно было, что она растерялась и не знает, как поступить. Но тут вдруг вновь раздался голос Веры Игнатьевны:

– Голубчик, вы Наташу не смущайте. Нам действительно неудобно принимать такие подарки от чужого человека.

Но Павел будто только этого и ждал. Он откликнулся мгновенно:
 
– Если вам очень хочется меня обидеть…

Он притворно надул губы. Бедняжка Наташа метнулась к бабушке:

– Бабуленька, Павел Андреевич сейчас обидится и больше к нам не придёт…

В голосе её прозвучал такой неподдельный детский страх, что бабушка оторопела:

– Деточка, никогда не злоупотребляй чужой добротой. А вы, голубчик, поймите, нам очень неудобно, что вы от себя отрываете…

Но Павел не дал ей закончить:

– Да пустое это, ничего я от себя не отрываю. Нельзя отталкивать человека, который хочет вам помочь только оттого, что он вам мало знаком. Не по-людски это…

Теперь черед растеряться пришёл для Веры Игнатьевны:

– Павел Андреевич, нам ведь нечем отплатить вам за вашу доброту…

Павел парировал:

– Да почём вы знаете, может и я к вам за помощью приду…

Наташа радостно откликнулась:

– Конечно, Павел Андреевич, мы поможем…

Только бабушка сокрушённо вздохнула:

– Ой, сиротинушка ты моя, да чем же ты поможешь? Что мы с тобой можем-то…

Павел откликнулся:

– Да как знать…

На том и порешили.

В тот момент ни он сам, ни Вера Игнатьевна, ни Наташа, конечно и представить себе не могли, что случай отплатить Павлу Андреевичу представится очень скоро.

А вышло так.

Недели через две, когда Вера Игнатьевна почти оправилась от болезни, явился Павел, принёс каких-то очень вкусных пряников и запросто заявил:

– Давайте чай пить.

Вера Игнатьевна всплеснула руками:

– Ой, Павел Андреевич, да что же это вы в самом деле? Вы не просто благодетель, а наш ангел-хранитель.

Павел ухмыльнулся:

– Никаких ангелов не существует, есть лишь люди – плохие, хорошие, разные… Вот только зачастую трудно распознать – кто какой.

Наташа тотчас скороговоркой откликнулась:

– Нет, хорошего человека сразу видно. Вот вы – очень хороший человек!

Павел повёл плечом:

– Да вы ведь, Наташа, меня совсем не знаете…

Но Наташа улыбнулась так, что лицо её буквально засветилась. Раскачиваясь из стороны в сторону, Наташа чуть ли не пропела:

– Нет, знаю! Нет, знаю! Нет, знаю!

Вера Игнатьевна снисходительно покачала головой:

– Какой же ты ещё ребёнок, Наташка!

Наташа вспыхнула:

– И совсем не ребёнок…

Лицо её залилось краской, она вся напряглась и исподлобья метнула взгляд на Павла Андреевича: слышит ли он, что её называют ребёнком. Павел, конечно, слышал,  и глядел в её сторону очень насмешливо и, как показалось Наташе, озорно. От этого Наташа ещё больше смутилась. Опустив глаза, она с обидой бросила:

– А вот Павел Андреевич говорит, что я уже совсем взрослая…

Мгновенно уловив девичью обиду, оба они – и Павел, и Вера Игнатьевна – дружно рассмеялись. Наташа совсем стушевалась.

Стараясь придать своему голосу как можно больше серьёзности, Павел постарался прийти ей на помощь:

– Нет, Вера Игнатьевна, тут и сомнения нет, Наталья Дмитриевна совсем уже взрослая. Кто же станет спорить? Это же сразу видно.

Хотя голос его и был нарочито серьёзен, утаить насмешку было практически невозможно.

На это со смехом откликнулась бабушка:

– Ну, раз ты такая взрослая, то напои нас чаем.

Наташа убежала на кухню за чайником, а Вера Игнатьевна, мгновенно посерьёзнев, успела шепнуть Павлу:

– Я её солнечным лучиком называю… Мне бы только успеть её на ноги поставить, пока не помру…

За чаем, среди прочего, зашёл разговор о докторе Тимроте.

– Типичный немец, – сказала бабушка, – Марту свою гоняет, как фельдфебель.

– Да почём вы знаете, что он немец? – удивился Павел.

– Так ведь он никакой не Иванович, а Иоганович. Мы с ним по-немецки говорили.

Павел удивлённо вскинул брови:

– Вы знаете немецкий язык?

Вера Игнатьевна улыбнулась:

– Я свободно говорю по-немецки, Павел Андреевич. Я преподавала немецкий в гимназии. Впрочем, как и французский. Ну, немного знаю польский, а ещё немного английский и финский. Но английский для меня чужой, а вот немецкий для меня как родной. Я до революции жила несколько лет в Германии, в Веймаре. Меня там часто за немку принимали, да и доктор Тимрот тоже сперва решил, что я немка.

Павел Андреевич просто остолбенел:

– Не может быть!

Бабушка расхохоталась:

– Чего не может быть? Простите, я никак в толк не возьму, чему вы удивляетесь?

Павел смутился:

– Как чему? Вас же мне сама судьба послала. Я два года изучал немецкий, но свободно говорить так и не научился, всё время сбиваюсь. Мне сказали, что мне надо «развязать язык», а для этого нужно постоянно с кем-то беседовать по-немецки, кто хорошо владеет языком. Вера Игнатьевна, могу ли я вас попросить…

Павел осёкся, а Вера Игнатьевна вместо ответа обратилась к нему по-немецки:

– Herr Paul, verstehen Sie, wenn man mit ihnen Deutsch spricht? [Герр Пауль, понимаете ли вы, когда с вами говорят по-немецки?]

Павел Андреевич растерянно улыбнулся и не очень уверенно отозвался:

– Ja, ich verstehe, was Sie sagen, aber ich spreche selbst schlecht… [Да, я понимаю, что вы говорите. А вот сам говорю плохо…]

Он очень засмущался и виновато оглянулся на Наташу, но та бросилась его ободрить:

– Herr Paul, Sie sprechen sehr gut Deutsch! [Герр Пауль, вы очень хорошо говорите по-немецки!]

Тут Павел сконфузился окончательно:

– Ой, Наташа, вы тоже говорите по-немецки, да так красиво, а я вот совсем плохо…

Но Наташа выпалила скороговоркой:

– Что вы, Павел Андреевич, у вас тоже обязательно получится, вот увидите!

Смутившись своей порывистости, Наташа оглянулась на бабушку, словно ища у неё поддержки и одновременно ожидая её ответа на просьбу Павла Андреевича о помощи.

Вера Игнатьевна перехватила этот взгляд и снисходительно улыбнулась:

– Видите, Павел Андреевич, как вы очаровали всю нашу семью. Даже Наташа готова вам помогать, ну а про меня и говорить нечего – я в вашем распоряжении.

 * * *

С тех пор повелось: Павел каждое воскресенье приходил к 10 часам на занятия к Вере Игнатьевне. Наташа опрометью бежала открывать дверь. Павел, стоя в дверях, церемонно раскланивался и произносил неизменное:

– Guten Tag, Fr;ulein Natascha! [Здравствуйте, Фройляйн Наташа!]

А Наташа, ухватившись за полы платья, делала книксен, и, вся раскрасневшись от волнения, отвечала ему в тон:

– Guten Tag, Herr Paul!  Kommen Sie bitte herein, die Gro;mutter wartet auf Sie.[Здравствуйте, герр Пауль. Проходите, пожалуйста, бабушка вас ждёт.]

Павел никогда не приходил с пустыми руками, он обязательно приносил с собой что-нибудь съестное, а по зиме обязательно нёс керосин или дрова.

Сняв полушубок, Павел столь же церемонно раскланивался с бабушкой:

– Guten Tag, Vera Ignatjewna! Wie geht es Ihnen gesundheitlich? [Здравствуйте, Вера Игнатьевна. Как ваше здоровье?]

– Danke, lieber Herr Paul, mit Gottes Hilfe. [Благодарю, любезный герр Пауль, с Божьей помощью.]

Затем они садились за стол, и Павел Андреевич пересказывал прочитанную им книгу. Эти книги давала ему на прочтение Вера Игнатьевна. Сперва это были сказки братьев Гримм и стихи Вильгельма Буша. Однако вскоре их сменили Гёте, Шиллер, Гейне, Гофман, Клейст и прочие.

Пересказывая прочитанное, Павел Андреевич старался изо всех сил. Поначалу Вере Игнатьевне приходилось часто его поправлять, но он довольно быстро выправился и стал бегло «шпрехать», как он сам выражался.

Затем Вера Игнатьевна и Павел Андреевич читали немецкую газету, специально принесённую Павлом Андреевичем для этих целей. Вера Игнатьевна настояла на этом, ибо считала, что Павел Андреевич должен освоить современную немецкую лексику и фразеологию.

Но самое замечательное в этих уроках было то, как к ним относилась Наташа. Она загодя, ещё в пятницу и субботу, старалась навести в их с бабушкой комнате порядок и всё прибрать к приходу Павла Андреевича. Она мыла пол, протирала пыль, стирала занавески и вообще носилась, как угорелая. Ещё с пятницы она утюжила своё платье и вешала его на пялку, но не в шкаф, а поверх него, чтобы оно не помялось.

За час до прихода Павла Андреевича она переоблачалась в платье и садилась ждать его прихода. Вера Игнатьевна смотрела на эти приготовления снисходительно и только посмеивалась:

– А ну как герр Пауль не придёт или опоздает?

Но Наташа понимала, что бабушка её дразнит, и посему только отмахивалась:

– Да ты же сама говорила, что немцы никогда не опаздывают…

– Ну, так Пауль же не настоящий немец, а наш –  доморощенный.

Но Наташе палец  рот не клади:

– Как же, ведь ты же сама говорила, что у него прекрасный саксонский акцент, и что он – педант и мог бы служить в армии Фридриха Великого?

Вера Игнатьевна нехотя отбивалась:

– Да ну тебя, спорщица. Только уж ты нам сегодня не мешай, пожалуйста.

Но это предупреждение было бесполезным: как только начинался урок, Наташа садилась поодаль и наблюдала за ходом занятий как зритель, отвоевавший литерные места в партере на самую громкую премьеру сезона. Она боялась пропустить хоть одно слово, и потому сидела, чуть подавшись вперёд. Когда Павел Андреевич сбивался или делал какую-то ошибку, Наташа мучительно кривилась и пыталась без звука, одними губами, подсказать нужное слово или правильное произношение. Павел чаще всего поправлялся сам или его поправляла Вера Игнатьевна, но стоило им замешкаться, как Наташа приходила на помощь. Она начинала вполголоса подсказывать Павлу Андреевичу, что всегда очень сердило Веру Игнатьевну:

– Наташа, ты нам мешаешь. Павел Андреевич сам, без твоих подсказок справится. Займись-ка своими делами, пожалуйста.

Наташа вся съёживалась, и какое-то время добросовестно терпела, но потом вновь бросалась на помощь. С особым рвением она старалась в те минуты, когда дело доходило до чтения газеты или пересказа её содержания. Казалось, что Наташа знает всю газету наизусть. А дело обстояло как раз таким образом: принесённую Павлом Андреевичем газету она многократно проштудировала в отсутствие Павла Андреевича и, наконец, выучила её назубок. Вера Игнатьевна и Павел Андреевич смеялись по этому поводу:

– Наш специальный корреспондент сообщает из Мюнхена…

Начинался общий смех и звонче всех заливался сам специальный корреспондент. А затем наступал Наташин звёздный час: где-то около полудня Вера Игнатьевна поднималась со стула и произносила коронную фразу:

– Meine Herrschaften, glauben Sie nicht, dass es Zeit ist, zu Mittag zu essen? [Господа, вы не думаете, что пришло время пообедать?]

Это был сигнал, которого Наташа ждала с замиранием сердца: она тотчас бросалась накрывать на стол. Первоначально Павел Андреевич смущённо отказывался принимать участие в трапезе, мотивируя это тем, что ему неудобно объедать Веру Игнатьевну и Наташу. Но его отнекивания не принимались во внимание.

– Павел Андреевич, разносолов у нас нет, но вы уж не побрезгуйте, – неизменно увещевала его Вера Игнатьевна, – вы же нас постоянно съестным обеспечиваете.

Кстати говоря, ссылаясь на это обстоятельство, Вера Игнатьевна поначалу наотрез отказалась брать с Павла Андреевича плату за уроки.

– Нет, Павел Андреевич, денег с вас я не возьму, это дело решённое.

Но Павел настоял, и Вера Игнатьевна вынуждена была, в конце концов, уступить, ибо жили они с Наташей более, чем стеснённо.

Соответственно и обед, в котором Павлу приходилось принимать участие, был скромным, хотя Вера Игнатьевна и особенно Наташа старались изобрести что-нибудь приличное.

Но самое главное, что по уговору за столом продолжали говорить по-немецки, и тут уж Наташа принимала участие в общей беседе на законных основаниях.

Сперва она немного смущалась, но постепенно вошла во вкус.

– Herr Paul, reichen Sie mir bitte Salz! [Герр Пауль, передайте соль, пожалуйста.]

Соль ей не нужна была абсолютно, но возможность на равных участвовать в общем разговоре словно толкала её в спину.

– Essen Sie Pasta gern, Herr Paul? [Любите ли вы макароны, герр Пауль?]

– Fr;ulein Natascha, ich esse Paste gern. Sie kochen perfekt Pasta. Ich w;rde noch zwei Teller essen, aber ich bin schon satt. [Фройляйн Наташа, я просто обожаю макароны. Вы прекрасно готовите макароны. Я съел бы ещё две тарелки, но уже сыт.]

* * *

Так продолжалось почти всю зиму до тех пор, пока однажды в конце февраля Павел Андреевич не заявил вдруг, что занятия придётся прекратить:

– Я уезжаю, – выдохнул он обречённо.

Видно было, что ему очень не хочется прекращать уроки, которые дали такие замечательные всходы, но обстоятельства очевидно складывались помимо его воли.

Наташа, которая в это утро, ничего не подозревая, отчаянно радовалась первому весеннему солнцу, проглянувшему сквозь плотную пелену серых набрякших туч, ползущих над городом, словно какой-то нескончаемый чешуйчатый гад, мгновенно погасла и упавшим голосом отозвалась:

– Уезжаете? Куда?

Она, видимо, полагала, что уроки немецкого языка, которые доставляли ей такое удовольствие, будут продолжаться бесконечно.

Павел Андреевич откликнулся почти обречённо:

– Уезжаю надолго, может быть на полгода или больше, это от меня не зависит. А вот куда…

Он осёкся, посмотрел на Наташу и смущённо улыбнулся:

– А вот куда, фроляйн Наташа, извините, сказать не могу, не положено.

До отъезда он ещё дважды зашёл к Вере Игнатьевне и Наташе, принёс кучу продуктов, керосин, спички и, конфузясь, обронил с горечью:

– Писем оттуда, где я буду, отправлять нельзя, так что мы расстаёмся надолго.

Видно было, что он хотел сказать ещё что-то, но не решился.

Наташа вся поникла и готова была расплакаться:

– Павел Андреевич, возвращайтесь скорее, мы будем вас ждать.

Павла тронула та искренность, с которой эти слова были произнесены, не говоря уже о вложенном в них смысле. И он ответил:

– Я постараюсь!

* * *

Павел вернулся в Ленинград только в самом конце сентября. Осунувшийся, уставший, он два дня отсыпался, а на третий не выдержал и бросился на Малую Подьяческую. Он не думал о том, куда идёт, ноги сами несли его, словно именно им принадлежало право выбирать. Нет, это чушь, никакого выбора не было.

Дверь открыла соседка.

– Я к Вере Игнатьевне… Можно?

Соседка недоверчиво оглядела его с ног до головы и фыркнула:

– К Игнатьевне? Так она ж померла… Вы что – не знаете?

У Павла упало сердце:

– Умерла? Когда же?

Соседка скривила кислую мину:

– Когда? Нешто я помню… Да уж месяца три али больше…

Павел еле выдавил из себя:

– А Наташа?

– Наташа! – громко крикнула соседка, обернувшись назад, – иди сюда, тут тебя спрашивают.

Не удовлетворившись этим, она постучала в дверь той комнаты, в которой жили Вера Игнатьевна и Наташа.

– Наташа, оглохла что ль, тут тебя какой-то мужчина спрашивает.

Она обернулась к Павлу Андреевичу и нехотя бросила:

– Да вы проходите, раз пришли, она дома, только всё убивается по бабушке, плачет целыми днями.

Павел толкнул дверь и вошёл в комнату:

– Можно?

Наташа лежала на кровати, укрывшись одеялом. При появлении Павла она подняла голову с подушки и, словно ничего не видя, уставилась на Павла.

– Наташа, здравствуйте. Это я – Павел Андреевич, вы меня помните?

Наташа села на кровати и смотрела на него, не мигая. Он подошёл к кровати и присел рядом с Наташей. Она смотрела на него, словно не понимая, что вообще происходит. Вдруг из глаз её брызнули слёзы и она, повернувшись к Павлу Андреевичу, уткнулась ему в плечо и зарыдала навзрыд.

Она словно хотела выплеснуть и выплакать всё своё горе, а Павел растерялся и лишь как-то неловко попытался погладить её по голове.

– Наташа, не надо… – прошептал он ей на самое ухо.

Наташа, всё ещё всхлипывая, встала, и, не оборачиваясь, обронила тоже почему-то шёпотом:

– Простите, Павел Андреевич, я сейчас… – и вышла из комнаты.

Вернулась она вскорости, уже без слёз, с полотенцем в руках. Видно было, что она смыла слёзы водой.

– Павел Андреевич, извините меня, пожалуйста, я вас уже не ждала, вот от неожиданности и расплакалась.

Павел не мог поверить своим глазам: уезжая полгода назад, он оставил девчушку, подростка, а сейчас перед ним стояла молодая женщина – стройная, миловидная и уже совсем взрослая. Это превращение поразило его.

Что же в Наташе изменилось? На этот вопрос Павел, пожалуй, и не ответил бы. Те же светло-пепельные волосы, струившиеся свободной волной, те же лучистые глаза с блуждающими в них отблесками солнца, та же стройная, ладная фигура, те же быстрые красивые руки, невольно выдававшие порывистый характер. Всё вроде бы то же самое, что было в Наташе-ребёнке.

Вот только теперь это был уже не ребёнок, а женщина. Пусть совсем юная, но всё-таки женщина. Метаморфоза эта настолько поразила Павла, что он глядел на Наташу во все глаза, а это, в конце концов, её смутило:


– Простите, Павел Андреевич, я не смогла сдержаться. Мне без бабушки так тяжело… А вас я совсем не ждала, я думала, что мы уже никогда не увидимся.

Павел растерянно пожал плечами:

– Да почему ж не увидимся?

– Ну, мне так почудилось… Вы уехали, а мне почему-то показалось, что вы уехали навсегда. Я ждала, ждала… А потом бабушка простудилась и умерла. Я совсем одна осталась… А вас все не было и не было. Я решила, что вы и не вспомните о нас…

Она смутилась, осеклась и поправилась:

– Обо мне…

Но произнеся это, она смутилась ещё больше и машинально опустилась на стул, но тут же опомнилась и вскочила:

– Ой, извините, я вам даже присесть не предложила. Простите…

Они сели и несколько минут сидели молча, не зная с чего начать разговор. Первой начала Наташа:

– Без бабушки трудно…

Наташа опустила глаза. Павел, видя эту полную растерянность, не выдержал:

– Наташа, а на что вы живёте?

Наташа слабо улыбнулась:

– Ну, пока бабушка была жива, она давала уроки. Мы как-то перебивались, а сейчас…

Она смущённо бросила взгляд на Павла, как бы решая, нужно ли посвящать его в детали, но потом опустила голову и тихо прошептала:

– Я книги продаю…

Павел опешил:

– Какие книги?

– Из папиной библиотеки.

Наташа кивнула на стопку книг, лежавших перед ней на столе:

– Вот, хочу продать… Первое посмертное издание собраний сочинений Гоголя, 1857 год, Пантелеймон Александрович Кулиш… Это издание ещё при жизни Гоголя собирались выпустить. Гоголь хотел кое-что добавить, но цензура сильно придиралась. Тогда он сказал: «Пусть всё будет как в первом издании», ну, это которое было в 1842 году… Уже набрали четыре тома, но Гоголь вдруг умер, и печатать перестали. Потом племянник Гоголя в 1855 году добился выхода четырёх томов, а спустя год ещё два тома выпустили…

Наташа взяла в руки верхнюю книгу из лежавшей перед ней стопки и бережно погладила её, словно это была не книга, а живое существо.

– Это большая редкость… Папа так дорожил этим изданием… Мы читали с ним вместе или он мне читал…

Наташа улыбнулась:

– «Вечера на хуторе близ Диканьки»… Знаете, Павел Андреевич, я до сих пор папин голос слышу, как он мне эту книжку читал…

Павел протянул руку, и Наташа подала ему один из томов. Павел повертел его в руках, а потом открыл и вздрогнул от неожиданности: с фронтисписа прямо ему в глаза  глядел Николай Васильевич Гоголь и улыбался. Да, это был тот редчайший портрет Гоголя, написанный по просьбе самого писателя Фёдором Антоновичем Моллером, на котором Гоголь улыбается.

А Наташа в это время сокрушённо вздохнула:

– Это редкое издание, марокеновый переплёт, тонированная головка, шёлковое ляссе… Только я думаю, что много денег я за него не выручу… Кто это оценит?

Тут Павел не выдержал:

– Наташа, раз он вам так дорог, продавать Гоголя не надо. Найдём выход…

Он решительно поднялся:

– Завтра, в одиннадцать я за вами зайду, пойдём на службу определяться…

Наташа опешила:

– На службу?

Павел кивнул:

– Да, на службу. Ну, не сидеть же вам без дела…

Наташа встрепенулась:

– Да куда же на службу, кто меня возьмёт, я ничего не умею…

Павел улыбнулся и загадочно произнёс:

– А вот завтра и увидите.

На следующий день Павел Андреевич зашёл за Наташей, и они поехали на трамвае сперва по Сенной, а потом по Невскому.

Наташа во всю дорогу с удивлением глядела то за окно, то на улыбающегося Павла. На трамвае ездить ей почти не приходилось, и поэтому она, широко раскрыв глаза, глядела на проплывающий за окном город. Но ещё интереснее было с Павлом Андреевичем, ибо он всё время поглядывал на Наташу с озорной улыбкой.

– Павел Андреевич, а куда мы едем?

Тот отмахнулся:

– Сейчас увидите.

Они доехали до Литейного, вышли из трамвая, прошли квартала полтора и завернули в переулок недалеко от Владимирского собора. Конечным пунктом их путешествия оказалось старинное трёхэтажное здание, с лепниной, балконами и высокими окнами. Они поднялись по ступенькам, и Наташа увидела, что на доме красуется табличка:
____________________
Наркомпрос СССР
Библиотека имени
А.М. Горького
____________________

Павел потянул на себя входную дверь и пропустил Наташу вперёд. Вместе они поднялись на второй этаж, прошли по длинному тёмному коридору и оказались перед дверью с надписью:
____________________
Директор
Библиотеки имени
А.М. Горького
____________________

Павел Андреевич постучал, а потом тихонько толкнул дверь:

– Елизавета Тимофеевна, можно к вам?

Им навстречу поднялась небольшого роста полная седая дама, облачённая в строгий серый костюм. Волосы у неё были зачёсаны назад, и уложены каким-то уж больно прихотливым образом, а на блузке красовалась старинная камея. Короче, вся она была такая изысканная и опрятная, будто собиралась на дипломатический раут. Но главное, что сразу же бросилось Наташе в глаза, это улыбка, с которой директор библиотеки встретила гостей. Про эту улыбку можно сказать, что она была бесконечно доброй, такая улыбка покоряет сразу, без всяких слов.

– Здравствуйте, голубчик Павел Андреевич! Что же вы к нам носа не кажете?

– Да я уезжал по делам, вот только третий день как в Ленинград вернулся… И, видите, сразу к вам…

Павел кивнул в сторону Наташи:

– Зато привёл вам нового сотрудника, вот знакомьтесь…

Директор библиотеки ласково поглядела на Наташу и протянула ей руку:

– Елизавета Тимофеевна, а вас как звать-величать?

Наташа пожала протянутую руку:

– Наташа.

Директор библиотеки, оглядев Наташу с ног до головы, одобрительно покивала головой, а потом лукаво улыбнулась:

– Книги любите?

Наташа оторопела:

– А разве можно книги не любить? Меня с детства приучили – дом без книг, всё равно, что человек без души… Я читаю запоем… Если книга интересная, могу и ночь напролёт читать…

Елизавета Тимофеевна, слушая Наташину тираду, слегка приподняла брови, будто не ожидала, что юная девушка может рассуждать так здраво, а потом вдруг спросила:

– А что вы сейчас читаете?

Наташа замялась:

– Сейчас? Вот Ибсена недавно читала, а сейчас Гоголя почти всего перечитываю. Мне папа ещё в детстве Гоголя читал, но тогда ощущения совсем другие были, меня больше сюжет занимал… А теперь… Вот, вчера «Тараса Бульбу» читала… В детстве я навзрыд плакала… А сейчас… Знаете, я удивляюсь какой у Гоголя язык… Такое ощущение, будто всё, что он описывает, у тебя на глазах происходит, словно ты там присутствуешь, и можешь остановить Тараса, когда он убивает Андрея… Ведь грех какой, а обоих жалко, и не знаю кого больше…

Тут Наташа, смутившись своей откровенности, остановилась, а Елизавета Тимофеевна, повернувшись к Павлу и хитро прищурившись, осведомилась:

– И не жалко вам такой клад отдавать?

Павел Андреевич парировал:

– Ну, Елизавета Тимофеевна, долг платежом красен, сочтёмся.

Оба дружно засмеялись, а Наташа от смущения стала почти пунцовой.

* * *

С этого дня началась Наташина служба в библиотеке. Наташа старалась изо всех сил, приходила на работу первой, а уходила последней. Елизавета Тимофеевна, узнав, что Наташа сирота, отнеслась к ней не просто по-отечески, но стала её всячески опекать. Она поручила Наташу заботам двух пожилых дам, которые давно уже работали в библиотеке, и те усердно учили Наташу всем премудростям библиотечного дела. Но самое забавное, что, несмотря на разницу в возрасте, обе сослуживицы стали вскоре Наташиными подружками. Было, однако, и ещё одно существенное обстоятельство: книги Наташе разрешили брать на дом, и она с восторгом читала то, чего не было в её домашней библиотеке.

* * *

Через месяц с небольшим Наташе впервые выдали жалование. Оно было скромным, однако по понятиям девушки, в первый раз получившей плату за свой труд, и по меркам их с бабушкой более чем убогого бюджета, деньги выдали баснословные. Наташа с удивлением и восторгом долго рассматривала полученные купюры, несколько раз их пересчитала, а потом аккуратно завернула в платок.

Как только закончился рабочий день, она, словно на крыльях, полетела в магазин «Гастроном», что близь угла Садовой и Вознесенского проспекта. Ей хотелось устроить праздник по случаю первого в ее жизни жалования. Поэтому она, не особенно задумываясь, выложила чуть не треть полученной суммы и накупила колбасы, сыра, печенья, мармелада, орехов. Но главным лакомством были сардельки, которые она решила сварить в томатном соусе. Вот будет пир!

По дороге в магазин и уже возвращаясь домой она только и думала о том, как было бы хорошо, увидеться с Павлом Андреевичем. Ни его адреса, ни телефона у Наташи, естественно не было, поэтому она вся предалась рассуждениям о том, каким образом можно пригласить в гости своего благодетеля, и рассказать ему, как он здорово всё устроил и как это замечательно –  получать жалование. Рассуждая сама с собой на эту тему, Наташа так увлеклась, что чуть не сбила этого самого Павла Андреевича с ног. Он в этот момент выходил из парадного, в котором Наташа жила. Оба они от неожиданности растерялись:

– Ой, Павел Андреевич! – радостно пискнула Наташа.

Тот просто расплылся в улыбке:

– А я вот пришёл вас проведать, а мне сказали, что Наташа ещё со службы не вернулась. Где же вы в такую пору ходите?

Наташа готова была танцевать и подпрыгивать:

– Павел Андреевич, мне сегодня жалование выдали!

– Ну, поздравляю… – Павел увидел, что глаза у Наташи просто сияют.

–  Пойдёмте, мы будем сейчас пировать. Я сардельки купила!

Павел нерешительно потоптался на месте и покачал головой:

– Да нет, Наташа, наверно уже поздно… Вам отдыхать нужно…

Лицо у Наташи вытянулось:

– Нет, Павел Андреевич, я прошу вас… Я сегодня весь день думала, как вас в гости пригласить… Ведь это вы меня на службу определили…

Павел словно бы боролся сам с собой:

– Ну, зачем вам лишние хлопоты?

Но Наташа чуть не подскочила на месте:

– Павел Андреевич, миленький, ну я вас очень прошу… Ведь у меня сегодня праздник, а на праздник зовут самых…

Она хотела сказать «самых близких людей», но осеклась.

Павел покорился.

Они поднялись в квартиру Наташи, и она как угорелая заметалась между своей комнатой и кухней, собирая на стол. Павел взялся нарезать сыр и хлеб.

Угощение удалось на славу.

Присаживаясь за стол, Павел раздумчиво обронил с улыбкой:

– Вообще-то, за первое жалование надо бы по рюмочке пригубить...

У Наташи от огорчения вытянулось лицо:

– Ой, Павел Андреевич, а я и не подумала… Какая же я глупая! Простите…

Павел не смог сдержать улыбки:

– Да что вы, Наташа, я так – просто пошутил… Не принимайте мои слова всерьёз… Это вы меня должны извинить за мою неудачную шутку…

Он на секунду замолчал, а потом со смехом развёл руками:

– Да и откуда же вы могли знать, что я сегодня заявлюсь вас проведать?

Наташа бросила на него быстрый взгляд:

– Нет, я чувствовала, что мы сегодня увидимся… Мне очень хотелось, чтобы мы сегодня свиделись…

Она засмущалась своей откровенности и опустила глаза. Потом не спеша встала, подошла к буфету и, отворив его, извлекла из него какую-то бутылку тёмного стекла с такой же стеклянной пробкой.

Нерешительно полуобернувшись, она объявила:

– Сливянка… Бабушка мне от простуды давала… Только она очень крепкая…

Наташа застыла, словно смущаясь предлагать Павлу Андреевичу такую ерунду, как домашняя сливянка.

Но Павел решил прийти ей на помощь:

– Сливянка? Так это ж замечательно! Первое жалование как раз сливянкой обычно обмывают.

Наташа недоверчиво повела плечом:

– Вы шутите?

Павел встал, подошёл к Наташе, взял у неё из рук бутылку и спросил:

– А из чего пить будем?

Наташа хихикнула:

– Бабушка мне в столовую ложку наливала…

Павел невозмутимо парировал:

– Ну, что ж, хозяйка, давайте ложки, будем лечиться…

Но Наташа достала из серванта две маленькие рюмки, точнее рюмочки, совсем крошечные, из которых обычно пьют ликёр.

– Извините, Павел Андреевич, других нет. Может, я к соседям сбегаю?

Но Павел покачал головой:

– Нет, будем из ваших напёрстков пить…

Выпили по рюмке, потом ещё, потом снова. Сливянка оказалась коварной.

– А что, – с видом явного удовлетворения шмыгнул носом Павел, – я не прочь каждый день так лечиться!

– Не получится, – с горечью отозвалась Наташа, – эту настойку бабушка делала, а я рецепта не знаю.

От сливянки Наташа раскраснелась, щёки её полыхнули багрянцем, а в глазах загорелись тысячи маленьких огоньков. Так обычно тёплой августовской ночью где-нибудь на юге вспыхивает в тёмном небе облако неведомых звёзд, открывая дорогу в вечность.

– Наташа, – прошептал Павел изумлённо, – какие же у вас глаза…

Наташа смутилась, она вообще не знала, как себя вести и, стараясь не смотреть на Павла, всё время отводила глаза. Движения её стали порывистыми: она то клала руки пред собой, то прятала их под стол, то пыталась что-то переставлять на столе, то порывалась встать, но тотчас вновь опускалась на стул. Потом всё же вскочила, стала собирать посуду, чтобы унести её на кухню, но Павел вдруг резко взял её за руку и усадил подле себя. Наташа покорно села, но видно было, что она вся дрожит словно струна, которую чья-то бестрепетная рука заставила вибрировать в унисон задохнувшемуся сердцу. 

– Наташа… – начал Павел нерешительно и тотчас умолк.

Наташа подняла, наконец, глаза, и их взгляды встретились. Павел даже слегка отпрянул – его обдало такой горячей волной, что он ощутил одуряющее тепло даже через одежду. Наташа смотрела на него, не мигая, словно зачарованная. Чуть потупясь, она улыбнулась ему, словно зная всё наперёд, будто ожидая от Павла какого-то волшебства, ну не волшебства, а чего-то предугаданного, затаённого, долго чаемого, а посему такого несбыточно-сладкого. Её взгляд как будто выражал недоумение:

– Ну, чего же ты медлишь?

Павел, ни слова не говоря, притянул её к себе и нежно поцеловал. Наташа не отстранилась, а сама приникла к Павлу и вдруг сделалась такой тихой и податливой, словно она была куском воска в его руках. Она чуть приоткрыла губы и отклонила голову назад. Павел уже был готов завладеть этими коралловыми лепестками, но, словно обжёгшись, внезапно остановился, а Наташа так и осталась сидеть с закрытыми глазами, но вся подавшись вперёд.

– Наташенька, – прошептал Павел, – знаешь…

– Знаю! – тихо отозвалась Наташа.

Павел прижался губами к её горячему виску и, задыхаясь от нежности и желания, стал шептать ей в самое ухо:

– Я ведь старше тебя вдвое, мне скоро тридцать, а ты-то совсем ещё ребёнок…

Наташа, не открывая глаз, шёпотом отозвалась:

– Нет, мне уже 17 лет… Да разве в этом дело, Паша?

Она впервые назвала его не по имени-отчеству, а вот так, запросто – «Паша». В это её «Паша» было вложено столько нежности и привязанности, что объяснять что-либо было бессмысленно.

Так же, не открывая глаз, Наташа прошептала совсем тихо, словно дуновение пробежало:

– Скажи, ты меня сильно любишь?

Вместо ответа Павел прижал её к себе и стал осыпать поцелуями так, будто хотел разом утолить так долго сковывавшую его жажду.

Теперь они принадлежали уже не себе, а друг другу.

* * *
Откуда берётся любовь? Да кто ж его знает, это великая тайна…

Ведь бывает, что возникает из ничего, из сущего пустяка… Так, искра пробежала, даже не искра, а искорка чуть заметная… А потом как полыхнёт пожар, и пошло –  и верхом, и низом, с одной ветки на другую. Бог мой!

Наташа и Павел целиком отдались охватившему их чувству и потекли по воле волн. Им было хорошо вдвоём, и окружающий мир существовал по их понятиям лишь постольку, поскольку он не мешал им наслаждаться друг другом.

В самом начале ноября приключился с ними довольно забавный казус, о котором впоследствии они не могли вспоминать без улыбки, однако напугавший их в самый момент происшествия не на шутку, особенно Наташу.

Среди ночи, в минуты интимной близости, когда оба они уже были готовы приблизиться к пику наслаждения, дарованному мужчине и женщине, вдруг раздался оглушительный грохот, на который гулко аукнулись стёкла в окнах и жалобно отозвалась в буфете стеклянная посуда. В ночной тишине этот неимоверный грохот, казалось, должен был разбудить и поднять на ноги весь дом.

Наташа испуганно вздрогнула и всем телом порывисто прижалась к Павлу. Он крепко стиснул её в объятиях, словно защищая от невидимого врага.

– Боже, что это?! – пискнула Наташа.

Самым пугающим в этом происшествии было то, что грохот случился где-то совсем рядом, чуть ли не из-под кровати, на которой лежали Наташа с Павлом. Вслед за этим наступила звенящая тишина. Однако она продолжалась недолго. Вскоре послышался скрип дверей в коридоре, звуки шагов и испуганные голоса:

– Никитична, старая ведьма, это у тебя, что ль громыхает? Ополоумела, старая, ночь на дворе!

– Не приведи Господь, я сама обомлела! Не иначе как чёрт кочергу обронил…

– Ну, так вот я тебя сейчас кочергой-то и оприходую!

– Да не я это, что б мне с ентого места не сойти!

– А где ж это так бабахнуло?

Потом к этим голосам прибавились другие, послышались громкие препирательства  и топот по всему коридору. Было ясно, что началось дознание о причинах ночного шума.

Павел зажёг лампу.

То, что они увидели, поразило и Наташу и Павла: по всей комнате расстилался серый дым, им заволокло всю комнату, он висел в воздухе, колеблясь от малейшего лёгкого дуновения. Наташа испуганно вскрикнула:

– Паша, серой пахнет! Это сатана!

Павел свесился вниз и заглянул под кровать. Наташе показалось, что он негромко выругался.

– Паша, что там?

Павел вынырнул из-под одеяла и полез под кровать. Наташа вся сжалась и готова была уже закричать, сзывая соседей на помощь, но в эту минуту Павел выбрался из-под кровати, выпрямился во весь рост, и Наташа увидела, что в руках у него пистолет.

– Паша! – испуганно вскрикнула она.

Но Павел поднёс палец к губам и сделал ей знак молчать.

– Т-с-с! Тише!

Наташа в ужасе зажала рот обеими руками, а глаза её от удивления почти округлились.

Павел вновь сделал её знак молчать. Но превозмочь удивление Наташа была не в состоянии. Отняв руки от лица, она зашептала:

 – Паша, что это?

Павел тоже шёпотом буркнул нехотя:

– Это мой наган.

– Твой?

И без того округлённые Наташины глаза предприняли попытку стать ещё круглее. Павел уже собирался было нырнуть под одеяло, но в это время проводимое соседями дознание докатилось до Наташиной комнаты. В дверь постучали:

– Наташа, это у вас что ль громыхало?

Павел с пистолетом наперевес метнулся к двери.

– Товарищи, вы не волнуйтесь, это у нас…

Павел мучительно покривился:

– У нас стул упал… Вы извините, что мы вас потревожили…

За дверями началось многоголосое обсуждение, потом кто-то ехидно осведомился:

– Он что у вас железный, стул-то? Почему грохот такой?

Павел ничего не ответил, но в это время за дверью уже другой голос назидательно изрёк:

– Ночью, Павел Андреевич, спать надо, а не стулья ронять. Всю квартиру подняли на ноги!

Павел негромко отозвался:

– Мы же не нарочно, я же извинился…

Жаждавшее непременно покарать ночного возмутителя спокойствия следствие недовольно загудело на несколько голосов. Однако вскоре послышались шаги и удаляющиеся голоса, что свидетельствовало о том, что поднятые среди ночи соседи расходятся, дабы по возможности вновь воротиться в объятия Морфея.

Павел отошёл от двери и повернулся лицом к Наташе, и тут она вдруг прыснула от смеха, да так громко, что Павел глянул на неё с укоризной:

– Наташа, ты что?

Но Наташа заливалась от смеха:

– Пашенька, если бы ты видел себя со стороны! Ой, не могу!

Вид абсолютно голого мужика с наганом в руках, ведущего через дверь переговоры с чрезвычайной следственной комиссией, составленной по случаю таинственного ночного происшествия, был и впрямь уморителен. Павел растерянно застыл посреди комнаты, а у Наташи от смеха даже потекли слёзы.

– Ой, Паша, не могу! До чего смешно!

Павел положил наган на стул, накрыл его какой-то одеждой и нырнул под одеяло.

– Паша, а дым-то откуда?

У Павла заходили желваки на лице, и он буркнул:

– От выстрела.

– От выстрела? А кто стрелял?

Павел начал терять терпение:

– Да никто не стрелял, наган самопроизвольно выстрелил.

Наташа не унималась:

– Паш, как это самопроизвольно?

– Да очень просто, от удара об пол. Видимо он так неудачно упал. Знаешь что, Наташка, давай спать.

Павел погасил лампу. Наташа в темноте прижалась к нему всем телом и положила голову ему на плечо. Но вдруг её осенило. Она приподнялась на подушке и, чуть отстранившись, спросила:

– Паш, а откуда у тебя наган?

– На службе выдали.

Павлу явно не хотелось продолжать этот разговор, но Наташа не унималась:

– А зачем тебе наган?

Голос у Павла стал чуть-чуть глуше:

– Наташенька, лучик ты мой солнечный, ты лучше в мои мужские дела не лезь, не к чему тебе это…

Наташа какое-то время лежала молча, но потом не смогла утерпеть:

– Паш, ну скажи, зачем тебе наган… Это опасно?

Павел обнял её за плечи:

– Дурочка ты моя, не бойся, это так – пустяки. Нам всем на службе выдали оружие на всякий случай, чтобы защищаться, если кто-нибудь попробует на нас напасть.

– Напасть?

В голосе Наташи прозвучала такая неподдельная тревога, что Павлу стало не по себе. Это был не просто девичий страх, а беспокойство о самом дорогом и любимом человеке. С чем можно спутать тревогу за любимого человека? Ни с чем, уверяю вас, вы уж просто поверьте мне на слово.

Павел постарался придать своему голосу как можно более беззаботный оттенок:

– Наташ, я же сказал «на всякий случай», для безопасности, если вдруг защищаться придётся. Но на меня ещё никто никогда не нападал.

Наташу это нисколько не успокоило:

– Бог мой, я и не думала, что у тебя такая опасная работа. Паша, а кем ты служишь? Оружие просто так не дают… Ну, военным, ну, милиции… Значит это опасно?

Павел привлёк её к себе, нежно поцеловал в лоб, и, растягивая слова, откликнулся самым равнодушным голосом:

– Наташенька, я государственный служащий, самый обыкновенный… Но у нас  разглашать место работы не положено. Секретная у меня работа…

Какое-то время лежали молча. Потом Наташа прошептала:

– Пашенька, я за тебя молиться буду, чтобы Господь тебя хранил. Только ты будь осторожен, не лезь на рожон… Дай мне слово.

Павел разомлел:

– Лучик ты мой, я сижу себе в кабинете, ни на какой рожон не лезу, никто на меня не нападает, ну что ты, в самом деле, так волнуешься? Моя служба не боле опасна, чем твоя в библиотеке.

Наташа уткнулась ему в плечо и вдруг зарыдала. Павел тихо гладил её волосы и, весь тая от нежности, повторял:

– Лучик ты мой солнечный… Лучик ты мой солнечный…

Казалось, что Наташа уже затихла и засыпает. Павел тоже смежил веки, сон вот-вот должен был забрать их в свои тенета, как вдруг Наташа подняла голову, приблизилась к самому уху Павла и прошептала:

 – Пашенька, миленький, очень тебя прошу, береги себя.

Потом она отвернулась и произнесла, словно в пустоту:

– Ты пойми, Паша, мне без тебя жизни нет, я без тебя не смогу.

* * *
Недели через две Павел стал замечать, что Наташа чем-то постоянно обеспокоена, он почувствовал, что ей хочется ему что-то сказать, но не хватает решимости.

Вечером, за ужином он спросил напрямик:

– Наташенька, а почему ты улыбаться совсем перестала? Тебя что-то тревожит,  скажи…

Наташа постаралась уйти от ответа:

– Нет, Паша, я такой счастливой никогда ещё не была… Мне с тобой так хорошо… Вот ты рядом, и мне больше ничего не нужно…

Но Павел сразу почувствовал, что Наташа что-то не договаривает:

– Знаешь, Наташа, ты ведь ничего скрывать не умеешь, у тебя всё на лице написано…

Наташа опустила глаза и тихо отозвалась:

– Паша, я не знаю, как сказать, чтобы ты не рассердился…

Павел нахмурил брови:

– Наташа, да что ты, в самом-то деле…

Наташа опустилась на стул:

– Пашенька, плохо, что мы с тобой невенчанные живём… Ведь это грех, Паша!

– Невенчанные? Ты шутишь? Что ж я пойду в храм что ли?

Наташа испуганно бросила взгляд в его сторону:

– Ну да…

Павел оторопел:

– Ты что же, серьёзно в Бога веруешь?

– Да.

– Я-то думал ты это так, по привычке на иконы крестишься… Ты действительно в эту чушь веришь?

Наташа вскочила:

– Паша, не смей так говорить!

– Нет, постой, как же можно верить в эти доски, с картинками на них намалёванными? Ты в это веришь?

Наташа вспыхнула и впервые подняла на него голос:

– Не смей, Паша! Ты говоришь о том, чего не знаешь. Вера – это не доски, как ты говоришь, а это свет внутри тебя. Бог в нас живёт, он в каждом человеке, понимаешь? И в тебе он есть, просто ты этого не чувствуешь. Но он в тебе есть, я знаю!

Павел сокрушённо вздохнул:

– Эх, темнота! Это попы вам своим дурманом головы задурили!

Наташа разрыдалась, и Павел, сменив тон, бросил примирительно:

– А может, мы пойдём и как все люди запишемся мужем и женой? Наташа, если у меня на службе узнают, что я мракобесию потакаю, что я в храм ходил, так меня с должности попрут. Не могу я в храм идти…

Наташа, ничего не ответив, залилась слезами пуще прежнего.

– Наташенька, – уже нерешительно начал Павел, – да ведь церкви почти все закрыты…

– Нас отец Сергий обвенчает…

– Где?

– У себя на дому.

– На дому?!

* * *

Где-то во вторую неделю ноября Павел нанял извозчика, и они поехали на Петроградскую сторону. Дом, в котором жил отец Сергий, был казённой постройкой, каких немало строили до революции, и его главным достоинством было то, что он был в двух шагах от храма.

Отец Сергий сам открыл им дверь и жестом пригласил войти:

– Здравствуй, люди добрые! Проходите, пожалуйста.

Наташа склонила голову, и отец Сергий благословил её, а потом повернулся к Павлу, видимо полагая, что и тот ожидает благословения. Но Павел головы не склонил, а глядел на батюшку с плохо затаённой усмешкой.

– Ну, что же, – ничуть не смутившись и повернувшись к Наташе, ласково произнёс отец Сергий, – раздевайтесь, проходите. Мы уж вас заждались.

Он помог Наташе снять пальто и принял от Павла его полушубок.

Тут откуда-то из глубины квартиры донёсся женский голос:

– Пришли, что ль?

– Пришли, пришли! – отозвался отец Сергий.

– Ну, наконец-то… – с этими словами в прихожую вплыла высокая стройная женщина, вся облачённая в черное – длинное до полу платье, платок и стёганную меховую безрукавку. Она тотчас бросилась обнимать Наташу:

– Наташенька, а мы ждём вас, ждём… Гадаем: куда это вы запропастились?…

Потом она повернулась к Павлу и оглядела его с ног до головы:

– А это и есть твой жених?

Наташа потупилась:

– Да, матушка, это Паша…

Потом поправилась:

– … Павел…

Матушка по-прежнему продолжала довольно бесцеремонно, по-простому разглядывать Павла, а потом, словно оценивая товар на ярмарке, коротко и безапелляционно вынесла свой вердикт:

– Хорош… и глаза голубые…

Потом бросила Павлу:

– А я – матушка Екатерина… Можно просто матушкой кликать… Наташеньку-то я сызмальства знаю, она нам как родная… Так что вы, Павел, уж любите её, не обижайте, берегите… Она столько горя на своём веку хлебнула, родителей потеряла, бабушку схоронила, сирота… Так что вы теперь за неё в ответе… Ладно ли?

Павел, немного смущённый таким бесцеремонным обращением, неуверенно пожал плечами:

– Да я уж постараюсь…

– Ну и славно! – отозвалась матушка. Видно было, что она немного опасалась встречи с Наташиным избранником, но, увидев его, успокоилась.

Потом она подхватила Наташу под руку и повела куда-то, по дороге скороговоркой поясняя:

– Пойдём голубушка, батюшка должен побеседовать с женихом наедине, так полагается.

Она повела Наташу длинным тёмным коридором в другую комнату, видимо служившую батюшке кабинетом. Все стены этой комнаты были увешаны старинными иконами, а в углу висел киот с ликами Спасителя и Богородицы, горела лампада. По левую руку во всю стену тянулись застеклённые книжные шкафы с какими-то толстыми книгами в кожаных и ледериновых переплётах, кое-где также заслонённые иконами. Справа были два окна, обрамлённые тяжёлыми бордовыми шторами и отчаянно белевшими вышитыми занавесками. У окна же стоял большой письменный стол, весь заваленный книгами, блокнотами и листами бумаги, испещрёнными записями. Видимо за этим столом отец Сергий трудился над какой-то рукописью. Всё  в этой комнате, впрочем, как и во всём доме, было каким-то чистеньким, ухоженным, тщательно прибранным. Видно было, что матушка Екатерина содержит дом в идеальном порядке.

На полу был расстелен ковёр. На ковре посреди комнаты стоял аналой,  на нем – Евангелие и распятие. Рядом на подносе лежали приготовленные венцы.

– Ну, вот здесь вас и будем венчать, – пояснила она Наташе. Потом вдруг спохватилась:

– Ой, там же у меня пирог поспевает! Да надо ещё Матрёну кликнуть. Ты посиди, я сейчас.

Матушка усадила Наташу на стул подле двери, а сама куда-то убежала.

Наташа бывала здесь много раз, но всякий раз удивлялась, сколько же рук должно быть у матушки, чтобы содержать хозяйство в таком образцовом порядке. Наташа уже принялась было разглядывать книги в шкафу, рядом с которым она сидела, как вдруг откуда-то из глубины квартиры до неё донеслись довольно громкие голоса. Наташа вздрогнула: она поняла, что это отец Сергий и Павел о чём-то спорят на повышенных тонах. Первым движением Наташи было броситься туда, на эти голоса, она еле-еле сдержалась. Ой, нельзя!

Она вся обратилась в слух, чтобы разобрать, о чём идёт спор, но, сколько ни старалась, понять не могла. Между тем батюшка и Павел продолжали громко препираться. Наташа вся сжалась. Тут взгляд её скользнул влево, и она тотчас метнулась к киоту в углу. Она опустилась на колени и с исступлённой горячностью взмолилась:

– Господи, благослови! Господи, помоги!

Если бы вы слышали эту молитву! Наташа вложила в неё всю себя без остатка, словно это была её последняя просьба к Господу. Она молилась с таким жаром, что на лбу у неё выступили капельки пота. Она уже успела трижды прочесть «Отче наш», когда в комнату вернулась матушка Екатерина. Наташа вскочила, а матушка, радостно улыбаясь, кивнула головой:

– Ты молись, молись, детка! Чай замуж идёшь, это не фунт изюма…

Почти сразу вслед за этим в комнату вошли отец Сергий и Павел. Видно было, что оба ещё не остыли от бурного разговора: Павел весь раскраснелся, а отец Сергий смотрел сумрачно и почему-то всё время в пол.

– Ну, что, Матрёну звать уже? – скосила глаза на отца Сергия матушка.

– Зови.

Пока отец Сергий облачался, матушка принесла две венчальные свечи и, расстелив под ноги Наташе и Павлу белый плат, жестом показала, что они должны стать на него. Она уже собралась уходить, да вспомнила и, оборотясь к Наташе, шёпотом спросила:

– Ой, а кольца-то не забыли?

Наташа вынула белый, аккуратно сложенный вчетверо платок и протянула матушке.

Пришла Матрёна – сгорбленная седенькая старушка, точно так же, как и матушка, облачённая во всё чёрное.

Приступили к таинству венчания.

Отец Сергий, осведомившись о твердости намерения Павла и Наташи сочетаться браком, и получив от них утвердительный ответ, возгласил благословение и великую ектенью, а потом прочёл иерейские молитвы.

Затем он возложил венцы на головы Павла и Наташи. Венец Павла держала матушка, а Наташин  – Матрёна. После этого он трижды возгласил:

– Господи, Боже наш, славою и честию венчай их!

Наташа стояла, ни жива, ни мертва. Она видела, что когда батюшка поднёс венец Павлу, чтобы тот поцеловал его, Павел надолго замешкался. Видела она и то, что Павел не крестится, когда отец Сергий произносит молитвы.

– Это я виновата! – промелькнуло у неё в голове, – надо было Паше сказать!

А батюшка уже возглашал в это время прокимен, читал Апостол и Евангелие. Тут и Наташа, и Павел разом вздрогнули, ибо матушка Екатерина и Матрёна вдруг громко и как-то очень складно запели «Отче наш». Хотя поющих было всего двое, создавалось впечатление, что поёт целый хор. Голоса у обеих женщин были чистые, видно было, что петь вдвоём им приходится часто, и они сладились.

Потом батюшка взял чашу с вином и дал пригубить сначала Павлу, а потом Наташе. Павел, который сперва ершился, под конец вроде смирился со всеми традициями таинства, стал тих и сдержан. А отец Сергий подхватил его за руку и повёл новобрачных вокруг аналоя. Матушка и Матрёна стали петь тропари «Исаие ликуй…», «Святии мученицы…», «Слава Тебе, Христе Боже…».

Сняв с Павла и Наташи венцы, отец Сергий принёс кольца. Павел и Наташа по очереди надели друг другу кольца.

Батюшка прочёл завершающие иерейские молитвы и произнёс отпуст. После этого он бросил матушке Екатерине и Матрёне:

– Можете поздравить молодых… – и отошёл в сторону.

Матушка вся засияла от удовольствия:

– Ну, совет вам да любовь! Да чтоб вам безбедно жилось! А ещё – детишек вам побольше!

Матрёна была сдержаннее, но тоже что-то пропищала относительно потомства.

Матушка пояснила Павлу и Наташе, что надобно приложиться к иконе, а потом их уже ждёт застолье с пирогом. Павел на это не к месту буркнул:

– Да мы сыты…

Это вызвало у матушки бурю негодования:

– Да ты что ж голубчик, умом тронулся что ли? Как же это без застолья? Да мы с Матрёной со вчерашнего вечера с кухни не выходим!

Потом она повернулась к Наташе:

– Ты бы уж своего мужа не кормила бы ради такого случая! Что он такое говорит! Сыт он, видите ли! Ишь, ты, какой нашёлся!

Павел понял, что над ним нависает ещё один скандал и отступил.

Матрёна повела их в столовую, и тут Павел и Наташа увидели, что ожидающий их стол просто ломится от всяких угощений. Тут были и отварная картошка, и кислая капуста, и мочёные яблоки, и солёные огурцы, и какая-то каша с грибами. Но главным блюдом был, конечно, пирог с рыбой, поданный с пылу с жару.

Отец Сергий и Павел держались принуждённо, зато матушка заливалась соловьём:

– Вот, отведайте, яблоки-то я сама мочила. А огурцы – Матрёна солила, вы только попробуйте – объедение.

Тут же она бросилась накладывать всё это в тарелки Павла и Наташи.

Пирог оказался необыкновенно вкусным. Павел, который только что заявлял, что он сыт, съев один кусок, явно был не прочь повторить. Но постеснялся.

Матушка попеняла Наташе:

– Что ж это вы чуть не под самый пост подгадали? Потом месяц венчать не будем!

Батюшка разлил по бокалам красное вино.

Матрёна, которая во всё время застолья сидела тише воды, ниже травы, вдруг выдала номер. Она отпила из стоящего перед ней бокала, ужасно скривилась, закашлялась и вдруг громко фыркнула:

– Матушка, голубушка ты моя, а что же это вино у тебя такое горькое?

Матушка картинно округлила глаза, пригубила из своего бокала и буркнула:

– Ой, и вправду горчит!

Потом они обе переглянулись, и вдруг в два голоса истошно заорали:

– Горько! Горько!

Наташа, вся сжавшись, скосила глаза на Павла. Она видела, точнее чувствовала, что все эти выкрутасы ему малоприятны. Но огорчать гостеприимных хозяев ей очень не хотелось. Поэтому она быстро шепнула:

– Пашенька, поцелуй меня, пожалуйста.

Она встала, вслед за ней нехотя поднялся и Павел. Он как-то неловко, словно принуждённо, чмокнул Наташу в губы и тут же сел.

Затейницы разочарованно поджали губы:

– Ой, а целоваться-то они совсем не умеют!

– Ну, их дело молодое, научатся ещё...

Засиживаться за столом молодожёны не стали. Матушка попыталась протестовать и начала просить посидеть ещё немного, но её одёрнула Матрёна:

 Что ты, матушка, их держишь? У них брачная ночь впереди, они того и торопятся. Это дело другое, это не то, что тут с нами старыми лясы точить. Отпусти их, дай только я им пирога с собой заверну.

На том брачный пир и закончился.

* * *

А ещё через неделю случился казус с рубашкой.

Павел, вернувшись вечером домой, обнаружил плачущую Наташу.

– Наташенька, солнышко, что случилось, почему ты плачешь?

Наташа, вся в слезах, бросилась ему на шею:

– Пашенька, миленький, прости, я не нарочно!

Павел даже не успел стянуть с себя полушубок:

– Что стряслось?

Наташа заглянула ему в глаза:

– Ты ведь не будешь меня бранить?

– Да когда же я тебя бранил, что ты в самом деле? Да ты объясни, я ничего не понимаю.

Наташа сообщила упавшим голосом:

– Я твою рубашку сожгла… Не нарочно, конечно…

Наташа кивнула в сторону стола, на котором лежало выглаженное бельё и стоял утюг.

– Вот, я гладила твою рубашку, а тут Никитична с кухни заорала как оглашённая: «Наташа, у тебя картошка сейчас сгорит!» Я обо всём забыла и побежала на кухню, и вот…

Наташа сняла со стула развешенную на нём Пашину рубашку и продемонстрировала прожжённую в ней дырку. Павел поглядел на рубашку и понял, что она безвозвратно испорчена. Рубашку было, конечно, жаль, но он даже бровью не повёл. Он взял рубашку из рук Наташи, для чего-то с деловым видом оглядел её на просвет, повертел в руках и только после этого, качая головой, с самым серьёзным видом выдал:

– Да, хорошая была рубашка, служила она мне верой и правдой, да, видно, срок её пришёл. Отжила она свой век, погибла, можно сказать, не за понюх табака… Придётся списать в утиль…

Наташа в ужасе слушала Павла и никак не могла понять –  шутит он или всерьёз. Поэтому она неуверенно протянула:

– Паш, а может я заплатку поставлю?

– Заплатку?

Павел вновь начал изучать рубашку на просвет и, горестно покачав головой, скорбно протянул:

– Боюсь, Наталья Дмитриевна, этой ей уже не поможет, не жилец она на этом свете…

С этими словами он скомкал рубашку, бросил её на пол и, широко улыбнувшись, несколько раз ударил ладонью об ладонь, как делают, когда сбивают с них пыль. Наташа с ужасом следила за его движениями. А Павел, желая поставить точку в этой истории, отбросил напускную серьёзность:

– Всё, Наталья Дмитриевна, хватит убиваться из-за этой ерунды, купим новую. Давай лучше ужинать, ужин, я надеюсь, ты не сожгла? Нет? И то хорошо.

Наташа быстро накрыла на стол, и они сели ужинать.

Павел, чтобы как-то отвлечь Наташу, стал рассказывать что-то смешное, но она даже не улыбнулась. Было видно, что она очень сильно огорчилась из-за рубашки.

– Наташенька, ну что ты, в самом деле? Брось, ерунда это.

Но Наташа покачала головой:

– Нет, Пашенька, я, видимо, плохая хозяйка…

Павел слегка отстранился и нахмурил брови:

– Кто это тебе сказал? Перестань, не нужно себя изводить, что у меня одна рубашка что ли? Я вот чемодан со своими вещами принесу, там у меня ещё одна рубашка…

В этот момент Наташа вдруг вскочила с места:

– Чемодан! Как же я забыла!

Она бросилась к платяному шкафу, придвинула к нему стул и вскарабкалась на него. Павел следил за ней, ничего не понимая. А Наташа потянула на себя здоровенный чемодан, стоявший на шкафу. Павел подскочил к ней:

– Давай помогу.

Вдвоём они поставили чемодан на пол, и Наташа, открыв его, стала быстро перебирать сложенные в нём вещи. Она по привычке закусила губу, и на лбу её собрались морщины. Но тут она извлекла из чемодана то, что искала, и лицо её засветилось:

– Вот, Паш, примерь.

Она протянула Павлу аккуратно сложенную мужскую рубашку.

– Что это? – нахмурил брови Павел.

Наташа смутилась:

– Это папина рубашка… Бабушка всю папину одежду оставила, не хотела продавать. Всегда говорила: «Только если чёрный день настанет». Пашенька, примерь, пожалуйста.

Павел немного растерялся, но, увидев с какой надеждой Наташа устремила на него взгляд, всё же взял протянутую ему рубашку. На удивление рубашка оказалась ему впору.

Наташа несколько раз обошла вокруг него, расправляя складки, и радостно-удивлённо вынесла вердикт:

– Паш, как на тебя сшита! Тебе удобно?

– Удобно, – отозвался Павел.

Но Наташа не унималась:

– Под мышками не жмёт? Подними руки.

Павел послушно то поднимал руки, то разводил их в стороны, а Наташа придирчиво изучала, что из этого получается. Убедившись, что рубашка Павлу подходит, Наташа первый раз за весь вечер улыбнулась. Было видно, что у неё отлегло от сердца. Она подскочила к чемодану и извлекла из него ещё две рубашки:

– Вот, – она торжественно вручила их Павлу, а он притянул её к себе, обнял и поцеловал. Но Наташа вдруг вырвалась из его объятий и закружилась по комнате. Она стала изображать вальс, причём какой-то мудрёный. Она то прихлопывала руками, то разводила их в стороны, то совершала какие-то плавные па. При этом она кружилась вокруг стола, обходила вокруг Павла и всякий раз в такт своему замысловатому танцу, мелодию которого она негромко мурлыкала, завершала музыкальную фразу громким возгласом:

– Ру-баш-ка  по-дошла!

После этого она начинала вновь кружиться с ещё большим задором и удовольствием.

Павел замер, он никогда не мог подумать, что обретение предназначенной для него рубашки может вызвать такую бурю восторга.

Внезапно он ухватил Наташу за талию, и они стали кружиться в танце вместе.

Потом они повалились на кровать и долго заливались безудержным смехом.

* * *
Дело близилось к Рождеству. Все мысли Наташи были заняты тем, что подарить Павлу на праздник. Но сколь она не силилась, придумать ничего не выходило, и Наташа стала уже сердиться:

– Как же я ничего придумать не могу?!

А ещё через неделю…

* * *

В тот вечер накатило на Наташу какое-то нехорошее предчувствие. Да, почудилось что-то страшное. Было около семи часов вечера. С лестницы раздался звонок в квартиру, но Наташа не успела выбежать в коридор, она услышала, что кто-то из соседей открыл входную дверь. Потом послышались громкие голоса, потом недолгий звук шагов и стук в дверь.

Почти тотчас дверь распахнулась, и в комнату вошли два человека в форме. Оба молодые, в длиннополых шинелях, раскрасневшиеся с мороза. Оба улыбались как-то многозначительно. Один, который стоял чуть впереди, спросил:

– Товарищ Гнорин здесь…

Говоривший запнулся и залился румянцем пуще прежнего.

– Товарищ Гнорин здесь квартирует?

От смеха его просто распирало, но он изо всех сил старался сдержаться.

– Гнорин? – Наташа вздрогнула, сильно нахмурила брови и переспросила: Какой Гнорин?

Военный, который стоял ближе к Наташе, повернулся к своему напарнику:

– Глянь-ка, Коля.

Второй вытащил из кармана бумажку и стал читать:

– Малая Подьяческая, дом три, квартира восемь, первая дверь налево. Вот, Павел Андреевич своей рукой писал…

Наташа встрепенулась:

– Павел Андреевич?

Тот, который стоял впереди, кивнул:

– Да, Павел Андреевич.

Наташа опустила глаза:

– Да, Павел Андреевич здесь проживает…

Потом медленно подняла взгляд и тихо спросила:

– Разве Пашина фамилия Гнорин?

Военные переглянулись, стараясь при этом не прыснуть от смеха.

Тот, который читал по бумажке адрес, отозвался:

– Да, фамилия Павла Андреевича Гнорин. А вы что разве не знаете?

А второй военный не выдержал и рассмеялся широко:

– Что ж вы, барышня, фамилию своего квартиранта не знаете…

При этих словах он обернулся к напарнику, и они обменялись многозначительными взглядами, по-прежнему улыбаясь во всю ширь. Потом он чуть посерьёзнел, вспомнив, видимо, про свою миссию, и, откашлявшись, спросил:

– Нам бы переговорить с Павлом Андреевичем…

Наташа тихо отозвалась:

– Его нет.

– А когда будет?

– Не знаю.

Гости немного потоптались, видимо, не зная, как им быть дальше. Потом тот, который стоял ближе к Наташе, пробасил:

– Передайте Павлу Андреевичу, как придёт, что его ждут в управлении, ему нужно срочно прибыть.

Наташа кивнула, а гости развернулись и двинулись на выход. В дверях оба обернулись, видимо, чтобы ещё раз бросить взгляд на красавицу-хозяйку.

Свезло Гнорину! Девка, что надо!

* * *

Часа через полтора или около того пришёл Павел. Наташа против обыкновения встречать его не выбежала. Павел распахнул дверь в комнату, там было темно. Наташа сидела за столом, и в проёме окна темнел её силуэт.

Павел зажёг свет.

– А ты чего тут в темноте сидишь? Наташка, глянь, чего я тебе принёс!

Он подошёл к столу и высыпал на него целый ворох конфет. Они рассыпались по столу.

– Глянь-ка Наташка… – было начал он снова, но осёкся.

Наташа глядела на него, не отрываясь. Но этот взгляд… Можно сказать, что он был стеклянный. В лице у неё не было ни кровинки.

– Паша, как твоя фамилия?

Голос у неё был мертвенно-ледяной.

– Наташка, что случилось?

Она снова повторила:

– Паша, как твоя фамилия?

– Гнорин, а что?

Наташа протянула ему какую-то бумажку в пол-листа с машинописным текстом и печатями.

– Это твоя подпись?

Павел сразу узнал свою размашистую подпись фиолетовыми чернилами.




               УПРАВЛЕНИЕ НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
                УПРАВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕЕНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

                СПРАВКА ПО ДЕЛУ № 203/1672

Произведённым по настоящему делу расследованием установлено, что Феоктистов Дмитрий Савельевич и Феоктистова Мария Сергеевна, будучи враждебно настроены по отношению к существующему строю, проводили контрреволюционную агитацию против мероприятий партии и правительства, а также прятали в своей квартире укрывавшегося от следствия Касаткина Виктора Ипполитовича (отец Виктор  Касаткин), т.е. в преступлениях предусмотренных ст. 58 п.10 и ст. 58 п. 14 ч. 2 УК РСФСР.
Следственное дело № 203/1672 было в соответствии со ст. 206 УПК РСФСР  направлено в Военный Трибунал ЛВО для рассмотрения.
13 мая 1926 года Приговором Военного Трибунала ЛВО Феоктистов Дмитрий Савельевич и Феоктистова Мария Сергеевна были приговорены в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся к расстрелу.
В соответствии со ст. 454 УПК РСФСР приговор приведён в исполнение.

                Старший оперуполномоченный Гнорин П.А.




Пока Павел изучал бумажку, Наташа снова спросила:

– Это твоя подпись?

Павел нахмурился:

– Откуда у тебя эта справка?

– Значит, Гнорин – это ты…

Голос у Павла сел:

– Наташа, откуда у тебя эта справка?

Наташа посмотрела на Павла так, будто видела его впервые. Медленно выговаривая слова, она прошептала:

– Эту справку выдали бабушке… Феоктистов Дмитрий Савельевич – это мой отец, Феоктистова Мария Сергеевна – это моя мать.

Павел похолодел.

– Это твои родители?

– Да.

У Паши засосало под ложечкой. Он плюхнулся на стул.

– Ты их расстрелял? – голос Наташи отозвался протяжным эхо, и это эхо гулко докатилось до самых дальних углов комнаты.

– Я никого не расстреливаю, я следователь…

– А расстреливает кто?

– Ну, там есть те, кому это поручено…

– А ты, значит, только указание даёшь, чтоб расстреляли?

– Я указаний не даю, я провожу расследование. Приговор выносит суд…

Наташа не проронила ни звука. Павел попытался завести разговор:

– Наташа, ты пойми…

Но она его оборвала:

– Паша, помолчи.

Не проронив ни звука, они сидели долго, может четверть часа, может больше. Время словно не хотело двигаться дальше, ибо двигаться было некуда. Потом Наташа заговорила:

– Бабушка прятала от меня эту бумажку, она у неё в сумочке лежала. Но однажды я нашла её и прочла. Я ещё совсем девчонка была, мало что поняла. Но запомнила фамилию – Гнорин П.А. Это звучало у меня в ушах: Гнорин, Гнорин, Гнорин… Я поклялась, что найду этого Гнорина во что бы то ни стало. И… убью! Всё самое злое, самое страшное, самое бессердечное сошлось для меня в этом «Гнорин П.А.» А размашистая фиолетовая подпись… Мне казалось, что это метка дьявола.

– Наташа, о чём ты, какой дьявол? Ты серьёзно?

Но Наташа словно не слышала его:

– Значит, ты в НКВД служишь?

– Что ж в этом плохого?

– Как что? Там же только нелюди служат!

– Значит, я по-твоему нелюдь?

– Нелюдь? Не знаю. Но уж точно волк в овечьей шкуре… Где мои глаза были?… Я ведь тебя, Паша, чуть не до небес возносила, а ты…

– Что я?

– Людей уничтожаешь!

– Не людей, а врагов советской власти…

– Паш, кем ты себя возомнил, чтобы решать – кто враг, кому враг, кому жить дальше, а кого нужно изничтожить? Грех-то какой на тебе, Паша! Подумать страшно…

Наташа горестно покачала головой из стороны в сторону, будто не веря, что самый близкий ей человек оказался тем, что он есть.

Наташа нахмурилась:

– Что ж ты не сказал мне, что в НКВД служишь? Постеснялся что ли?...

– Зачем?

– Ну, что б я знала, кто ты есть на самом деле.

– И что бы это изменило?

Наташа вспыхнула:

– То есть как это что? Да мы с бабушкой тебя бы на порог не пустили! Пойми, ты ведь отнял у нас всё!

Слёзы покатились по её щёкам двумя прозрачными струйками.

– Папа и мама были для меня всем, понимаешь, Паша? Это папа первый сказал: «Ты – наш солнечный лучик!» Как он обнимал меня, как прижимал к себе! Какое счастье светилось в его глазах! Я сквозь одежду ощущала его тепло. Каждый вечер он читал мне на ночь сказку. Я ждала этой минуты с замиранием сердца, я словно погружалась в другой мир. Голос у папы был тихий, обволакивающий, нежный. И каждый день новая сказка! Потом он стал учить меня чтению… Сперва я читала по слогам, а потом… Мне не хотелось огорчать папу, я старалась изо всех сил. Вскоре я одолела эту прекрасную науку, мы читали вместе с папой, по очереди. Каждый вечер! С ним я погружалась в удивительный мир – такой неповторимый, такой манящий. Он составил для меня список книг, которые я должна прочесть. Пушкин, Некрасов, Толстой, Лесков, Тютчев, Фет, Аксаков… «Детские годы Багрова-внука»…

Наташа неловко размазывала слёзы кулаком по лицу.

– А мама… Она учила меня накрывать на стол и встречать гостей. Боже, как это было интересно – делать что-то вместе с мамой. А какую ёлку они наряжали для меня на Рождество! Я уже заранее знала, что папа привёз ёлку, запах хвои плыл по всему дому. Меня уводили в другую комнату, а потом звали: «Наташенька, посмотри, какая у нас рождественская ёлка!» Я бежала во всю прыть, я задыхалась от счастья. А папа с мамой смотрели на меня, и в глазах их стоял восторг! А утром меня ждал подарок под ёлкой… Сперва куклы, потом книжки… Мама шила мне платья… Вместе мы клеили китайские фонарики. Мы вырезали их из тонкой цветной прозрачной бумаги, внутри ставили свечку. Красные, голубые, розовые, зелёные… Сколько их! Это было волшебство!

– Наташа! – Павел попытался встать и подойти к ней.

Она резко вспыхнула:

– Сядь! Не подходи ко мне!

– Наташа, дай и мне сказать! Я объясню…

– Ты объяснишь, для чего ты оставил меня сиротой? Как ты расстрелял моих родителей?

– Я не расстреливал!

– Ах, да, ты только подписал вот эту бумажку… За укрывательство… Да ты  знаешь, кого они укрывали? Они прятали отца Виктора! Ты хоть понимаешь, кто такой был отец Виктор?

Павел парировал с ожесточением:

– Знаю! Он был враг народа. Он пошёл против советской власти! Он …

– Паша, ты ведь говоришь о том, чего не знаешь и знать не можешь. Отец Виктор был святой, к нему стекались люди со всей округи, все к нему шли. Он молился за всех, всем помогал. Последнее отдавал, сам чуть не босой ходил. Один раз снял с себя сапоги и отдал бездомному, которого видел первый раз в жизни! А к нему люди шли и шли. Кто за советом, кто на исповедь, кто с просьбами. Отец Виктор крестил мою маму, потом крестил меня! Он к нам в дом приходил, с отцом подолгу беседовал. И мы к нему в гости ходили. Он сажал меня на колени и протягивал пряник, приговаривая: «Ну-ка, сестрица, угостись-ка пряничком!»…

Наташа чуть примолкла, но заговорила снова:

– А потом пришли комиссары и стали наш храм разорять, ну тот, где отец Виктор  служил. Пьяные пришли, надругаться над иконами хотели. Им навстречу выбежал наш дьячок Феофилакт, старенький такой, седенький… У него белые волосы по ветру развивались… Видит он, что они в храм лезут, руки развёл в стороны, загородил им дорогу и закричал: «Куда вы, ироды, не пущу!». Так они его штыками закололи, тут же, на паперти. Тогда отец Виктор сказал: «Проклинаю вас и Божью кару призываю!»

Павел ухватился за эти слова, как за соломинку:

– Вот видишь, он против власти пошёл, угрожал… Его пришли арестовать, а твои родители его упрятали, его две недели искали… Если б они его выдали…

Наташа вспыхнула:

– Паша, ты хоть понимаешь, что ты говоришь – выдали. Да отец Виктор был нам как ближайшая родня, он всех людей на земле любил, за всех молился, и за тех, которые дьякона нашего штыками закололи, тоже молился…

– Но ведь угрожал… А если бы он свои угрозы в дело привёл? Если бы с топором на нас пошёл? Он враг советской власти, неужели ты этого не понимаешь? Зачем мы тогда революцию делали, людей от ига буржуев и помещиков освобождали? Они кровь людскую пили… А попы у них в прислужниках ходят. Разве не так?

Наташа покачала головой:

– Нет, не так. Я ни разу не видела, чтоб до революции кто-то у кого-то кровь пил, зато теперь – посмотри, сколько крови льётся! Всё кровью залито! Храмы позакрывали… Отца Виктора – расстреляли, Феофилакта штыками закололи, отца Гермогена в ссылку отправили, дьяка Пимена в Фонтанке утопили… Эй, кто ещё живой остался, отзовитесь! Слышишь, Паша, тишина!

Поморщившись, она чуть улыбнулась:

– Какая же я дура несусветная, что никогда даже не поинтересовалась – где ты служишь и кем. А должна была… Ещё когда наган твой обнаружился. Кто нынче с наганом ходит? Словно чёрные вороны налетели на Россию…

Наташа закрыла глаза и перешла почти на шёпот:

– Зачем ты пришёл в мою жизнь? Скажи, Паша, зачем? И сердцем моим завладел, да так, что ни для кого другого места в нём просто не осталось?

Павел хотел было придвинуться к ней, но вдруг отпрянул как ошпаренный:  Наташа медленно вытащила из-под стола его, Пашин, наган и, неловко повертев его в руках, спросила:

– Значит, дали тебе наган, чтобы защищаться?

Павел неуверенно мотнул головой.

– Выходит, это вы для самозащиты всех убиваете – отца Виктора, дьячка нашего Феофилакта, родителей моих?

Павел хотел встать, но Наташа навела на него наган:

– Сиди!

Павел сел:

– Наташа, наган – это не игрушка, опусти ствол, пожалуйста.

Наташа улыбнулась:

– Интересно, а отец Виктор, когда вы его расстреливали, тоже просил «Опустите ствол, пожалуйста». А родители мои тоже просили ствол опустить?

Она с горечью покачала головой, а потом пристально посмотрела на Павла и спросила:

– Сколько ты человек, Паша, застрелил из этого нагана?

– Зачем тебе это?

– Сколько?

– Да не стрелял я из него ни разу… Не было случая…

Наташа вспыхнула:

– Ах, случая не было! А так бы выстрелил? И в меня бы выстрелил?

– Наташа!

– А если б приказали? Сказали бы, что вот, мол, дочь врагов народа?

– Наташа, перестань!

Наташа горестно усмехнулась и опустила голову. Вдруг она встрепенулась,  будто тень пробежала по её лицу:

– А ведь на тебе отцовская рубаха?

– Не знаю, наверно…

– А я знаю, снимай!

При этих словах она направила наган прямо Паше в лицо.

– Наташа, брось эти шутки! – попытался улыбнуться Павел.

Но она повторила чуть громче:

– Ты слышал, я тебе сказала, – снимай отцовскую рубаху!

Павел встал и начал неловко стягивать с себя рубашку. Руки его не слушались, и он едва-едва смог, наконец, стянуть её.

Он стоял полуголый перед ней, неловко опустив руки, а она чуть отступила назад, наведя на него наган.

Тут он опомнился:

– Наташа, неужели ты в меня выстрелишь?

Она молча кивнула головой. В глазах у неё Павел прочитал неукротимую решимость.

– Ты готова меня убить?

Она снова кивнула.

Павел опустил голову.

– Ну, что ж, стреляй… Только…

Он слегка запнулся:

– Только как же быть с вашей заповедью «Не убий!»? Ты же в Бога веруешь, сама же проповедовала, что убивать – это грех. Неужели в тебе столько ненависти, что ты готова её нарушить? А как же любовь наша и всё, что между нами было? И это ты тоже готова забыть, и меня прямо тут запросто пристрелить, как собаку?

Наташа закрыла глаза. Было видно, что в душе у неё идёт смертельная борьба. Лицо Наташи исказилось от боли. Павел решил, что надо действовать, и попытался медленно двинуться в её сторону, чтобы забрать у неё наган. Но Наташа тотчас открыла глаза и зловеще прошептала:

– Не двигайся!

Павел отпрянул.

Наташа опустила ствол и закусила губу. Этот жест, который так нравился Павлу, жест маленькой девчонки, у которой не выходит что-то, что ей очень хочется сделать, всегда вызывал у него прилив нежности. Он решил дать ей время, пусть остынет. Но Наташа вдруг заговорила сама, только голос у неё был тихий и отрешённый:

– Ты прав, Паша, первая заповедь – «Не убий!». Не могу я её нарушить… И никогда не нарушу. Не бойся!

У Павла отлегло от сердца, а Наташа, помолчав, тихо продолжила:

– Что в моей жизни было? Сперва был рай, когда были живы папа и мама… Потом их не стало, но в мою жизнь пришёл ты… Это была другая жизнь – она вся состояла из света, и этим светом был ты… Теперь… Я-то думала, что ты просто человек такой необыкновенный – кого о чём ни попросишь, люди всё для тебя делают. А оказывается они просто из страха, что ты в НКВД служишь…

Павел с ожесточением отозвался:

– Наташа, разве я в этом виноват? Мне самому по первости было противно: придёшь к человеку, чего-то попросишь, а он тебя в упор не видит. А стоит только сказать, что ты из НКВД, сразу всё меняется, как по волшебству. Человек начинает лебезить, тебе в глаза заглядывать, услужливо кланяться… Разве я в этом виноват? Вот доктор ваш, который твою бабушку лечил, как его? Ах, да, Карл Иванович, который... Когда я попросил его помочь, так он этаким фертом начал невесть что из себя изображать. А когда я ему сказал, что я из НКВД, так он вприпрыжку побежал. Я в этом виноват? Нет, скажи, я? А батюшка твой, который нас венчал. Ведь тоже поначалу не хотел ни в какую. А как я ему НКВД пригрозил, так сразу шёлковый стал…

– Ты отцу Сергию угрожал?! Бог мой, что ты говоришь!

– Да не угрожал я ему, просто сказал, что НКВД может им заинтересоваться…

– Ой, Паша, грех-то какой!

Павел горестно кивнул головой:

– Ладно, пусть на мне грех, пусть. А батюшка твой, значит, безгрешен? Трус он самый обыкновенный. Чем он лучше меня? Ведь он струсил, струсил!

– Чем же ты человека попрекаешь? Что он испугался? Ну, так я тебя теперь тоже боюсь, Паша!

– Ты?!

Павел растерялся. Он почувствовал, как в груди у него что-то стало очень больно сдавливать, запершило в горле. Он вновь повторил:

– Ты? Да как же…

Фразу он не закончил, ибо боль внутри стала нестерпимой. Он поморщился, а тяжесть, стиснувшая грудь, словно пригнула его к полу:

– Я… я… Как ты можешь так говорить? Да ты для меня дороже всего на свете!

Наташа ничего не ответила. Взгляд её, устремлённый в одну точку, словно увёл её куда-то прочь, назад, в их прошлую жизнь. Потом она тихо прошептала:

– Сам ты в омуте оказался, Паша, и меня за собой утянул. Сколько греха на мне, даже подумать страшно! Как можно было ослепнуть? Словно бы это и не я была…

При этих словах она обречённо покачала головой из стороны в сторону, словно открещиваясь от чего-то, а потом словно выдохнула:

– Только ведь я жена твоя перед Богом, и разлучить нас может только смерть…

По лицу её неудержимо текли слёзы. Сперва Наташа отирала их кулаком, а потом бросила. Голос её стал совсем тихим:

– Господи, аще возможно есть, помилуй мя, грешную! Не постави мне во грех, что сотворила, но да будет святая воля Твоя!

Наташа перекрестилась.

Павел еле-еле различал слова, поскольку Наташа говорила очень-очень тихо. Он так силился понять значение этих слов, что пропустил момент, когда Наташа стала медленно поднимать руку с наганом вверх, прямо к виску.

Ему не хватило одного мгновения, он уже почти бросился к ней, но стол преградил ему дорогу. Он не успел.

Раздался гулкий хлопок, как будто что-то упало на пол. Товарищ наган выполнил свою чёрную работу.

* * *

На звук выстрела сбежались соседи. Их глазам предстала жуткая картина: посреди комнаты в луже крови сидел полуголый Павел, а на коленях у него покоилась голова Наташи. Пулевое отверстие было маленькое, меньше копеечной монеты, но всё вокруг было залито кровью. Павел этого будто не замечал, он отрешённо гладил  растрепавшиеся Наташины волосы, и шептал:

– Лучик… солнечный лучик…

Когда прибыла милиция, ей стоило большого труда отобрать тело Наташи у старшего оперуполномоченного товарища Гнорина: он ни за что не хотел отдавать ту, которая стала смыслом его жизни.

Пришлось применить силу.