Родина принцесс, воспоминания и заметки

Pa landet
Дерби.
Будучи еще совсем маленьким ребёнком, я несколько раз слышала, как взрослые говорили о войне. Точнее, не рассказывали о ней, а просто несколько раз употребляли это слово  "krig".  И вот однажды, когда отец с дедом говорили о чём-то,  я посчитала возможным выяснить, что же такое война.  Ситуация располагала к общению, я прямо спросила: " Война, это что значит?".  Отец с дедом переглянулись, они явно не ожидали такого вопроса. Именно так :  "что значит?", а не "что такое".
Дед был тогда ещё жив,  и, значит,  мне было 4 года.  Как объяснить,    что значит "война" 4-х летнему ребёнку? Они ответили не сразу
- "Всё было не так, как сейчас", - сказал отец.
- "Мы  с твоим отцом  были     в Англии", -  добавил дед.
"Но "война", это "плохо"?-  решила я уточнить. Не зная о войне ничего, почему-то я думала,  что война - скорее плохо, чем хорошо.  Хотя, из объяснений отца и деда я не поняла ровным счётом ничего.  Что значит не так?  Ведь  и у нас всё происходило не всегда всё одинаково. И в Англии мы бывали.  Но в том, как норвежцы произносили слово "Krig"  я и раньше чувствовала  какую-то трагическую ноту. Поэтому и решила  узнать побольше.
 "Война это очень плохо" и чтобы успокоить меня:
 "она давно закончилась, до твоего рождения" - сказал отец.  Дед подтвердил: "Да".
На том и закончили...  Я очень хорошо помню этот эпизод, во всех деталях!
Тем же летом мы с отцом посетили Лондон. Мы приплыли на  своей  яхте. Вообще мы часто  путешествовали по воде. Один раз в год  - вдоль норвежского берега  - с инспекционной поездкой.  Посещали большие и маленькие города, встречались с жителями, смотрели, как живут, интересовались,  как люди  пережили зиму, всё ли нормально.  И вообще путешествовать на яхте удобно.
В  тот раз мы приплыли в Лондон уже ближе к вечеру. Сошли на берег и сели в нашу же машину. То есть, не  прислали  за нами машину, а мы, оказывается, привезли свою с собой. И шофёр был наш же, хорошо мне знакомый. Я удивилась, но виду не подавала: так, значит, так.
Когда подъехали ко дворцу, уже были глубокие сумерки.
 - Все, наверное, уже спят. Кто же нас встретит, откроет дверь? - вот    о такой ерунде я беспокоилась.
Конечно, и открыли,  и встретили. Да и не так уж поздно было, я думаю. В тот раз   тётя Lizzi  принимала нас в Кенсингтонском дворце. Помню, что мы въезжали туда  по какой-то узкой  дороге, ведущей   вдоль каменной ограды. В конце дороги я увидела шлагбаум  и охранника. Человек подошёл к машине, и шлагбаум через секунду поднялся. Ну, у нас при въезде в Скаугум тоже был шлагбаум.  Получалось нормально, по-домашнему.
"Слава Богу!  Они не спят!, - я была  в те времена уверена, что когда мне пора спать, тогда и все отправляются спать.  Жизнь замирает, события перестают происходить!
Вообще, детство у меня было беспокойным. За всем надо было наблюдать, во всё вникать...  Очень серьёзная была девочка.
На следующий день  встали рано, позавтракали  и на нашей же машине поехали не знаю куда.   Вообще, я никогда не спрашивала, куда едем. Этот вопрос казался мне абсолютно лишним. Потому, что приедем и узнаю. А готовиться к поездке мне было совершенно незачем.  Надо заметить, что норвежцы не любят говорить лишние слова. Говорится только важное, то, что должно быть сказано.
 Ехали по какой-то сельской дороге. Потом машина съехала с дороги, проехала через неглубокий кювет и остановилась на траве  капотом  - в сторону дороги, багажником - к зелёной невысокой изгороди.
Немедленно открыли багажник, достали оттуда складной столик, установили его вплотную к машине.  На столик поставили бутылку шампанского, хрустальные бокалы.
Я с удивлением увидела, что рядом с нашей машиной паркуются и другие. Так же открывают багажники, устанавливают столики, разливают шампанское, угощают друг друга клубникой. Я озиралась кругом. Было много интересного. Люди были по-разному  одеты,многие - очень ярко, и я сообразила, что, наверное, они приехали из дальних экзотических стран. Подобные наряды я видела во время поездок по миру. Да, да, мы много ездили с отцом, но об этом - позже.
И тут из машины вышел отец!!!  Я как-то немного потеряла его из виду  пока мы ехали. А, когда он появился из-за   машины, и я увидела его в полный рост, я с трудом устояла на ногах!  Отец  держал в руках бокал с  шампанским  и был  одет совершенно необыкновенно, притом, что обычно он ходил в военной форме: в полевой (чаще всего) или в парадной, иногда одевал штатский костюм.  Но в тот раз... Это было что-то!!!   Отец был одет  так.  Бархатные зеленоватые брюки были заправлены в коричневого  цвета сапоги. Жёлтый бархатный пиджак! Какой-то платок на шее!  А на голове... тирольская шляпа с пером. Это я сейчас понимаю, что это была тирольская шляпа. Что был день скачек, а перед скачками - так называемый "пикник у багажников".  Это - традиция. Так  происходит каждый год и мы, вероятнее всего, приехали именно на эти скачки. Это место называется Эскот, там расположены королевские конюшни.
Это сейчас...  А тогда я просто остолбенела при виде отца. Фрейлина   увидела, что я испугана, и  сунула мне в руки чашку с клубникой. Я очень люблю клубнику, но тут, от испуга, я не смогла съесть ни одной. 
- Принесите стульчик для Лиззи (это я),- сказал отец. Он решил, что я не  могу есть стоя, я так не привыкла.
Меня усадили. Вокруг прохаживались знакомые и незнакомые люди. Всё было необычно:  одежды, странный выбор  места  для распития шампанского, поведение паппА...
- Как всё необычно,-  подумала  я. Что же должно было случилось, чтобы отец так оделся?!
- Да ведь мы в Англии!!!
 Я сидела на стульчике, держала в руках клубнику, но есть не могла. Потому, что я вдруг осознала, что вот оно... началась война, такая, которая  "очень плохо".
Все признаки войны были налицо! 
1.Мы были в Англии, и
2. Это было всё не так как всегда.
 Что было дальше, не помню совсем. Ни скачек, ни как вернулись домой. Помню, что меня осматривал врач:  отец боялся, что я заболела,  ведь  я  отказалась есть клубнику.
- Что с ребенком? - спрашивал врач.
 - Ей плохо, она, вероятно,  заболела.
- А что же случилось, я не вижу признаков болезни, - настаивал врач.  Что вызывает ваше беспокойство?
- Лиззи отказалась есть клубнику!- с озабоченным видом произнес отец.
- Ты хочешь клубнику? - спросил доктор у меня.
- Нет, не хочу.
Доктор задумался, покачал головой и глубокомысленно изрек:
"Все люди таковы. Сегодня хотят одного, завтра - другого. Но в любом случае, никакой беды от этого не может произойти. Вот, если бы она съела клубнику! Тогда что-то могло бы случиться! А так, - нет! Она просто устала, пусть поспит."
 - Действительно, от того, что не съела, от этого не может быть вреда, - улыбнулся отец.
Я не стала объяснять отцу причину моего плохого самочувствия.  На следующий день только спросила:
- А войны не будет?
- Мы делаем все возможное, чтобы ее не было -  ответил отец серьезно.
- Но почему ты спрашиваешь? - заинтересовался отец.
- Да, просто так...

 Скаугум
Это место, Скаугум,  расположено на окраине Осло. Мы жили там с отцом.  В Норвегии считается, что здоровые дети могут вырасти только при условии "hus og hage". Это значит "Дом и сад".   То есть, растить детей в городе не нужно. 
Я же считалась слабеньким ребёнком. Потому, что  родилась с желтухой. Пришлось даже делать мне переливание крови. Отец мне рассказывал, как это было: он лежал на одной кровати, а я, маленькая совсем, на другой, и его здоровая кровь переливалась от него ко мне по специальной  трубке. Так мне  описывал эту процедуру отец.
Считалось,  что есть опасность поражения всей нервной системы ребёнка,  и поэтому меня регулярно осматривал врач.  Доктор приезжал к нам в Скаугум.  Он просил меня раздеться до трусиков, повернуться во все стороны, закрыть глаза, дотронуться указательным пальцем до кончика носа. Доктор стучал меня по коленкам, мне  было   щекотно. Каждый раз я замечала, что отец немного не то, чтобы волнуется,  а напрягается:  что скажет врач. Но доктор после осмотра говорил всегда одно и то же    "вполне здоровая барышня".
Помню как однажды после такого вердикта врача отец пригласил доктора за стол. Подали большое блюдо с клубникой. Я очень люблю клубнику,  и в Скандинавских странах её выращивают очень много. Летом её продают на каждом перекрёстке. Это такая национальная ягода (не клюква, морошка и пр.).
И вот пока взрослые разговаривали о чём-то, я принялась за клубнику. Ем и ем,...ем и ем.  Они взяли по ягодке, я по две сразу.
 -А вот наша Лиззи очень любит клубнику, -  вдруг отец обращается к доктору.
- Это хорошо,  - доктор кивает.
Я начинаю есть быстрее.
-Иногда она съедает довольно много, - продолжает отец,  - тут  я   начинаю понимать, куда он клонит.
- Это ничего, - доктор спокоен.
 - Но, может быть есть какие-то рекомендуемые нормы для детей,  - не ожидала я такого от паппА.  Ускоряю темп поедания клубники.
- А у Лиззи бывает аллергия, - спрашивает доктор - нет ли сыпи на теле, нет ли поноса?
Отец смотрит на нянек, те отрицают аллергические реакции.
К этому моменту я ем уже двумя руками, понимая, что скоро праздник закончится. Потому, что я, хоть и маленькая, но не так уж мала, чтобы не понимать, что всему  есть свои  пределы. Конечно, доктор сейчас скажет, что слишком уж много не нужно есть.
Доктор задумывается, берёт себе душистую сладкую и ароматную ягоду (вкуснее норвежской клубники нет на свете), отправляет её себе в рот и спокойно объясняет, что клубника - очень полезна,  она содержит много витаминов и микроэлементов.
-Следите, чтобы не было аллергических реакций, а так: пусть ест, сколько хочет, - категорично говорит доктор.
"Ну,  док, ну, человек, я тебе буду должна. Я, когда вырасту, тебе тоже что-нибудь хорошее сделаю". - Я успокаивась и ем помедленнее. Теперь никто не отберёт у меня клубнику. Клубника - очень полезна, сказано  лучшим детским доктором!
- Ешь, сколько хочешь - сказал доктор,
- Пусть тебе тоже будет хорошо,  - подумала я.
Я буду вспоминать, как вспоминается.
Однажды, уж не помню зачем, но мы поехали на север страны по так называемой Атлантической дороге. Дорога очень красивая. Мы ехали втроём: я,на заднем сиденье, отец и шофёр впереди. Ехали в машине с откидным верхом. Открывающиеся виды были потрясающе прекрасны. Отец о чём-то разговаривал с шофёром. Кажется, мы инспектировали то ли новые мосты, то ли новые участки дороги... точно не знаю.
Вдруг высоко в голубом небе появилась чёрная точка.  Она опускалась всё ниже,  и скоро стало понятно, что это огромная птица. Она кружила ,  как мне казалось, прямо над нами.
Да, я вообще была трусихой. Я ещё подумала, что пока паппА там разговаривает с шофёром,  меня тут вообще утащат!   Я сидела на заднем сиденье, отец спереди,  рядом с шофёром. Я перегнулась вперёд и показала отцу на птицу. 
Falk   - сказал он  -  или Hauk.  То есть сокол  или ястреб.
Hauk , я думаю. -  решил шофёр.
- или Falk  - согласился паппА.
Они ещё некоторое время обсуждали длину хвоста и крыльев птицы пока я  совсем не разволновалась. Меня сейчас утащит чудовищно огромная птица, а они  и не заметят.
- Опустите верх у машины, - закричала я.
-Тебе холодно?  Дует? Замерзла? .
Остановили машину, подняли верх, поехали дальше.. .  Но при опущенной крыше уже нет такого обзора.  Через 5 минут  я поинтересовалась, улетел ли этот фальк/хаук. 
- Да, - с сожалением закивали отец с шофёром. -  Улетел.
- И вот бы нам поднять верх, - попросила я.
-Нет, ещё простудишься. Сиди уж так.
- Но я же ничего не вижу.
- Не волнуйся, мы скоро остановимся, там всё и посмотришь, а на скорости, да в открытой машине, еще простудишься.
История №. Иерусалим.
Отец был верующим человеком.  Скептиков это может удивить.  По их мнению,  в  Бога верят  только слабые, незащищённые люди.  Они,    якобы, верят в Бога по причине своей необразованности, потому, что не понимают, как устроен мир, и вообще, вера, - признак отсталости  и  страха перед  жизнью.  Так объясняли  школьникам в СССР.
 Надо ли говорить о том, что отец никого не боялся,  и власти у него было достаточно. Он был полным хозяином своей жизни и королём целой страны. Он решал все самые главные вопросы, вопросы войны и мира.  За время своего правления он принял все вызовы современности и справился с ними достойно. Он служил Норвегии,  и  сегодня  Норвегия – одна из самых благополучных стран мира.  Норвежцы искренне благодарны  своему королю.  Но, гордился ли сам  отец  успехами  Норвегии и своими?  Едва ли.  Он, не преувеличивал свою роль в стремительном прогрессе норвежского общества, всегда бывшего  ему опорой и  поддержкой  в том числе и потому, что отец  признавал «божью волю».
Это требует пояснения на примере, почему я так в этом уверена.
Однажды… отец решил, что настала пора  объяснить мне наше с ним место в мире и в истории. Он рассказал мне, пятилетнему ребёнку, что когда-то давно был король в далёкой стране. Он был богат и побеждал во всех войнах. Однажды этот король устроил пир, на который приехали многие знатные люди.  Они  пировали и хвалили хозяина дома.  Тот тоже очень гордился и хвастался.  И вдруг на стене зала, где они все пировали, появились огненные буквы, начертанные невидимой рукой. Буквы сложились в слова:  «Мене,  мине, текел , упарсин».  Король тот не знал языка, на котором была написана эта фраза, смысл которой:  «Знай, моей властью тебе нет  равных». (Именно так фраза звучит по датски/норвежски). Но тот король не знал нашего языка. Король не понял, продолжал пировать, а  утром умер.  Потому, что не понял смысла  фразы, не понял, что   благодарить и восхвалять  за свои победы следовало в первую очередь Бога.  Но тот король был глуп.  И утром умер. И осталась от него только фраза  «Мене, мине, текел,  упарсин»– завет всем королям.   "Не заносись!".
В другой раз.
  Дело было в Скайгуме, в зале, где отец работал.
О том же, о нашем месте в мире…  Отец сказал, что у нас с ним нет национальности.  У других людей есть, вот у адъютанта  есть национальность:  он – норвежец.  «Да», -  подтвердил тот.  А у нас, тех, кто принадлежит к королевским семьям,  у нас нет.  Мы служим той стране, которую нам даёт Бог. И только перед Богом несём ответственность за свои дела.  Но  он,  БОГ, спрашивает   строго.  Мы находимся под прямым управлением Бога, и  нельзя забывать об этом!
Я сильно призадумалась после всего услышанного. Отец же, решив,  что, может быть, рановато об этом говорить с ребёнком, сказал: «Не хмурься.  У нас нет не только национальности,  но и фамилии.   Дед -  просто король, а ты?
- а я просто принцесса,  - ответила  я. 
-У нас нет национальности и фамилии, но зато у нас есть лучшая страна в мире». -  Это я и сама понимала.
И ещё вот "Tjeneste".
Как часто я слышала это слово!
«Служба», служба, служба…  У всех людей бывают выходные дни. У всех, кроме королей. Я не помню ни одного дня, чтобы отец не работал. 
Нет, однажды мы с отцом поехали во Францию действительно отдохнуть.
 
    Продолжение позже.

Когда отец видел особенно яркое голубое небо, он говорил: «Небо,  как на юге Франции». Такое случалось часто.
- Посмотри, какое прекрасное небо, какой цвет,  как на юге Франции,  – любил повторять он, когда-нибудь, не беспокойся, мы поедем туда.
И это случилось.   Как мы добрались до французского берега, я не помню, может быть и на яхте. Не помню, да и не знала, как называлось это место.  Помню,  как мы ехали на  2-х  машинах от берега вверх по склону  вдоль каменной ограды, увитой какой-то зеленью.  На дороге нам повстречались несколько местных жителей, они, узнав, что мы будем жить в имении некоторое время, очень обрадовались.
- нужны будут свежие продукты, помощь по хозяйству. Маленькой принцессе понравится наша еда,- говорили  крестьяне.
 Но уже дело клонилось к вечеру.  Ещё предстояло устроиться на ночь. В незнакомом доме, я раньше там не бывала.
 С крестьянами  разговаривал секретарь/адъютант, не помню, да и не знала его чина. Это был тот, кто решал все хозяйственные дела. Мы остановились  тогда на дороге  всего на пару минут.
- Приходите  завтра  утром, обо всём договоримся, -  на том и расстались.
А  завтра …
Ночью принесли телеграмму:  деду очень плохо.  Надо немедленно возвращаться в Норвегию.
Ну,  надо, так надо, тут нечего и обсуждать.
- Не горюй, мы ещё вернёмся, - успокаивал меня паппа.  Он видел, что меня испугала суматоха.  Со всех сторон звучало:
Только самолёт.  Ближайший аэродром.  Как только можно быстрее.  За нами вылетел самолёт.
Нельзя ждать, надо брать  здесь любой готовый к вылету  самолёт немедленно.
 Мы в тот же день вернулись домой.
Хотела написать об Иерусалиме, но  пусть будет здесь рассказ о похоронах деда. 
Нет, сначала лучше просто о  деде.
Дед был рождён как датский принц, женился на английской принцессе, всю жизнь служил Норвегии.
Дед любил и хорошо понимал норвежцев.
Норвежцы – свободные люди.   Никакого  холуйства,  подхалимажа,  заискивания  или, наоборот, превосходства!  Они совершенно противоположны русским.  Норвежцы очень самостоятельны, добросовестны.  Имеют природное чувство  достоинства, не допускают оскорблений.  Знают и соблюдают правила приличий. 
Даже в самой простой деревне люди пользуются за столом необходимыми приборами, вилкой  и ножом. Норвежец с детских лет  знает,  в какой одежде работать  в хлеву, в какой – идти в церковь.  Мать всегда научит девочку не смеяться во весь рот, а улыбаться только губами,  благодарить не только словом  «Takk»,  но и книксеном.
Это всё трудно объяснить на нескольких примерах.   
Дед  понимал норвежцев всей  душой, и именно он сформулировал главную национальную идею Норвегии:  «Мы все – одна семья».  Это не такая простая фраза, как может показаться сначала.
Во-первых, Норвегия действительно небольшая страна, многие люди действительно состоят в той или иной степени родства друг с другом.
Во-вторых,  норвежцам очень понятен семейный уклад.
Что значит  семейный  уклад?
В семье все заняты делом,  при том, что обязанности у всех разные.  Кто-то зарабатывает деньги, кто-то обустраивает дом на эти средства. Кто-то учится и растёт, кто-то ухаживает за детьми и учит их.
Дед сделал этот уклад национальной идеей. 
Дед сумел  объединить национальную буржуазию. Чтобы инвестиции и налоги оставались в стране.
- Сколько человек может «прокормить» один предприниматель?  – 5 – 10?. 
- а если 100-200человек?
- А, если семья 5 млн, это вы сможете?
И ОНИ, цвет национальной буржуазии, смогли принести столько прибыли в семью, что денег  хватило на многое. Во время очередного мирового кризиса, они выкупили почти все иностранные предприятия, бывшие в Норвегии. Потом  собрали огромные деньги, чтобы начать поиски нефти на шельфе.  По договору с американской компанией были  пробурены  скважины…  работы шли,  оплаты тоже, а нефти не было.  И только последняя (по договору) скважина дала нефть!
Это предприниматели. А что же простые люди?
А это тоже, как в семье. Все должны найти себе занятие по душе  и работать со старанием. Ведь на семью работают!  Стыдно было бы работать плохо.  Все же видят…
Не нравится эта работа, найдём тебе  другую.  Не хочешь работать,  иди учиться. Можешь путешествовать, писать книгу, стихи, рисовать или делать что-угодно  другое.  Живи пока на пособие.  Мы же - не чужие.   Отдохни, определись.  Возможно, в будущем ты придумаешь что-то, совершенно особенное.
Кстати сказать, у норвежцев эта политика не привела к тому, что выросло число  дармоедов. Отнюдь.  Зато  появилось вдруг много великих спортсменов, шахматистов,  писателей, путешественников и пр.  Если бы общество не взяло на себя обязанность содержать всякого, кому придёт в голову, что он - великий поэт, врач, физик …   (пока не известный никому), не было бы у Норвегии прорыва в самых неожиданных областях знаний и культуры.
Так сформулировал национальную идею дед, но он ведь не шёл против традиции.  Многие норвежские предприниматели  и до него были меценатами.  Такова традиция. 
Дед был, как сказали бы в России сейчас,  очень эффективным  правителем.
Однажды утром отец взял меня за руку и повёл в ту часть дворца, где я обычно не бывала. Мы прошли через несколько залов и остановились  неподалёку от какой-то лестницы. Здесь отец   рассказал  мне, что после войны были трудности с финансами, а некоторые помещения дворца требовали ремонта. Тогда дед внёс в стортинг предложение открыть двери дворца для посетителей, которые хотели бы осмотреть дворец,  за небольшую совсем плату.  Это подействовало!  Люди приезжали со всей страны, семьями, с детьми.  Так собралась некоторая сумма. Её, правда, не хватило на  ремонт всего дворца, но несколько залов привели в порядок. Все были вполне довольны!
- Вот видишь, как красиво! Этот вестибюль отремонтировали тогда.
Ещё кто-то подошёл,  к нам,  не помню точно, кто… Кто-то открыл  дверь. И все вышли на балкон. – Боже мой!
Я была поражена: мы стояли на балконе дворца, перед нами простиралась площадь, заполненная людьми!!!   
- HURRA! – раздался гул множества людей.
Это было 17 мая 1958 года. В «день флага». 
Деда   уже не было с нами.
Я хорошо помню деда.
  Дед жил отдельно от нас.  В Оскар-холле.  Где жила Астрид,   я не знаю, не интересовалась.  Мы мало с ней  общались. Однако,  несколько встреч  запомнились мне. Однажды она приехала к нам в Скаугум, и на ней были красивые серьги. Я обратила на них внимание  и почему-то спросила:
-откуда они у тебя,  они – твои?
- нет, они принадлежат  короне, ответила она, -  это обнадёживало…
- а, когда я вырасту, я тоже смогу их носить?
- не знаю, - сказала Астрид, и как в воду смотрела.   Действительно,  откуда ей было знать, как всё сложится.
Сейчас  я понимаю, как по-норвежски прозвучал её ответ, без сюсюканья и вполне точно:  «Не знаю»!
 Рейчел была уже взрослая, имела свою семью и детей. Её сын мне не нравился потому, что он был глупым маленьким мальчишкой. А я, сами понимаете, вполне себе почти настоящий солдат.
Вспоминается один случай,  бывший на Рождество. Мы тогда  с отцом приехали во дворец из Скаугума.   Вскоре появились  журналисты и кино и фото операторы.  Так иногда бывало, и мне это не нравилось. На всё это уходило много времени, у меня   были  свои отдельные желания. Но выбора не было. 
 В парадном зале стоял пряничный домик. Большого размера, примерно, как обычный  садовый детский игровой домик.
- иди,  посмотри, что там такое, - отец показал на домик.
Оператор начал съёмку.
- хороший домик, красивый, - я обошла вокруг него. Домик был  много выше моего роста, с красивой, черепичной крышей, окошками со слюдой, очень красивый!
Я походила вокруг домика, операторы поснимали.
-походи ещё,  - попросил  отец
Я походила, позаглядывала в окошки, открыла дверь…

Но я видела, что что-то не так, не нравится операторам. Сейчас я понимаю, что все хотели,  чтобы я выразила восторг. А я бродила вокруг домика, мне было скучно. 
Потому, что  мы с отцом уже объехали полмира, что мне какой-то домик. ..
Взрослые посовещались,  и  вскоре появился этот мальчик, сын Рейчел,  мой племянник. Мы были с ним примерно одного возраста. Увидев домик, он начал бегать и скакать вокруг (операторы оживились). Потом он спрятался за домик, я пошла за ним, посмотреть, что он там делает и увидела, что он грызёт угол домика.
- не трогай   домик, - сказала я строго.
-можешь взять себе вот это, - отец показал на  пряник, подвешенный под стрехой домика, и  мальчишка его сразу сорвал со стены.
Я была поражена. Представить себе не могла, что домик съедобный и можно вот так просто снимать с него пряники и есть.
Мальчишка ещё побегал, операторы поснимали.
- а что будет с этим  домиком дальше? – поинтересовалась я.
- будет праздник Рождества, придут дети, увидят домик, им будет приятно, - пояснил отец.
- наверное, да, только надо заранее им сказать, что домик съедобный,- попыталась я объяснить  отцу  главное,  – иначе некоторые не поймут. 
Отец понял. Мы вообще понимали друг  друга.
От того  Рождества в памяти осталось ещё  богослужение в дворцовой церкви.  Оно началась поздно вечером, мне уже хотелось спать. В ходе службы отец повторял вместе со священником некоторые фразы на латыни. Потом мы повторяли их вместе с отцом:  «Сантос,  Сантос, Доминес,  плени  коели эт …».
- Я тебя потом научу, -  пообещал паппа.
Служба закончилась, но мы не отправились спать, а пошли к машине, и там выяснилось,  что Харальд поедет с нами.  Отец сел в машину на переднее сиденье, а мы с братом – на заднее.  Мне, как обычно, никто не сказал, куда мы едем. Я решила, что может быть, поедем далеко. И надо мне как-то устраиваться в машине. Хорошо бы прилечь и поспать.
Присутствие Харальда мне мешало, и я начала его  слегка, а потом и сильнее, расталкивать руками, чтобы он подвинулся.  Харальд  ничего не понял, но пересел на откидное место, а я легла и собралась спать. Но не успела я и заснуть, как машина остановилась, и мы вышли у нашего дома в Холменколлене.  В доме нас встретила моя няня, спросила, хочу ли я есть.
- может быть, съешь что-нибудь ? -  спросил  отец как только мы вошли в двери.
Есть хотелось, правда, но ещё больше хотелось спать.
- нет, спать пойду, -  ответила я и меня повели на 2-й этаж.
Хорошо помню завтрак на следующий день. 
Все собрались за круглым столом на 2-м этаже.  Было тепло и уютно. За окном светило солнце и блестел снег.  За столом сидели – напротив меня – отец и Астрид, рядом со мной – Харальд.
Я была преисполнена важности. Обычно меня не приглашали за стол, а  кормили  отдельно.  А тут я сидела чуть ли не во главе стола.  На столе стояло несколько блюд  с блинами. Розетки с разными вареньями, сметаной.  И несколько сортов солёной рыбы.
Я думала, что сейчас будем есть. Но отец сделал знак и все вместе  (кроме меня) прочитали  слова благодарственной молитвы.  Я тогда впервые это увидела, мне раньше никто не предлагал молиться перед  едой. 
Паппа предложил мне попробовать блины. Особенно советовал гречишные. За моей спиной стояла фрейлина, которая помогала мне положить всё на тарелку и разобраться с приборами.
-попробуй сначала  гречишные блины,  - советовал отец.
- хорошо, а какие есть?-
Оказалось, Что есть  пшеничные и какие-то ещё не помню, но 4 вида были точно.

Я всё попробовала, лучше всего пошли простые пшеничные со сметаной и клубничным вареньем.
- а попробуй с рыбой, - посоветовал отец. и положил мне на тарелку кусочек рыбы.
Я взяла её в рот и … это было невкусно!  Я даже подумывала, не выплюнуть ли мне. 
- не хочешь, выплёвывай, - отец пришёл мне на помощь!
Но не хватало ещё, чтобы я так оконфузилась за общим столом!  Никогда!  Я сморщилась,    изо всех сил напряглась и проглотила кусок целиком.  Заела блином с вареньем,  и мне полегчало.
- ничего, - сказал отец.
И, чтобы сгладить некоторую неловкость добавил:
- а Лиззи вчера упала с лестницы.
Здесь примечательно, что ни Харальд, ни Астрид  ни звука не проронили.  Они только внимательно на меня посмотрели, убедились, что руки-ноги  у меня на месте и продолжили есть блины.
- да, Лиззи упала с лестницы, в Скаугуме.  Впрочем, она сказала, что ей это понравилось,  -рассмеялся паппа.
Конечно, ничего мне не понравилось! Я действительно упала, а точнее, слетела по лестнице, ведущей на второй этаж, кувырком. Ничего не повредила, слетела как мячик, но шум произвела большой. Отец выбежал из кабинета с выражением ужаса на его лице и при виде его я испугалась много больше, чем от самого падения.
- С мной все хорошо. Мне даже понравилось, - так я пыталась успокоить отца в то время, как он осматривал меня и ощупывал мои руки - ноги.
и  вот отец вспомнил об этом эпизоде за столом.
Да, - я подтвердила.
После завтрака меня  одели в тёплый комбинезон,  и няня вывела из дома.
Там было  морозно, и солнечно.  Прямо от крыльца, налево шёл спуск к речке. Была лыжня. Вдруг мне принесли детские лыжи, поставили на них, дали палки в руки. Пока я стояла и озиралась вокруг, Харальд съехал вниз к реке, паппа, наоборот,  поднялся ко мне.
Я прямо-таки вижу эту картину…
Отец показавает мне на лыжню, которит: «Катись к Астрид». А та стоит внизу, красивая, в яркой шапочке…
Ну, я и покатилась. Склон был, как я сейчас понимаю, пологий, градусов 15 -18.  Но, по мере движения, я стала набирать скорость, испугалась  и села на попу.   В это время подъехал братец. Он взял меня под мышки.  И,   держа меня  перед собой, съехал  к  Астрид.  Я болталась у него между рук, ну,  как сосиска.  Страшно, конечно,  не было, немного неловко.   Харальд  поднял меня наверх к отцу.
- не надо с горы, попробуй на ровном месте, - отец.
Я попробовала походить на  лыжах.
- не правильно, не ходи, а катись. Скользи, - сказал паппА и подтолкнул меня слегка под попу.
- скользи, - он показал, как  скользить:  Одной ладонью  скользнул о другую.
Я поняла, и у меня получилось!
Много лет спустя, уже в России, однажды был урок физкультуры в школе, и мы в парке бежали лыжный кросс на время. Я тогда вспомнила совет отца: «скользи». Был морозный солнечный день.  Лыжники стартовали один за другим, с интервалом в несколько минут. Я вышла на старт и полетела… «»Скользи»… Я поймала темп, и, почти не отрывая лыж от лыжни, неслась, как по рельсам.  Мне мешали лыжники, стартовавшие раньше меня.   Пришлось   обогнать  их всех!  Это было так здорово и легко!  На финише учитель сказал, что у меня 4-й результат по школе!  А ведь у нас была очень сильная лыжная команда в школе, они успешно выступали на районных и даже городских соревнованиях.
- молодец,  - похвалил меня  Валентин  Саныч, наш учитель физкультуры.
-- необычный стиль,  кто учил тебя  бегать на лыжах? – спросил другой учитель.
- король Норвегии,  и не бегать или ходить,  а СКОЛЬЗИТЬ - чуть не сорвалось у меня с языка. 
Нет, не король,  - подумала я, но - кронпринц!
В итоге я промолчала, ничего не сказала. Зачем?

Мы жили с отцом вместе в Скаугуме.  После смерти матери отец воспитывал и растил меня один. Конечно, были няни, потом ещё гувернантка и фрейлина. Но отец растил меня так же, как это делают  одинокие женщины.
Вся его жизнь была организована таким образом, чтобы я была всегда с ним. Пришлось переехать из дворца (в центре города)  на окраину, в поместье. Туда же пришлось перенести канцелярию, архив и некоторые службы дворца. Парадный зал на первом этаже дома был перегорожен специальной временной  перегородкой. Она отделила кабинет отца от собственно канцелярии и архива.
Постараюсь описать.
Главный вход, за ним – вестибюль, довольно просторный.  Налево лестница, которая ведёт  на 2- й этаж. Там жила я.  В моей комнате, слева от входа было два окна, а между ними стоял шкаф с игрушками.  Справа,  у  стены  стояла моя кровать.  В глубине комнаты была дверь в ванную и туалетную комнату, там тоже было окно.
А на 1-м этаже располагалась парадная зала.  Вход в неё был прямо напротив входной двери.  Зал имел высокие потолки, картины на стенах, красивые двери в сад.
Входим в зал.  Справа,   у боковой стены – камин. У стены напротив входа – стол секретаря. Слева от входа – стол отца и прямо к нему, под прямым углом поставили стол специально для меня.
Это была вынужденная мера. Я  ведь искренне считала, что отец принадлежит лично  мне.  Помню, как я однажды забралась на спинку кресла, на котором он сидел, и обнимала его за шею. Мне так нравилось.  Я сидела на спинке кресла, потом перебралась отцу на спину…   Секретарь, он подавал какие-то знаки мне... Этот секретарь сидел напротив  отца, у противоположной стены зала. Но, что мне секретарь!  Через некоторое время и отец стал какие-то бумаги брать. Ручку… 
- у меня не получается писать, - говорит паппа.
- а почему, -  удивляюсь я.
-потому, что руки заняты ,
- я вишу на его плечах .
Секретарь всё строит какие-то рожицы.
- а что, значит, тебе надо писать? – уточняю я.
- очень надо, к сожалению, срочно надо, - объясняет отец.  Я сижу, как сидела.
Проходит ещё минут 5-10,  пока я соображаю, что надо слезть с паппА.  Слезаю.  Tjeneste- .
Вот так:  ни слова осуждения, ни приказа…  Он сидел  и ждал, пока  я соображу. И «спасибо» он тоже не сказал. Потому, что он не просил меня о любезности. Он хотел, чтобы я сама поняла. Сколько терпения он проявил!  Столько, сколько потребовалось!
Думаете,  на этом дело тогда закончилось?  Нет.  Я слезла со спины отца, походила туда-сюда и залезла под стол  отца. Что там было делать?  Особенно нечего, поэтому я начала  щекотать отца за ноги, дёргать его за штанины…
В общем, кончилось тем,  что мы пошли гулять.
- а не пойти ли нам на прогулку,  даттера  ми?   И пошли!  И никаких нравоучений!
Думаете,  мне запретили входить в кабинет отца, когда он работает?  Нет!
Для меня поставили отдельный стол со стулом, вплотную к торцу стола отца. И, кстати, больше я на голову отцу не залезала. Потому, что глупо залезать на чужой стол, когда имеешь свой собственный.
Обычно я просыпалась утром. Когда  придётся, меня никто не будил.  Меня мыли, умывали.  Завтракала у себя в комнате. И спускалась вниз, сразу же шла в кабинет отца.  Он всегда уже работал. Я садилась за свой стол.  Просматривала газеты.  Когда уставала сидеть, начинала прохаживаться взад-вперёд по залу. Помню, что вообразив себя настоящей будущей спортсменкой, я пробовала кувыркаться на полу между столом отца и секретаря. Кувыркаться получалось плохо, но я же знала, что всё дело в тренировках.
Никто не намеревался мне мешать.  Просто отец распорядился, чтобы мне сшили специальную одежду:  точь в точь как у него, по образцу военной полевой формы, только маленького размера. Потому, что не следует принцессе, хоть и маленькой, кувыркаться в платье кверху попой.
Я была очень довольна!  Я уже почти солдат, как паппА!   И кувыркаться стало удобнее, юбка больше не мешала.
Харальд не жил с нами постоянно, он учился   где – то, и приезжал к нам на каникулы.
Однажды я спустилась утром к отцу, а за моим столом сидит Харальд.
Пока я раздумывала, как бы мне его повежливее и побыстрее согнать с моего места, принесли ещё один стул и мы вдвоём прекрасно поместились за столом.  А потом я узнала,  что братец приехал  не навсегда,  а только на каникулы, и совсем повеселела.
В тот приезд Харальда мы смотрели  кинохронику. В каком- то зале, где много стульев стояли рядами, какой-то человек тщательно задёрнул шторы, и на белом экране я увидела паппа, верхом на лошади.  И женщину. 
- ты помнишь,  Ангелика,  маму? – когда отец говорил о матери, он называл меня Ангеликой.
-едва ли это возможно, - усомнился Харальд.
- нисколько, нисколько? – с сожалением переспросил отец.
- я что-то помню, но я не помню этих съёмок, -
-конечно, тебя тогда ещё и не было. Это в Америке.  Мы с вашей матерью в Йеллоустонском парке.
-а почему у тебя,  паппа,  такая беспокойная лошадь? Ты гладишь её по шее?
- лошадь хорошая, просто  она чего-то испугалась. Я прижал  ей ярёмную вену.  Ты хочешь научиться ездить верхом?
- не знаю, паппа.   Лошади,  они такие большие.
Мы смотрели эту хронику ещё раз и ещё.  Отец и Харальд  очень  тосковали по матери.
У моего отца были ровные красивые зубы, а у матери, нет, у неё были кривые резцы.  Однажды во время визита врача, отец обратил его внимание на мои зубы, они были абсолютно ровные.
- зубы уже точно будут  у Лиззи ровные? – спросил он у врача.
-Да, почти наверняка, - подтвердил доктор.
-Хорошо, - сказал отец.  Но я- то видела: он хотел, чтобы зубы были  как у матери. Он вообще хотел, чтобы я была похожа на неё.
Сейчас у моей внучки кривые резцы, как у её прабабушки. И мне это нравится.
В тот приезд Харальда к нам на каникулы произошло ещё несколько  забавных случаев.
Однажды я спустилась  утром к отцу вниз и увидела, что Харальд сидит  за моим столом.  Сразу же поставили второй стул для меня, но я не села, а решила  показать всем,  что  я,  да, - маленькая. Но у маленьких людей есть свои преимущества.  Например,  они  могут ходить везде:  там, где ходят большие,  и там, где большим  людям не пройти.   В том числе, маленькие люди могут, не    пригибая головы,  входить в камин.  Надо сказать, что я это проделывала часто.  Обходя по периметру кабинет, я обязательно заходила в камин.
В тот раз я сделала так же.  Но вдруг увидела, что Харальд вовсе не восхищён моими способностями, а показывает куда-то рукой. Обернувшись, я увидела следы на полу. Это были следы от золы.   
Это был для меня двойной удар:
1. Я испачкала пол и подошвы туфель. Вместо триумфа получился такой конфуз.
2. Наличие золы в камине означало,   камин кто-то зажигал. Знаю, кто:   отец с Харальдом,  они,  вдвоём,  сидели перед камином.  БЕЗ  МЕНЯ!!!  Разговаривали.  Накануне  вечером, когда я ушла спать.  Я в те времена искренне верила, что, когда я иду спать,  то и все  в мире тоже идут спать, если только не идут в театр.
 
 От огорчения я чуть не заплакала. А паппа спокойно сказал секретарю:  « Распорядитесь. Надо будет убрать в камине».
Вопрос был исчерпан.
Но как-то показать Харальду, что я не  малявка, а уже большая девочка, надо было.  И я избрала для этой цели  доспехи, стоящие   в кабинете.
- что это, - поинтересовалась я у отца.
- это доспехи нашего предка. Он участвовал в Крестовых походах.  Это было очень и очень давно.
- а это что у него? – продолжала я выяснять все подробности.
- а это  -  меч.  Это – оружие.  Когда ты вырастешь, я научу тебя владеть мечом!
Ого!  Мне это понравилось.  Я поднатужилась  и вытащила  меч  из руки рыцаря.
- а сейчас можешь меня научить? – я проявила твёрдое намерение сейчас же взяться за дело.
Отец встал из-за  стола, и Харальд подошёл ко мне. Они вдвоём вложили меч мне в руки и помогли поднять его.  Мне понравилось.  Меч очень удобно ложился в руку,  даже такую маленькую, как у меня.    У меня,  вообще-то,  были проблемы такого рода.  Я, например, не могла взяться за периллы лестницы,  ладошка была слишком мала.  А здесь с мечом было иначе,  его удобно было держать  потому,  что рукоятка была гранёная.
Плохо было другое:  самостоятельно,  без посторонней помощи я не могла оторвать  меч от пола. Но очень хотелось…
- я научу тебя, -  обнадёжил меня паппа.
- когда? – я была ребёнком  с  конкретным мышлением.
- Когда ты сможешь сама  поднять его.
Ну,  что ж!  Начиная  с этого момента,   я  брала меч в руки  по нескольку раз в день.  Брала и таскала его по паркету,  проверяла:   может,  я уже выросла? 
- она испортит паркет, - обратил внимание отца на происходящее Харальд.  И получил в ответ молчание,   отец  этих слов не услышал.
Я продолжала тренировки.  Паркет  покрылся царапинами: меч был вполне боевым, отнюдь не бутафорским!
 Харадьд приезжал ненадолго. Он был взрослым.  И у него были какие-то свои взрослые дела с отцом.
Но и у меня ведь тоже…
Отец выполнил своё обещание и прокатил меня на лошади.  Я помню, как меня старались усадить поудобнее   перед отцом. Он сидел в седле, а под меня положили подушку. Мы  немного проехались по парку таким образом, вдвоём на одной лошади. Когда потом к нам подошёл конюх, чтобы снять меня, отец сказал ему: «Ангелика  совсем не боялась!».
Ещё бы мне бояться!  Отец, такой огромный, у меня за спиной, с двух сторон от меня две огромные руки паппа.  И главное: голова лошади  где-то далеко-далеко  впереди.
Мы с отцом жили в Скаугуме.  Помню, как однажды секретарь  сказал отцу,  что к нам  едет  делегация  из числа жителей  Ромарике.
Отец отправил меня переодеться в нарядное платье. Когда я вернулась, он был уже в парадной форме.    Такое переодевание было очень оправдано. Я поняла это, когда увидела членов делегации. Их было человек 15 примерно. Они одеты были очень  торжественно. Все причёсаны, многие с бородами, золотые часы, цепочки, жилеты.  Принесли  стулья, все уселись. Главный из них изложил цель  визита.  Жители  Ромарике, оказывается, хотят открыть у себя в губернии  профессиональную школу для подростков.  В губернии много подростков, которым нужно дать хорошую профессию. Чтобы всем была польза.  Губернии нужны плотники, сапожники, портные, строители… Сейчас дети учатся у мастеров по старинке, работают  в качестве помощников – подмастерьев. А хотелось бы открыть профессиональную школу!
 Эти люди из Ромарике сказали, что они всё сделают за свой счёт. И здание построят, и учителей найдут. 
- чем же мы вам можем посодействовать? - тут отец  даже немного смутился. , Они, реально, всё могли сделать сами!
Что мы можем? – спросил отец, - чем помочь?
Поддержите нас и приезжайте на открытие школы!
Паппа задумался:
- мы можем решить с министерством образования, чтобы была зарплата вашим учителям  и мастерам, чтобы была подобрана программа с разными предметами. Чтобы дети получали после окончания школы настоящий диплом об образовании и квалификации. Постараемся помочь с финансами  и специалистами.
За специалистов, - спасибо,  а деньги у нас свои есть – гордо отвечали эти люди.
Вот так поговорили.  Зачем они приезжали?  Они ведь могли всё сделать сами. Они вообще привыкли быть хозяевами.  Хозяевами своей жизни, своей губернии. Они приехали, чтобы  заручиться поддержкой короля, чтобы  школа получилась  не губернской, а на королевском уровне, чтобы всех специалистов привлечь, чтобы учесть  все мировые новации  в сфере профессионального образования. Потому, что такой норвежский принцип:  делать надо так, чтобы потом сказать: «лучше сделать было невозможно».
После обсуждния отец предложил им чай, но те решительно отказались: им ещё предстояло возвращаться домой в тот же день.
Только одна просьба…  Они замялись. 
-А можем мы  с вами сфотографироваться?
Конечно. Все сгруппировались  в центре зала, спиной к камину.  Меня тоже позвали, хотя я и стеснялась.  Я стояла между двумя  бородатыми мужчинами и понимала, что мы все занимаемся важным делом, что школа будет.  И будет в нашем королевстве много отличных плотников, строителей, портных… и значит это, что жизнь идёт правильно.
Мы жили в Скаугуме, но нередко бывали в городе.
Раз в неделю собирался Государственный совет. Отец собирал его в Акешхюсе. 
Акерсхюс – древняя крепость в глубине Ослофьорда, на скале.  Там несколько линий-колец стен.  Самая укреплённая и старая  часть – замок на самой вершине скалы. Окна парадного зала замка выходят прямо на фьорд.  В подземелье замка находится королевская усыпальница.  Там похоронены древние норвежские короли,  там же мои дед и бабушка, мать и отец.
Замок очень старый. Восстановлением и реставрацией его занимался ещё мой дед.  Отец продолжил эту работу.  Его усилиями был восстановлен один из парадных залов (сейчас это – зал Олава V.   Для начала, к работе был  привлечён замечательный норвежский архитектор.  Сожалею, но я не помню его имени.  Но помню, что отец очень уважал его и ценил. Архитектор жил в районе Грённелокка.
Однажды мы с отцом заехали к архитектору домой.   Он жил в старом доме, на 2-м этаже. Очевидно, мы приехали без предупреждения. Я так думаю потому, что сначала адъютант поднялся к архитектору,    а вернувшись,  попросил нас подождать несколько минут,  пока тот    сможет нас принять.   Ждали недолго, архитектор вышел из дома и пригласил нас войти. Мы поднимались к нему по узкой лестнице. Комната была достаточно большой, но, как я поняла, она была единственной. Он сказал,  что здесь же и работает, причём один. У него не было семьи ( я так поняла).  Архитектор немного стеснялся своего жилища, кстати,  по моему  мнению,  напрасно, ведь моя комната была не больше, чем его.
- тесно у меня, не правда ли? Как тебе после дворца?  - спросил он,  почему-то обращаясь ко мне.
- мне здесь нравится, - Я важно подошла к окну, выглянула на улицу, - уютно.
Он просто не знал, как мы живём!
Дворец дворцом, конечно. Там много служебных помещений, парадных, для особых случаев. Было несколько условно жилых комнат, где мы ночевали, когда оставались в городе.
Люди, вероятно, полагали, что мы целыми днями прогуливались по парадным залам!! Это не так.  Конечно, дворец великолепен, паркет, хрустальные люстры.   Картины, лепные и расписные потолки. Все дворцы таковы! Так и наш!
Сейчас я думаю, что отец не случайно так,  без предупреждения нагрянул к архитектору. Со мной вместе. Я ведь и вправду запомнила этот визит.
Через самое короткое время,  через несколько дней, я полагаю, мы с отцом пошли в служебное крыло дворца. Там я увидела довольно большое помещение, в центре которого были установлены столы. На них были разложены какие-то бумаги. Среди людей я узнала архитектора.  Остальные были представлены, как его помощники. Было человек 5, наверное.
- как устроились, что ещё требуется? – спрашивал  отец  у них.   Они что-то  отвечали.  Сам архитектор был несколько растерян.
Так решился вопрос с помещением для работы,  а вот, что у него было с жильём, я не знаю.
Роль этого человека в деле восстановления крепости была огромной. Он сделал титаническую работу!
Несколько лет назад я была в Осло и нашла дом, где мы были у архитектора. Самого дома, к несчастью, нет уже. От него стался только фасад, как и от нескольких  соседних домов. За этими фасадами сейчас находится торговый пассаж. Что  очень  жаль, нет даже мемориальной доски. Впрочем, лучшим памятником  этому человеку  стал Акерсхюс. 
Борис говорит, что бюст этого архитектора стоит в крепости. Я как-то пропустила.  Хорошо, если так.

Государственный совет проходил 1 раз в неделю.
Отец часто брал меня с собой.   Выбор у меня был небольшой: я могла остаться в Скаугуме с няньками, а могла поехать с отцом в город.  Или куда-то ещё.  Мне было всё равно,  куда ехать.  Я не помню случая, чтобы я захотела остаться дома.  Во время заседания госсовета я всегда сидела по правую руку от отца.  Там в зале ставили стол буквой «Т». Наши с отцом кресла стояли у перекладины буквы. Члены совета сидели с двух сторон по длинной стороне стола.
 Я сидела спокойно и слушала. Что я там понимала, это отдельный вопрос. Часто на госсовете присутствовали одни и те же люди.  Они  здоровались со мной, я с ними.  Помню, как однажды я заметила, что за столом  присутствует   много незнакомых лиц.  Но…  сижу,  слушаю, думаю…
И вдруг я осознаю, что я не понимаю вообще ничего!!  Ни одного слова!   Ну, это уже слишком.
О чём же они говорят?   И тут только до меня доходит, что они говорят не по-норвежски.  А заодно и не по-датски, не  по-шведски…
Я выжидаю момент, чтобы наклониться налево, к отцу и спросить его на ухо: «Они не по-норвежски говорят?»
- по- английски, - отвечает отец.
Вот так. А я, наверное, час сидела и слушала, ещё минут 15 пыталась хоть что-то понять. А это – английский язык.
Будучи в Акерсхюсе, мы с отцом часто спускались в подземелье к саркофагам.
Отец вставал в изголовье саркофага,  где похоронена его жена и моя мать.
Я вставала рядом с ним. Он молча отдавал честь и стоял так несколько минут. Я делала точно так же. Мы молча стояли у саркофага, оба в полевой военной форме. У входа,  чуть поодаль,  стоял гвардеец.
В тот раз минута молчания затягивалась, мне казалось, что отец внутренне разговаривает с матерью. Я понимала, что ему тяжело без неё.  И  я решилась…
- давай достанем её оттуда, - сказала я.
-Давай,  я помогу, я, знаешь,   я – сильная. Мы вдвоём снимем крышку!
-Нет,  даттера  ми.  Не получится.
- но ты можешь приказать гвардейцу, чтобы   он помог нам.
- нет, нельзя.
- тогда скажи гвардейцу, пусть уйдёт, чтобы не видел. Мы никому не скажем.  Мы справимся вдвоём.
Нет, иди за мной, - и мы  покидаем усыпальницу. 
Там же был похоронен и дед с бабушкой.
Я помню несколько встреч с дедом.
На мой день рождения мы с отцом заехали к деду. Он приготовил мне подарок в большой коробке.  Дед сразу коробку открыл, и  подарок оказался  замком людоеда.
- тебе нравится? – спросил дед.
- нет,-   ответила я, резонно полагая,    что в нашем королевстве не место людоедам! 
Повисла пауза, и вдруг я почувствовала, что  отец перестал дышать. Вот только что дышал!
А дед отнёсся к делу практично
- ничего страшного, я подарю тебе что-нибудь другое, а это отдадим кому-нибудь.
-вот тогда я к тебе никогда и не приду больше, - сказала я,  не оборачиваясь.
Отец сразу задышал, а дед подвёл итог:
- Ну и забирай тогда.
Прошло 50 лет. Однажды я купила платье для своей внучки. Очень  красивое,  из хорошей натуральной ткани. Но я знала, что она в действительности мечтает о платье «принцесса»: длинном и пышном.  Но такого не было, и я купила простое.
- тебе нравится? -  спросила я, когда Настя одела  платье.
- нет, сказала она.
- ничего, тогда отдадим его,  кому подойдёт, а тебе куплю другое.
- и тогда я к тебе никогда не приду больше, - сказала Настя, отвернувшись.
Это ведь вот как бывает!
Дед же подарил мне мой первый и единственный  бунад.   Я одела его на день флага. И когда ездили в Швецию к моим шведским родственникам.

 У деда был только один ребёнок, сын – мой отец.  А вот внуков у моего деда было четверо.
 
Отец сказал: "Мне нужно уехать на несколько дней. Путь будет  длинный и трудный, ты, пожалуйста, подожди меня здесь».  Конечно, я подожду. И я осталась в доме своей сестры, с ее детьми.  Было холодно, шел дождь.  Отец обнял меня ,  сел в машину и уехал. 
Я осталась, стала просто ждать. Это было неинтересно.
В  один из следующих дней  у дверей дома остановилась машина, потом подъехала другая, третья.  Мы все вместе расселись там, погрузили багаж и   тронулись в путь.  На север, в Тронхейм, где все уже было готово для коронации. Туда съезжались родственники и гости со всего мира. Тогда я не знала, куда и зачем мы спешим.  Мы с отцом вообще много ездили, и я никогда не спрашивала, о его планах. Я рассуждала так: приедем, я все увижу, там и расспрошу обо всем. Но, чаще всего получалось так, что спрашивать было некогда. Города, страны, люди мелькали калейдоскопом перед моими  глазами, и расспросы каждый раз приходилось откладывать на другой раз.
Расстояние от Осло до Тронхейма мы преодолели  за один день.  Устали все, конечно, ужасно.  Дошла до кровати и уснула, едва коснувшись головой подушки.
Все последующие дни были так насыщены  событиями, что слились в один день, длинный-предлинный.
Прием послов и парад  королевских гвардейцев на плацу епископской резиденции  запомнился мне очень хорошо.  Я, как нередко бывало, опять "вышла вся в белом".  Получилось так не по моей вине.
Вначале все шло прекрасно. Мы с отцом   в окружении официальных лиц и послов стояли  посреди площади, а перед нами  был строй гвардейцев. Все замерли в ожидании церемонии. И вдруг моя няня,  Мими,  (наверное, ее настоящее имя было Эмилия), она , стоя позади меня, начала подталкивать меня в спину.  Я обернулась к ней, решив, что она хочет что-то сказать.  Но она только показала мне знаком:  иди вперед.  Ну,  я и вышла...
 Проскользнув между отцом и каким-то послом, я вышла в центр плаца. Сначала обычным шагом, потом,  обернувшись и поймав одобрительный взгляд Мими, перешла на гвардейский шаг. Таким манером  я  подошла к строю гвардейцев. Они же, к моему удивлению, не расступились, и я, потоптавшись перед ними, остановилась в недоумении и обернулась.  Мими я не увидела, она предусмотрительно спряталась за чью-то спину.  Зато я увидела отца и услышала его голос. Громко, на всю площадь, он скомандовал: "Гражданка, встаньте в строй". Строй передо мной был только один: это строй гвардейцев, и я попыталась в него внедриться. Безуспешно, разумеется. Гвардейцы вели себя так, как будто меня там и  не было вовсе. А еще друзья, называется!  Но делать нечего. Я решила пристроиться с краю. Левый край был ближе, туда я и двинулась гвардейским шагом.  Гвардеец, стоявший с краю, не подвинулся, он даже не пошевелился, но место для меня там нашлось, и я стояла, почти в обмороке, понимая, что сделала что-то ужасно глупое.
Мои телодвижения там, на плацу, произвели фурор среди журналистов.  Они все бросились ко мне, защелкали камеры. Но, слава Богу, командир гвардейцев только повернул голову в их сторону, и репортеры  послушно отступили.
Церемония началась, она была недолгой, и в   заключение  ее,  отец,  вместе с гостями,  прошли вдоль строя гвардейцев. Проходя мимо командира Гвардии, отец кивнул ему в мою сторону: мол, присмотри, на тебя оставляю принцессу.
Газеты опубликовали  эти кадры фотосъемки. Гости и послы умилялись, а я сгорала от стыда. Прошло много лет, но  чувство неловкости  возникает всегда, когда я вспоминаю тот день.  Зачем Мими вытолкнула меня и вообще-то сознательно представила меня этакой малолетней дурочкой?  Не будь ее, я никогда бы не совершила такого нелепого поступка.  Мими была умной, она ничего не делала просто так.  «Серьезная девушка», - характеризовал ее епископ, когда рекомендовал ее отцу на должность моей няни.
"Гражданка, встаньте в строй"!  Конечно, отец хотел   сказать, чтобы я вернулась на свое место, просто вернулась. Он употребил обычное выражение, принятое в армейской среде.  Но я- то поняла буквально. В строй, значит в строй. А строй был только один: строй гвардейцев. Туда я и направилась.
Ах, как я хотела объяснить отцу, что не виновата, что не хотела  испортить впечатление от церемонии, что получилось так  не нарочно!  Но случай поговорить с отцом так и не представился.
Вот такой выдался день,  до конца которого было еще далеко.
Через несколько часов меня провели в церковь, где заканчивались приготовления к церемонии. Нас встретил человек, на рукаве которого была повязка, означающая, вероятно, что именно он распоряжался размещением гостей.  Однако,  он не посадил нас на одну из многочисленных скамьей, а передал другому мужчине, тоже с повязкой на рукаве, который увел меня к винтовой лестнице в стене.  Поднявшись  по этой лестнице,  и пройдя по узкому коридору, мы оказались на антресолях,  точнее на галерее, на уровне 2-го этажа, в алтарной части.
Весь собор был перед нами,  и это  было потрясающее  зрелище!  Тысячи гостей сидели  на скамьях, занимавших все  внутреннее пространство  собора. И только в самой середине, рассекая пространство на две равные части, беря начало от алтаря,     был сделан свободный проход.  Я сразу же почувствовала  совершенно особую атмосферу:  было в ней нечто спокойно-молчаливое, в то же время,  искрящее внутренним напряжением, драматичное, но без театральности. Очень быстро установилась абсолютная тишина:  если  какая-то из дам уронила бы платочек, все бы услышали.  Это я все увидела, пока поднималась на галерею.
Распорядитель ушел, его место занял другой, и тут обнаружилась ужасная,  ужасная вещь.  Встав на место, специально для меня приготовленное, расположенное фактически над алтарем,  находясь ближе всех присутствующих гостей к месту  коронации, я почти ничего не могла видеть. Каменная резная ограда закрывала обзор.
 Церемония началась.  Я слышала голос Епископа, но не видела его. Чтобы увидеть, нужно было быть выше ограды, а я же была ростом чуть ниже ее.  Я попробовала подпрыгнуть, - не помогло, тогда, наклонившись ближе к полу и прижавшись лицом к витому ограждению, попыталась поймать точку, с которой был бы виден отец, - не получилось! Ситуация была непростая.  Я оглянулась в поисках решения, и увидела своего племянника, сына моей старшей сестры. Он делал примерно то же, что и я, он тоже был невысок, он тоже прыгал, садился на колени, у него тоже ничего не получалось.
И вдруг он закричал!  Затопал ногами! Боже мой!  Посреди  церемонии!  Можно подумать, что все собрались ради того, чтобы он мог ими полюбоваться.
Тогда один из служителей взял его на руки и поднял над ограждением.  Второй схватил меня и, несмотря на мое сопротивление,  поднял и меня над оградой!  Мы видели всех и все видели нас! Наконец, не без труда, я выскользнула из рук служителя и знаками показала ему, что лучше ему присесть рядом со мной, а не торчать над алтарем. Он примерно так и сделал,  при этом сдвинувшись ближе к боковому проходу.
Что было дальше, я плохо помню.  Помню, что мальчишка кричал при любой попытке поставить его на ноги и лишить, таким образом,  возможности демонстрировать свою глупость всему окружающему люду. Мерзкий мальчишка!
Слова благословения, произносимые Епископом в полной тишине,  звенели под сводами Собора, оглушая меня. Помню отчетливо: «Land og Folk».  Я, наконец,  нашла крохотный просвет в орнаменте ограды, сквозь который смогла увидеть  лицо отца.  Он,  стоя на коленях, молился.         Отстраненное выражение лица  свидетельствовало:  он говорил с Богом.
Так, в присутствии тысяч свидетелей отец получил благословение Всевышнего на управление «этой землей и этим народом».
Отец правил долго и клятвы не нарушил, продолжил дело деда и, вопреки всему,  привел страну к невиданному ранее процветанию.
Но этот день все еще продолжался. Только вернулись после церемонии домой, как явился фотограф и давай всех фотографировать. Хорошо, хотя бы, что мальчишки не было с нами, не помню, кстати, как его звали…
Фотограф сделал парадные фото отца: это было сделано профессионально и быстро.  Потом: отец с братом моим, потом, отец с сестрой, потом они все втроем.  Дошла очередь и до меня.
Рядом с отцом меня нельзя поставить: я едва достаю ему до колена. Крупно снять не получается.  Принесли столик. Может быть, меня поставить на столик, тогда мое лицо будет близко от отцовского. Нет, нехорошо. Может быть, лучше будет, если отец просто возьмет меня на руки? Ну, нет, для парадного портрета не годится.  Одни проблемы из-за меня, спать хочу.  Все же   как- то меня сфотографировали одну у стены на фоне какой-то исторической картины.
Спать.   Фотографы   никуда не денутся, а я, похоже, на ходу засыпаю.
 
Мими разбудила меня ночью.
-Отец зовет тебя, надо идти, - сказала она.
-Спать хочу, а где паппА? – я никак не могла проснуться.
-Он ждет тебя, хочет, чтобы ты увидела фейерверк.
Мне стало интересно, потому что я понимала: она лжет!
Никак этого не могло быть. Потому, что меня никогда не будили ночью. Если было нужно куда-то ехать, меня просто одевали и несли на руках в машину, самолет или на яхту… Нередко бывало так, что я засыпала дома, а просыпалась уже в другой стране. Когда наступало время спать, я могла спать, где придется.
Она лжет, я поняла сразу. Не припоминаю, чтобы раньше меня кто-то обманывал. У нас это было как-то не принято. Да и не было нужды.
То, что она обманывает, мне показалось интересным. Но, почему бы не пойти к паппа и не посмотреть на его реакцию при нашем появлении. Мими явно что-то задумала.
Повторяю, я ни на минуту не поверила, что меня зовет отец.
Я оделась, и мы вышли из дома. У ворот стоял гвардеец, он удивился, увидев нас, и хотел что-то спросить. Он бы спросил, куда мы идем. А я бы ответила, что паппа меня позвал.
Но Мими не дала ему и мне рта раскрыть и быстро начала тараторить, что вот Ангелика очень хочет посмотреть фейерверк, и мы туда идем. Опять ложь. Я ведь ей ясно сказала, что не хочу никуда идти.
И вот тут я впервые испугалась. Разоблачать ее ложь я не стала, не захотела ставить ее в неловкое положение. Я попыталась найти другое решение.
-Пожалуйста, идем с нами, - сказала я гвардейцу.
-Нет, я стою на посту, - начал он объяснять мне как маленькой.
-Я хочу, чтобы ты сопровождал нас, - решила я поднажать.
-Здесь недалеко, а я не могу покинуть свой пост, - он был спокоен и не понимал меня. Он думал, что я приглашаю его полюбоваться праздником.
А я начинала бояться уже всерьез. Конечно, надо было прямо сказать, что я боюсь Мими, но он бы не понял.
-Идите по этой дороге до конца, - указал он на аллею, - там вы всех и встретите. Они уже там.
И мы пошли. А гвардеец остался на посту и продолжил охранять пустой дом.
Мы шли по дороге, он смотрел нам вслед. Я несколько раз оборачивалась. И когда мы почти дошли до конца дороги, там было всего то метров 500, наверное, мы с Мими одновременно обернулись и увидели, что гвардеец отвернулся и не смотрит более в нашу сторону.
И вот тут вдруг она подхватила меня и за руку утащила влево, на дублирующую дорожку, в тень деревьев, и дальше к реке, все левее и левее.
-Здесь короче, - сказала Мими.
Мы шли по совершенно пустым улицам, не встретили ни одного человека, все были на празднике.
Так мы дошли до нашей яхты, пришвартованной у причала. Появилась надежда, что на яхте должен же кто-то быть. Но никого не видно было, а Мими торопила меня. Я уже понимала, что она боится встретить кого-то, кто спросит, что мы здесь делаем одни.
Так мы еще немного прошли вдоль реки и подошли к каким-то деревянным мосткам. Там постояли немного. Мими все это время что-то врала, я не все помню, но то, что она делает что-то опасное, было уже ясно.
К мосткам подплыла лодка, в ней сидели двое мужчин. Один, на веслах, ничего не говорил, а другой, встав в лодке, пригласил нас отправиться на праздник.
-Садись в лодку и поплывем, - сказал он.
-Да, надо идти сюда, - настаивала Мими.
Тут я уже испугалась всерьез и выбежала с мостков на берег, отойдя от них на безопасное, по моему мнению, расстояние.
-Давай вернемся домой, - сказала я Мими.
И тут ее понесло:
-Там никого нет, дома. Все –все уехали.
-Но гвардейцы то на постах есть?
-Нет никого, всем пришлось срочно уехать. И тебе надо тоже садиться в лодку и плыть с нами к остальным.
-Лучше я тогда вернусь одна и подожду их на пороге, кто-нибудь вернется за мной, - я уже плакала. Было страшно. Верила ли я ей? Что все уехали, заперли дом, сняли охрану и т. д. Нет, не верила! Но разум говорил мне, что что-то правдивое должно быть есть в ее словах. Ведь не бывает же ложь такой чудовищной!
Я колебалась некоторое время, взвешивая на своих детских весах все аргументы за и против.
Что делать: бежать бегом домой или довериться Мими, которая была все же не совсем чужой мне.
-А ты поплывешь с нами? – уточнила я.
-Конечно, и она вошла на лодку, - иди сюда.
Я приблизилась. Никто не проявлял агрессии, никто не прикоснулся ко мне. Конечно, Мими безбожно врала, но ничего плохого для меня она пока не сделала…
И, пройдя по мосткам, я набралась мужества и села в лодку: Будь, что будет.
А было вот что…
Мы отплыли от берега. Как ни странно, мы встретили только несколько лодок. Я помахала людям в лодке рукой, они ответили тем же. Мужчина наклонился к Мими и что-то сказал ей.
-Не маши, не надо, - Мими была недовольна.
Не буду, подумала я. Да и бесполезно это.
Ночь с 22 на 23 июня – самая короткая ночь в году. В Тронхейме, в этих широтах, настоящей ночи практически нет в эти дни. Как будто сумерки, как будто пасмурная погода. Солнца нет, но небо светлое.
Мы долго плыли. В какой-то момент, помню, что Мими испугалась. Она, кажется, поняла, что она уже лишняя, ее просто выбросят за борт. Смысл содеянного, вероятно, начал доходить до нее. Она вцепилась в меня двумя руками и тряслась.
Помню, что потом мы плыли на каком-то суденышке. Сначала сидели на верхней палубе. Судно шло, прижимаясь к правому отвесному берегу, там была тень от скалы, и судно держалось в этой тени. Потом началось волнение, и волны захлестывали палубу. Какой-то мужчина подошел, взял меня на руки и, балансируя и хватаясь за ограждения, спустился в трюм. Помню, я опасалась, что он меня выронит в воду, но ничего, обошлось.
В трюме стояли скамейки, видно, в обычное время это судно перевозило людей, меня посадили в углу. Рядом со мной пристроилась Мими. Я уснула, а когда проснулась, ее уже не было со мной.
Помню еще эпизод. Я и этот мужчина, который был в лодке, мы - на какой-то маленькой станции. Неподалеку - здание вокзала. Была ночь. В здании горел неяркий свет, а мы стояли на таком деревянном настиле между рельсами, там, где останавливались поезда. Там было, как минимум две линии рельс: в одну сторону и в другую. Это, по-русски, называется разъезд или двух колейка. Как-то так. Или перрон. Вдоль него горели несколько фонарей.
Мы стояли там и ждали чего-то. А потом к нам подошел полицейский. Он начал задавать вопросы. Очень аккуратно, вроде бы простые вопросы. А потом спросил меня, как меня зовут.
-Меня ищут, - поняла я.
И он понял, тот мужчина. Понял, что я скажу «Ангелика» или «Лиззи» - и все… Я, как сейчас вижу эту сцену.
Полицейский настаивал: « Как тебя зовут». А тот уже напрягся, уже перенес тяжесть тела с одной ноги на другую. Он был готов атаковать, хотя внешне сохранял абсолютное спокойствие.
Что делать? Я чувствовала всей кожей опасность и не знала, как поступить. На всякий случай я вышла вперед и встала между ними. Сейчас я скажу «Ангелика», и «зверь» прыгнет, еще до того, как я закончу фразу.
Полицейский, вообще то, был для меня очень кстати. Он бы мог помочь. Но не так: безоружный, ночью, на пустом полустанке. Ему самому требовалась помощь. Интересно, на что он рассчитывал, когда выходил к предполагаемому преступнику вот так. Впрочем, может быть, ему было известно очень немногое, и он не предполагал, что все очень опасно.
Полицейскому нельзя было отказать в добросовестности. Он спрашивал меня и так и эдак. Минут 15-20! Я молчала как немая!
-Что с ней? С ней все хорошо? – спрашивал полицейский, - почему она молчит?
-Она с семьей живет на хуторе, никогда раньше не выезжала оттуда. Мои соседи попросили отвезти ее (не помню куда). Это не дочь моя, просто чужая девочка, дочь знакомых, - я удивилась. Все же мы с ним с самого Тронхейма вместе едем. Какой еще хутор?
-А зовут ее Анна Мария, - продолжал он.
Полицейский посмотрел на меня, я, решив, что прямая опасность миновала, отошла чуть в сторонку, чуть ближе к вокзалу.
Полицейский еще немного поговорил с моим спутником и двинулся в сторону вокзала.
Вот сейчас он отойдет поближе к вокзалу и подальше от этого, и я брошусь к полицейскому. Пусть он только обернется, я дам ему знак, чтобы он был готов. Вот он удаляется, исполнив долг.
Он не обернулся.
Через несколько часов на перрон прибыл поезд. Поезд стоял недолго, минут 5. Из вагона вышли мужчина и женщина. Женщина меня с любопытством разглядывала. Мужчина передал Ему какие-то документы. Эти двое вернулись в вагон и поезд ушел. Через некоторое время подошел другой поезд (в противоположенную сторону), мы сели в него и поехали.
Проснулась я в каком-то кабинете, на кожаном диване. Спала одетой.
В кабинете стояло несколько столов, за ними сидели мужчины. Они что-то читали/писали, не поднимая голов. Потом один из них подошел ко мне и спросил, как меня зовут. Я не ответила. В комнате были только незнакомые люди.
-А как зовут твоего отца? – зашел он с другой стороны.
-Александр, - ответила я.
Мужчины переглянулись.
-Вы кого привезли?- спросил один с тревогой. Остальные отвернулись и уткнулись в бумаги.
Долго – долго пришлось сидеть на диване. Ноги до пола не доставали, прилечь не получалось. Через несколько часов появился человек, который обратился ко мне с тем же вопросом: как зовут твоего отца?»
-Александр – ответила я.
-А полное имя ты знаешь?
-Faren min er kronprinsen Александр Фредерик Эдуард.
-Стыдно не знать такие имена, - Мужчина с превосходством оглядел присутствующих.
Да, забыла упомянуть, что они говорили не по-норвежски, но я хорошо понимала их речь.
После ухода этого знатока началось…
Один из мужчин достал деньги и объявил, что в таком виде меня везти нельзя, надо переодеть. Позвали какую-то женщину, чтобы она определила, какой размер платья и обуви требуется. Послали человека в магазин, он принес платье в клеточку и туфли. Платье оказалось очень большим, но сказали, что сойдет. Туфли были велики так, что спадали с ног, пришлось оставить старые.
Я посчитала удобным попроситься в туалет. Женщина проводила меня и с интересом наблюдала, как я стою перед унитазом, который едва ли не выше меня ростом. Странная женщина, может быть, она детей раньше не видела. Пописать я тогда не смогла. Она пожала плечами и увела меня назад в кабинет.
Потом принесли какой-то чемоданчик, извлекли оттуда какие-то бумажки и пузырьки. Испачкали мне руки чем-то темным и прижимали руки к листам бумаги. Было бы даже забавно, не будь так противно. Грязные руки помыть было негде.
-Где я могу руки помыть?- спрашивала я.
-Там, - махали в сторону туалета, не поднимая головы.
Я не доставала до умывальника.
Потом в дверях появились еще две женщины. Они не входили, а разглядывали меня оттуда.
-А как же ее мать? – спросила одна из них.
-Нет матери, умерла она.
-А отец то у нее есть?
-Отец есть, да, - ответила та первая.
-Ну, тогда хорошо, что мать умерла. Отец горевать не станет, отцу это будет все равно,отец – не мать! – заверила с видом знатока вторая женщина.
То есть, если у ребенка нет матери, значит с ним можно делать все, что угодно. Ведь, никому больно не будет. Значит и грех не велик. Мысль показалась мне интересной, неожиданной.
Стоит уточнить, что в кабинете присутствовали еще несколько мужчин, они почти все время молчали.
Сначала я старалась поймать взгляд кого-нибудь из них, просто чтобы сориентироваться, но безуспешно, они упорно смотрели мимо меня.
Когда я прихожу в негодование от гнусных поступков некоторых людей в России и готова их осудить, я часто вспоминаю этот эпизод. Правда, от того, что подлецы встречаются везде, легче не становится.
Далее – поезд, купе, пограничники проверяют документы. И я спрашиваю спутника (кажется, все - таки его звали Петер), почему он сказал полицейскому, что меня зовут Анна Мари?
-Так получилось, - он пожал плечами.Ехали несколько дней.
Далее - вокзал, автобус до шлагбаума и барак у забора Курчатовского института.
Над крыльцом горел фонарь, и в свете его появилась девчонка лет 10. Появление ребенка показалось мне хорошим знаком. Петер открыл дверь, в коридоре было темно. Этот человек взял меня за руку, и мы вступили во мрак. Сделав с десяток шагов, оказались в комнате, где на железной кровати спала женщина. Петер разбудил ее, и они вышли в коридор. Я села на диван.
Когда проснулась, в комнате никого не было. Ни еды, ни питья, - очень долго. Никто не приходил, дверь была заперта. Подозреваю, что у них был выходной день, что ли…
Опуская подробности, скажу однако, что женщина, переодевшая и накормившая меня, появилась только на следующий день. Тогда же какой-то человек, неизвестный мне, снял цепочку с медальоном с моей шеи.
- Не волнуйся, так нужно, - сказал он.

I Russland
Как ни трудно мне вспоминать обо всем этом, а надо начинать. События эти произошли в Москве. Сам этот факт я уяснила не сразу.  Просто мы прожили с бабушкой в одной очень неустроенной комнате несколько дней. А потом и она исчезла.
Помню, что однажды в комнату вошли несколько мужчин и среди них был один, которого я видела дома, в Норвегии. Однажды, в Скаугуме, была какая-то встреча, собралось человек 10-15. Про него отец сказал мне, что  он адъютант шведского короля. Ну, адъютант, так адъютант, меня это тогда не заинтересовало. А сейчас, в России, среди чужих людей, я обрадовалась ему как родному. Появилась некая надежда, что все разрешится, и я вернусь домой. Я немного даже подвинулась к нему, встала так, чтобы быть не напротив его, а как бы рядом или даже за ним, за его спиной. Он, однако, смотрел на меня отстраненным взглядом, который не говорил ничего. Я потопталась и посмотрела ему прямо в глаза, сразу поняла: надежды нет, он меня не спасет.
Сейчас я думаю, что мои, как бы их поточнее назвать, - «враги», нет, тогда я не понимала настоящего русского значения этого слова, тогда они просто еще раз хотели убедиться, что Я, это действительно я. Что им «повезло», у них есть теперь преимущество в «игре». Они все называли игрой. Странно было слышать такое от взрослых мужчин. Мое «пленение» они считали важным «дополнительным преимуществом».
Кстати сказать, они так и не поняли, как получилось, что очень быстро это преимущество превратилось в отягчающее обстоятельство. Кажется, некоторые из них и сейчас не понимают.
Ну, да, ладно.
После той встречи меня перевезли на какую-то казенную дачу, где можно было помыться, нормально поесть какую-то детскую еду, поспать. Я жила там не помню сколько, но не долго. Какая-то женщина каждый день учила меня говорить по-русски. Это было не трудно, наши языки похожи.
Помню, как однажды она предложила мне сказать что-нибудь.
- «Jeg vil hjem» - я думала недолго.
- Нет, скажи по-русски, - попросила она.
- Я хочу домой, - произнесла я свою первую фразу на русском языке.
Моя учительница очень удивилась.
- Разве ты не понимаешь, что это невозможно, - укоризненно заметила она.
- Теперь твоя жизнь изменится. Но не бойся, будешь жить, учиться, как все.
Как сейчас помню, вихрь мыслей закружился у меня в голове:
- наверное, пока меня не убьют,
- как странно, что они присвоили себе право распоряжаться моей жизнью,
- хорошо бы узнать, кто они все такие: они простые преступники, пусть и высокопоставленные, или просто сумасшедшие…
- как это жить как все, в незнакомой стране.
- Не беспокойся, у нас здесь хорошо, - вновь повторила учительница.
Вскоре пришел один из тех мужчин, которых я уже знала.
Как идут дела, - спросил он ее.
- Очень хорошо. Она (это про меня) говорит по-русски.
- Уже? Еще рано ей хорошо говорить, - засомневался мужчина.
- Нормально для ее возраста, - уточнила учительница, - многие дети так говорят.
И вот я снова в той, первой, комнате.
Постепенно я начинаю осваиваться в новых условиях. Людей вокруг почти нет. Дом, в котором я живу, по-русски называется «барак». Таких бараков здесь несколько. Они стоят вдоль глухого забора, на расстоянии не более 5 метров от него. В доме всего один этаж и два входа. У каждого входа – довольно симпатичное деревянное крыльцо. Если подняться  на него и войти, попадаешь в квадратный холл, примерно метров 15 кв. Справа - 2 двери, ведущие в 2 комнаты, и слева – так же. В дальней комнате справа жили мы. Остальные комнаты были пустые. Позже там тоже поселились люди.
Спустя некоторое время стало понятно, что же находится вокруг. Забор оказался забором Института им. Курчатова. Несколько домов, как говорили, были построены военнопленными немцами, они были много лучше барака, и их можно было назвать красивыми. Школа, детский сад. Два магазина, поликлиника для детей и для взрослых. И кинотеатр под названием «Волна».
И все это хозяйство было обнесено металлической оградой, фрагменты которой еще долго можно было видеть со стороны Бульвара Народного ополчения.
Район был абсолютно закрытой зоной. Со стороны бульвара, в ограде, был оборудован въезд со шлагбаумом и солдатом при нем. Интересно, но к нам ходил автобус. Конечная остановка его была на Театральной площади, около Центрального детского театра, а другая конечная остановка была в центре нашего района. Там стоял одноэтажный особняк, довольно красивый. И вот автобусная остановка была рядом с ним.
Никто из посторонних людей, даже случайно, не мог к нам попасть. Когда автобус, следуя из центра Москвы, подъезжал к шлагбауму, в салон входил солдат и проверял документы у всех пассажиров. Тех, у кого не было пропусков или же паспортов с пропиской с нужным адресом, тех людей солдат просил выйти из автобуса.
Я так хорошо это помню потому, что, когда я уже училась в 1-м классе, нас часто возили в ЦДТ. Но, это уже много позже.
Я хорошо помню, как первый раз встретилась со своими будущими «родителями».
«Отец» произвел на меня странное впечатление. Он был невысоким и очень худощавым. Представить, что это мой отец, было затруднительно. Отец мой был богатырского сложения. Не просто очень высокий, но еще и обладающий атлетическим сложением, с широкой грудью. Однако, некоторое сходство в чертах лица присутствовало, и это озадачивало меня.
«Уж не заболел ли он чем-то, если вдруг так переменился?» - думала я.
Впрочем, думала недолго, потому что он тут же спросил:
-Это правда, что твой отец Олаф?
-Да.
-А еще у тебя есть брат? – зачем-то спросил он, убегая и договаривая фразу на ходу.
- И сестра, и еще сестра – я хотела объяснить, но он уже исчез.
И так было всегда: он не хотел и не умел узнать всю правду, она его не интересовала, он все придумывал сам. И относительно моих сестер, он так и не узнал. До конца жизни полагал, что у моей матери было двое детей, и она умерла в родах. Все, конечно, не так.
Забавно, что его жена, а моя «мать», ее звали Лида, она задала мне точно такой же вопрос, что и он. Буквально, в течение 5 минут они оба спросили об одном и том же. Только что он спросил и отошел, не выслушав ответ, как подошла она и спросила о том же, об отце.
Это все не помешало им:
1. Объяснить мне, что они – мои родители, мать и отец.
2. Всем окружающим рассказывать о том, что я – их дочь.
3. Друг перед другом делать вид, что Лидия ничего не знает.
Вот с этого эпизода началось мое погружение в русскую жизнь со всей ее фальшью. До сих пор тешу себя мыслью, что, скорее всего, остальные русские люди живут иначе.
Началась моя московская жизнь.
В бараке было очень холодно. Ближе к зиме, ОН сделал печь прямо посреди комнаты. Комната и так была небольшой, не более 12 кв. метров, а с печкой пришлось убрать одну кровать, и ОН сделал двухэтажные нары, из досок. В комнате было как-то одновременно и холодно, внизу, и нестерпимо душно – наверху. Зимой окно покрывалось инеем, свет почти не проникал в комнату. Только под потолком горела лампочка.
ОН рано уходил на работу. Работал в гараже Института им. Курчатова водителем 3 класса, водил грузовик. Лидия недолго проработала ткачихой, (как она утверждала) и ушла на инвалидность. Сидела дома, вдруг у нее появлялись шубы, она их пару раз перепродавала. К нам мало кто приходил, гулять меня не выпускали, да и зимних вещей у меня не было.
Как они относились ко мне? Странные люди. Бить - не били. Кормить, - если не забывали, то кормили.Они любили рассказывать всем, что у меня очень плохой аппетит.
Помню смешной случай, как однажды ОН пришел с работы и рассказывал, что у них в профкоме есть билеты на новогодние представления для детей. Причем, очень дешевые билеты, например, в кукольный театр билеты были по 15 копеек.
- Профком постарался, такую заботу о людях проявил!
Правду сказать, я обрадовалась, что хоть что-то произойдет, куда-то пойдем. Но время шло, зима кончилась. Однажды я набралась смелости, именно так, потому, что я твердо решила их ни о чем не просить, но я спросила:
- когда-нибудь пойдем на елку?
- какую елку?- он искренне удивился.
- или в кукольный театр, билеты ведь недорогие? – это я чтобы уточнить, что театр им не в тягость. Хотела еще добавить, что мой отец, наверняка, вернет им деньги, но не стала.
ОН изумился чрезвычайно. Они переглянулись, но не ответили.
Ну, нет, так и нет.
Постараюсь описать барак. В нашей части барака было четыре комнаты, там жили четыре семьи. В холле, куда выходили двери комнат, стояли керосинки, прямо на деревянных ящиках. Никакой другой мебели там не было.
Воду брали из колонки, неподалеку от барака, носили в ведрах. Метрах в 25 от барака находился уличный туалет, с выгребной ямой, самый простой. На ночь в комнате, чтобы не ходить до уличного туалета, ставили ведро. Утром это все выливали в туалет. Это же ведро днем использовали для мытья пола. Чистотой никто не заморачивался.
На память приходят множество эпизодов из моей тогдашней жизни. Однако, не буду утомлять читателя, тем более, что почти все оставили неприятный осадок.
Тем не менее, некоторые гигиенические привычки окружающих причиняли мне неудобства. Например, я не могла сама помыть руки. В комнате на стене висел умывальник, но он был расположен слишком высоко, я до него не доставала. Под ним стояло то самое ведро (в которое ночью писали, а днем мыли пол), оно мешало мне подойти ближе к умывальнику.
Помню, как однажды я захотела помыть руки и попросила «мать» помочь.
- Ну- ка, покажи руки, – велела она. Я протянула ладони.
- Не выдумывай, они чистые, - заключила она.
Я тогда всерьез подумывала, не помыть ли мне руки в ведре, что под умывальником. Да, там была нечистая вода, помои, но ведь нельзя же не мыть руки неделями.
В том то и дело, что они сами не мылись НИКОГДА, и меня, конечно, тоже не мыли.
Нормальному человеку трудно в это поверить, но случаи мытья я могу пересчитать, все-таки они имели место.
1. Однажды они сами мылись в комнате, подогрев воду на печке и отгородившись простыней. В тот раз меня не мыли.
Можете представить, что со мной происходило. Все-все, то, что между ног, воспалилось и болело. Кожа слезла от паховых складок почти до колен. Трудно было ходить. К этому присоединилось ночное недержание мочи. До переезда на Лихачёвское шоссе, ныне Онежскую улицу, меня не подмыли ни разу.
Запах, отвращение к себе, боль…  Все это приводило меня в отчаяние. Я понимала, что они – бедные люди. Помнила, что отец говорил мне, что в мире много бедных людей. Но вода ведь была бесплатной, и при желании можно было помыться.
Позже я узнала, что существуют БАНИ. Что многие люди туда специально ходят, чтобы помыться.
О банях я узнала при таких обстоятельствах.
Однажды боль между ног стала совсем уж нестерпимой, и я сказала об этом моей «матери». Любая другая мать наверняка бы осмотрела ребенка и приняла бы меры к облегчению его страданий, может быть, врачу бы показала. Но не Лида.
- Пройдет, - она только махнула рукой.
Однажды боль была такой сильной, что я решила просить помощи у посторонних людей. В тот день я гуляла неподалеку от дома. Был вечер, мимо проходили люди,  спешившие после работы домой. Я выбрала двух молодых женщин.
- Пожалуйста, помогите мне, - обратилась я к ним.
-А что случилось? – остановились они.
Я ничего не смогла объяснить, а просто задрала пальтишко и спустила штаны.
- О, как же это случилось? – одна женщина остановилась. Но другая взяла ее за руку и хотела увести.
- Идем, это не наше дело, пусть скажет своей маме.
Я тут уже начала рыдать, рушилась последняя надежда на помощь. Женщины некоторое время поспорили. Одна говорила, что нужно что-то сделать в этой ситуации. Другая же отговаривала ее.
- Не вмешивайся, ты же будешь виновата. Знаешь, что я спешу в садик за ребенком, уже и так задержалась, - и она убежала.
Другая женщина (жаль я не помню ее имени), не ушла.
- Идем к твоим родителям, - она взяла меня за руку, и мы пошли.
Хорошо помню эту сцену. Женщина та, тщательно подбирая слова, извиняясь, что вмешивается в семейные дела, рассказывала, что живет здесь недалеко, что встретила меня на улице, что я плакала. Очень тактично говорила о том, что детей следует мыть часто, лучше ежедневно.
- но вы же видите, у нас нет воды и вообще условий, - объясняла Лида.
- Но помыть попу ребенку можно используя обычный таз, - настаивала женщина.
- Но где же?
- Да почему же здесь нельзя раздеть ребенка и посадить его в ванночку? У вас ведь есть ванночка? – настаивала дама.
- Нет, это невозможно, - твердила Лида, - видите сами, что мы живем в бараке.
Тогда мне впервые пришла в голову мысль, что она намерена спекулировать мною в надежде, что информация дойдет до сведения властей, и она, наконец- то, получит современную квартиру. Но до этого было еще несколько лет.
Результатом их разговора стало приглашение к ней в гости с целью помыться в ванне.
Да, эта женщина пригласила нас к себе. Объяснила, как найти ее квартиру. Договорились о времени.
Женщина ушла, а Лида начала расспрашивать, с какой стати я стала снимать штаны перед посторонними людьми, что я чувствовала…  Кажется, мое поведение показалось ей порочным. «Отец» вернулся с работы, и она рассказала ему. Он только головой качал. Короче, меня так и не осмотрели, не помыли, не подмыли, хоть в тазу, хоть в ведре.
- Мы не подмываемся никогда! - категорично заявил он.
Читатель может не поверить, но это абсолютная правда. Вообще, в России я встречала и позже людей с подобными гигиеническими принципами. Одни  мылись только в исключительных случаях, другие – только по субботам. Третьи, - по мере надобности. Немногие – ежедневно или утром и вечером.
А та женщина? Я видела ее еще несколько раз.
Один раз Лида привела меня и свою младшую дочь к этой даме, и мы мылись в ванне. Мытье было, на мой взгляд, странноватым. Во-первых, Лида включила самую горячую воду, горячую, как только можно было, и напустила много пара. В ванной комнате стало трудно дышать. Потом она налила в ванну воды и залезла туда вместе с нами.
Я пыталась помыть между ног, но она сказала, что мыть надо только лицо и шею.
Второй раз, когда мы пришли к этой даме мыться, ее не было дома. Дверь открыла соседка, эта квартира была коммунальной. Соседка сказала, что дамы нет, и чтобы мы приходили в другой раз.
Не тут то было! Лида отодвинула соседку и решительно прошла в ванную комнату. Там было замочено белье, так что ей пришлось его вынуть из ванны.
После этого она затолкала нас в ванную, заперла дверь изнутри, и мы мылись. Ушли, как я помню, не убрав за собой и не помыв ванну.
Третий раз, как я помню, мы стояли перед дверью этой дамы, втроем. У Лиды почему-то голова была замотана полотенцем (это, чтобы вся улица знала, что у нас нет ванны, и мы идем мыться к знакомым): - нет, она точно рассчитывала на показной эффект! Но дама проявила характер.
- Я живу в этой квартире не одна. И я тоже жила в доме без удобств, многие люди так живут. Для этого существуют БАНИ! Там моются нормальные люди. И вам следует делать так же, - и она захлопнула дверь перед нашими носами.
Нисколько не смущаясь, Лида вернулась домой.
Напутствие женщины не помогло: баню мы так и не посещали ни разу, да и не мылись до самого переезда в 1962 году.
Хотите узнать, каково это? Тогда попробуйте не мыться три с половиной года. Нет, не правда. Два раза можете помыться.
Эти первые годы были очень трудными для меня. Замкнутое пространство, темная комната в бараке, постоянная духота, сквозняки, ангины…
Меня тогда спас дом и сад. Да, да. Hus og hage. У нас вдруг появился дом, в деревне, точнее,  в поселке Ново-Петровское, это - 82-й километр по Волоколамскому шоссе.
Нет, если уж точно, сначала появилась машина. Москвич.
 
Сначала появился «Москвич». Это вызвало переполох  среди населения всех соседних домов!  Ни у кого из жителей не было никакой машины. Поэтому  чтобы полюбоваться на новенького «Москвича»   сбегалось много людей. Дети старались подойти поближе и потрогать его.
Конечно, в те годы, а это самое начало 60-х годов, в Москве  можно было встретить немало автомобилей. Но вот конкретно, в нашем районе, прилегающем к забору Института им. Курчатова, машин в личном пользовании, не было ни у кого, кроме нас.
Не могу сказать точно, что они, соседи, про нас думали.   Наверное, придумали что-нибудь фантастическое, хотя, куда уж фантастичней!  Но я тогда еще заметила, что многие люди не интересуются правдой и реальностью. В качестве объяснения им можно предложить что угодно.
ОН говорил всем, что выиграл авто в лотерею. Бабушка уверяла соседей, что она продала дом в Белоруссии и купила машину на эти деньги. Ведь машина стоит совсем недорого, где-то 5000 рублей (после реформы – 500 р.).
Да, Эдуард (ОН) работал шофером 3 класса, а Лидия (ОНА) получала пенсию по инвалидности.
Денег в семье не хватало даже на насущные потребности. Правда, на водку деньги были  всегда. Так многие тогда жили. Я это понимала, мой отец, еще там, на Родине,  несколько раз говорил мне, что есть много бедных людей, они не виноваты в этом, что жизнь - трудная штука, всех людей надо уважать.
Исходя из таких соображений,  я воздержалась от замечаний по поводу внешнего вида машины. Да, она резко отличалась от тех машин, на которых мы с отцом обычно ездили. К тому же, в салоне вечно пахло бензином. Особенно удивила меня внутренняя отделка:   стены и потолок была обтянуты какой-то фланелевой тряпочкой. Но я виду не подала. Что есть, то и есть…
Старые люди, конечно, помнят, что в то время купить машину было просто невозможно, даже имея деньги. Главное было: получить «талон».  Потому, что машин было очень мало, они распределялись через партийные и советские органы власти.
Помню, что через год, примерно, ОН продал эту машину какому-то контр адмиралу флота. Мы заезжали к  ним в поселок Снегири. Мне понравились хозяева, хотя самого контр адмирала мы не застали, но его жена и сын показались мне очень приветливыми людьми. Они вежливо реагировали на высокомерные  замечания Эдуарда.
Сцена была, прямо-таки, для кино. ОН ходил по небольшому, но очень чистому дому в никогда не чищенных кирзовых сапогах. За ним следовала Лидия, грызя семечки и сплевывая шелуху  частью в кулак, частью на пол.
Неловко было ужасно!
Но много хуже получилось тогда, когда ОН почти сразу же после продажи «Москвича»  получил новую «Волгу» и специально заехал к этим же людям похвастаться.  Для описания этой сцены у меня точно не хватит слов.
Машина появилась одновременно и в связи с появлением дома в Ново Петровском. Это село, а потом поселок, очень старый, раскинувшийся по обе стороны   Волоколамского шоссе.   Поселок стоит там, где    Волоколамское шоссе  пересекается  2-й бетонкой (так называют кольцевую дорогу вокруг Москвы на уровне Рузы, Клина…).
В 1960-ые годы вблизи  села началось строительство базы ПВО. В связи с этим были «нарезаны» дополнительные участки под строительство жилых домов. Так сложилась Новая улица, где на участке под № 29 солдатами стройбата был построен дом для нас. По меркам поселка дом был неплохой: из шлакобетона, под железной крышей.
Когда мы приехали туда в первый раз, крыша была закрыта только частично,   рубероидом. Тогда мы ночевали в сарае.  Помню, как  доделывали дом. Утром машина привозила бригаду солдат-строителей, вечером увозила. Лида отказалась их кормить. Думаю, что у нее  не было денег, да и с продуктами в поселке было напряженно.   ОНА  вообще не любила готовить. Поэтому, каждый день, в полдень,  приезжала машина и привозила обед солдатам. Мы с ними обедали, и было очень весело. Помню, как один солдат,  родом из Азии, учил меня, как у них принято благодарить за хорошее угощение. Он поглаживал  себе губы и живот, и я делала так же. Недолго.
- не надо тебе, - сказал он.
- так делают только мужчины, девочки – нет.
Жаль, мне понравилось.
- а если еда плохая, что ты делаешь? - допытывалась я.
- то же самое, хозяина надо благодарить в любом случае, - подвел солдат итог нашей беседе. И я была с ним вполне согласна.
Крышу покрыли за неделю-две. Солдаты уехали. Но зато я познакомилась с соседями и соседскими детьми.  Дети были в каждом доме, в некоторых – даже двое. Целыми днями мы носились по нашей улице, где  дорожное полотно изначально было просто земляное, а потом еще разбитое грузовиками, ведь шло строительство… Мои коленки,  кажется, и сейчас помнят все ямы на улице.
Когда крыша была готова, мы переселились из сарая в дом. ОН сложил в одной из комнат печку с лежанкой. Бабушка иногда ее топила и тогда пекла в ней хлеб. Хлеб этот был особенный!  Пышный, сладкий, с изюмом! Помню, как однажды мы с друзьями забежали в дом к Гараниным. Тетя Фрося как раз варила варенье. Она тут же усадила нас за стол. Каждому дала по куску хлеба, густо намазанного пенками и вареньем и по стакану молока. Было очень вкусно!  Но хлеб… Хлеб был магазинный, серый, совсем не такой, как у бабушки. Тетя Фрося сама хлеб не пекла.
Дети целыми днями бегали из одного дома в другой. И однажды, когда все забежали в наш дом, бабушка всех угостила чаем со «своим»» хлебом. Каждому дали стакан со сладким чаем и кусок ароматного воздушного хлеба с маслом.
- это не хлеб, а булка с изюмом, - сказала моя подружка.
Все земельные участки на Новой улице были одинаковые, по 12 соток. И  наш тоже.  Был большой яблоневый сад. Когда мы только приехали, небольшие деревца уже росли, к сожалению, все они погибли в первую же очень морозную зиму. На следующий год ОН посадил новые деревья,  очень хороших сортов,  из местного питомника. Между деревьями была разбита делянка клубники. Лида специально ездила в какой-то питомник, где училась выращивать клубнику. В результате,   у нас было много яблок, смородины и клубники.
Но мы жили в этом доме только в теплое время года. Лида, бабушка и я. ОН работал в Москве и приезжал на выходной, в воскресенье.  Зимой протопить дом не получалось. Зимой мы все жили в Москве, в том бараке, о котором я уже рассказывала.
Наши соседи по Новой улице жили в своих домах круглый год. Поэтому они использовали участок более рационально. Это значит: большой огород, чтобы все овощи были свои, большой участок под картошку, куры – это обязательно. Многие держали свиней, кроликов.
 И да, было много коров!  Когда вечером по улице пастух гнал стадо, мы, дети, прятались за заборами. Рассказывали друг другу страшные истории про «бодучих» коров. Но конкретно показать, какая же из них такая страшная, никто из детей не мог. Те, кто видел свою корову, провожал ее до дома. Многие коровы и сами находили свои дома, заблудившихся коров я не видела. Никого не забодали.
Так возвращались коровы, а как уходили на рассвете, я ни разу не видела. Это было очень рано, на рассвете, пастух шел по улице и бил хлыстом по земле. Хозяйки на этот звук выгоняли своих коров. Но этого я не видела ни разу, только слышала.
Соседи наши работали в поселке в разных местах. Соседка тетя Нюра – в пекарне, Плотникова, что жила напротив нас, была бухгалтером. Кто-то медсестрой, кто-то плотником. Позже построили птицефабрику, там тоже работали люди с нашей улицы. Директор швейной фабрики жил с семьей неподалеку. Эта фабрика производила огромное количество комплектов школьной формы. В московских специализированных детских магазинах . таких как «Смена»,  «Детский мир», всегда продавалась форма, сделанная в Ново- Петровске.   
Этот дом с садом буквально спас меня. Hus og hage – вот что необходимо всем детям. Отец был прав! Свежий воздух, ягоды и фрукты, - пусть это только летом, но все же…  Если бы я провела несколько лет в бараке, я бы, наверное, не выжила.
В Ново Петровске вовсе не было никакой преступности. За 10 лет не случилось даже ни одной  драки. Скандалы и ссоры, правда, бывали, Лидия оказалась мастерицей по этому делу.
ОНА, хотя и числилась моей матерью, не знала, что со мной делать, чем кормить, во что одеть. Она, как я полагаю, вообразила, что раз я – «государственный ребенок», то и заботиться обо мне должно государство.
В реальности это выглядело так примерно.  Платье у меня было одно. То самое, которое мне купили еще в Германии перед отправкой сюда. Платье было мне тогда великовато, но все же пришло время, когда стало мало. Особенно рукава. 
- У твоей дочери что-то очень длинные руки, - пошутил  однажды  кто-то из соседей.
Лида не поняла шутки и потом всегда, вместо того, чтобы просто купить, пусть сколь угодно дешевую одежду, она долго оттягивала этот момент.
- у Аллочки просто очень длинные руки,- вполне серьезно отвечала она на   недоуменные вопросы соседей и знакомых.
Впрочем, если серьезно, меня это очень мало беспокоило, я уверилась в том, что они – очень бедные люди, наверное, это была правда.
Хотя, не совсем так. Было одно лето, не помню, ходила я в школу уже или еще нет, но ОНА вдруг сшила мне несколько платьев, красивых, с бантами, из самого дешевого ситца. Только одевать их не разрешалось, а потом они куда-то делись. Нисколько я не огорчалась, мне было решительно все равно. Тогда многие были  плохо одеты, но я все же выделялась «длинными руками»!
Лидия зимой, когда мы жили в Москве, пошла учиться на курсы портних-закройщиков. Тогда же она купила швейную машинку и научилась вышивать. На Коптевском рынке существовал магазин, где продавались отрезы ткани, лоскуты, по низким ценам. Там она покупала материал, только самый –самый дешевый!
Когда мы жили в Москве, в бараке, я часто болела, и не удивилась, когда мне назначили инъекции магнезии. Сначала Лидия водила меня на уколы, а потом ей надоело, и она посылала меня в поликлинику одну.  Процедура была очень болезненной, а после уколов оставались желваки, которые болели подолгу. Я покорно терпела, рассудив,  что , раз назначил врач, значит, это необходимо. Это продолжалось всю зиму, а потом мы переехали в Ново Петровское на лето. Я спросила Лидию, что же с уколами, но она отмахнулась.
Все лето, до холодов мы жили за городом, а, когда вернулись в Москву, Лидия опять взяла меня за руку и отвела к врачу. Детский врач  наш, районный, это была молодая женщина. Она осмотрела меня и выписала назначение на инъекции магнезии.
Я ходила сама в поликлинику, каждый день. Медсестра была очень хмурой  и немолодой дамой. Выговаривала мне, почему я, мол, такая грязная. Потом, примерно через 2-3 недели, она стала присматриваться ко мне и спрашивать, чем я болею.
- не знаю, чем болею, - я только плечами пожимала.
И вот однажды эта медсестра, уже после укола,  отвела меня к заведующему поликлиникой. Прекрасно помню эту сцену.
Мы стояли в коридоре:  заведующий, эта медсестра и я. Мы, видимо, перехватили заведующего, когда он куда-то шел.
- Вот я прошу проверить назначение этой девочки, - начала медсестра, - я делаю ей уколы магнезии уже очень давно, там уже колоть некуда.
- И как давно, - спросил заведующий.
- Всю прошлую зиму и сейчас уже две недели, - уточнила медсестра.
- А сейчас мы спросим у ее врача. Позовите  ее сюда, - обратился он к медсестре.
Через пару минут подошла та самая врач, которая меня навещала, когда я болела.
-Что с назначением магнезии этому ребенку? – спросил мужчина, - от чего его лечим?
- Это не я, - несколько смутилась  педиатр, - это человек оттуда, она показала наверх. У него удостоверение, он велел.
- Я отменяю эти назначения, - решительно заявил заведующий.
- Но он, тот офицер, он будет недоволен, - упиралась врач.
- Если он придет, пусть зайдет ко мне, вам понятно? Я отменяю назначения. 
- Проследите, - это он медсестре.
Уходя, я поблагодарила медсестру.
Придя домой, я  сказала Лидии, что больше мне не надо делать уколы магнезии. Она не поверила. Тут же оделась, схватила меня, и мы помчались в поликлинику. Зашли к медсестре, и та подтвердила мои слова. Заглянули к врачу, педиатру, той самой, она сказала то же.
Лидия не успокоилась и потащила меня к заведующему, мы застали его в кабинете.
Он очень пристально некоторое время и мне показалось, что  даже с любопытством,  разглядывал Лидию.
- А это точно, ваш ребенок? – спросил он у Лидии.
- Да, да, - охотно подтвердила она, я – мать.
- Так вам нужно лучше выполнять свои обязанности.  Вы – действительно  ее мать? Тогда  не позволяйте чужим людям распоряжаться ее здоровьем. Следите за тем, что с ней происходит, и  кто и что с ней делает, - настаивал мужчина.
- Я думала, он знает, как надо. Думала, так будет лучше,- Лидия стала прямо на глазах скромной, простоватой, кивала, со всем соглашалась.
- Ты меня подвела, - выговаривала она мне по дороге домой.
А через некоторое время педиатра этого перевели в другую поликлинику, наверх куда-то. Но она еще приходила к Лидии, та шила ей свадебное платье, как на картинке, с цветком на груди. Врач эта, как я поняла, вышла замуж за того самого офицера, с удостоверением…
А потом в моей жизни появился театр.
Нет, не кукольный театр, туда я так и не попала. Это был Центральный детский театр, тот, что и сейчас, кажется, существует, на Театральной площади.
От нашего района туда шел автобус, я о нем рассказывала. Прямо до здания театра. Это было, когда я уже пошла в первый класс. Тогда так было заведено, что учащиеся школ посещали театр, или в школу приезжали артисты, обычно это были чтецы. Нам всем это очень нравилось! Билеты были очень дешевые, а посещение было практически обязательным.
Вообще, в школе все время собирали деньги: на Красный Крест, на ДОСОАФ, на что-то еще. Вроде бы немного, по 10 – 15 копеек, но ОН всегда устраивал скандалы и дома со мной, и в школе с учителями. Конечно, формально, он был прав: все взносы были объявлены добровольными, да и своих собственных денег у детей не было.
Одно время я серьезно беспокоилась о том, что ОН не будет давать деньги на театр, но этого не произошло. Трудно отказать, когда весь класс  идет, как объяснить учителю…  Да, то, что я посещала школу, значительно облегчило мою жизнь. И, да, завтраки. Лида не озадачивалась приготовлением завтраков,  сама я стеснялась что-то брать без разрешения. Да и, правда, в той грязи аппетит не то чтобы пропадал, а и не возникал.  Конечно, какая-то еда была в семье. Например, сало, масло, хлеб, варенье, яйца, квашеная капуста.  Водка. Я не могла это есть, и удивительно, но я совсем не чувствовала голод.
Зато меня очень беспокоило урчание в животе. Боже, сколько стыда и неприятных минут я из-за этого урчания пережила!  Расскажу потом как-нибудь.
О школьных завтраках я до сих пор вспоминаю с теплотой. Каждый день  после второго урока в класс входили несколько старшеклассников с подносами. Они проходили по рядам, между парт и перед каждым ребенком ставили стакан какао и сверху на него клали пончик. До сих пор обожаю пончики, поджаристые, посыпанные пудрой!
Шведы очень любят пончики,   там обычно добавляют в тесто цедру лимона или апельсина, от этого пончики становятся очень ароматными. На городских, да и на деревенских праздниках по всей Швеции, традиционно угощаются  такими горячими пончиками.
Но вернемся к театру.  Первое же посещение театра в Москве вызвало у меня шок. Нет, не из-за великолепия зала. Зал был такой же, как и во многих других театрах. 
Впервые в жизни я увидела театр ИЗ ЗАЛА!  Увидела зал и, главное, королевскую ложу! 
Зрители заняли свои места, погас свет.
- Как бы мне туда пробраться,- все думала я, - вот сейчас, пока темно, и меня никто не видит, все смотрят на сцену.
- Вдруг там окажется отец или кто-то из знакомых,- ну,  ведь так всё похоже. Я могла бы спрятаться там где-то и дождаться, когда придет отец. Он ведь часто бывал в театре. Подобные мысли просто захлестнули мою бедную голову. Все я, конечно,  понимала!  Москва – не Осло. То, что осталось там, то там и есть.
Еще впечатления от театра, уже позже, когда пришла в себя и успокоилась, это:
-из зала смотреть лучше,  чем из ложи, особенно детям. В ложе мне вечно мешал бортик, отделявший ложу от зала. Этот бортик был вот точно  на уровне моих глаз. Хотелось лечь на него, но отец боялся, что я упаду в зал. Он сажал меня к себе на колени. Тогда сцена была хорошо видна, но сидеть на коленях…, как маленькая…  В общем и целом, в зале было лучше.
- первый спектакль,  который я увидела, назывался «Цветик-семицветик». Там простой сюжет. Девочка нашла цветок с семью лепестками, начала отрывать  лепестки, и поняла,  что цветок волшебный и любое ее   желание исполняется.  Этот спектакль, кстати сказать, наполненный глубоким смыслом, я смотрела несколько раз, и каждый раз меня накрывало волной эмоций.
- что тут думать о желаниях, что выбирать?-  Семь раз девочка на сцене отрывает лепестки, и семь раз я шепчу свое единственное желание,  одно и то же. Я хочу домой!
Вспоминается еще одна сказка.  Дюймовочка.  Она помогла мне понять и осознать мое положение. Я услышала эту сказку по радио.
- крыса продала меня кротам, - сказала  Дюймовочка.
Я испуганно оглянулась. Казалось, все окружающие поняли, что эта сказка – про меня.  Ведь  точно это и произошло со мной! Крыса – это Мими, а кроты – вот эти все, кто окружает меня в этот момент, люди с особой , кротовьей моралью. Сходство было поразительным, на мой взгляд. ОНИ же ничего не поняли. Они просто не знали, кто они есть, не знали, что бывают другие люди.
Жизнь – не сказка, и принц меня не спас. Принца я знала одного, это был Чарльз.  Пораскинув  умом, признала, что у него не получится меня спасти.
Так я и осталась во власти кротов.
Много позже я узнала, что ОНИ пытались представить это дело как «АМАНАТ», что значит «Залог дружбы». Был в средневековье такой обычай: королевские семьи  обменивались детьми. Таких детей воспитывали наравне со своими  собственными, после достижения ими совершеннолетия полагалось вернуть их домой, на родину.
Обычай был мудрый. Проведя детство и юность в другой стране, ребенок на всю жизнь сохранял любовь к этой своей второй родине, и в будущем, уже дома, заняв место согласно своему рождению, он оставался безусловным другом своих воспитателей. Это способствовало  взаимопониманию и укреплению безопасности.
Красиво звучит, не правда ли?   Норвежцы даже поверили. Ждали меня.
Напрасно. Потому, что группа людей, присосавшись к этой жиле, никак не желала от нее оторваться. Отец платил за все, а мне нечего было есть. Я носила одно и то же платье с 14 лет до 19 лет.
ОНИ жили так, что не могли поверить в свое счастье. И от всего отказаться?!
Конечно, эти, ОНИ отхватили что-то по мелочи, квартиру, машины… 
Те, кто в чинах повыше, получили больше, другие – вообще элитный статус и высокие посты. За 70 лет несколько поколений ИХ значительно увеличили свое благосостояние. И , по итогу, только им и было здорово.


Продолжение 

Под мое возвращение выторговали  у норвежцев участие русского врача в экспедиции Тура Хейердала.
Об этом я расскажу чуть подробнее, потому что  сейчас может показаться, что это – полная ерунда. Да, всего лишь участие русского врача в международной научной экспедиции. Но как это было обыграно в СССР!   Тогда было время «холодной войны». Люди в СССР жили в атмосфере изоляции от всего другого мира. Это, может быть, кому-то и нравилось (я сомневаюсь), но общее состояние колебалось от депрессии до агрессивности, так примерно.
И вдруг появляется новость! В международной команде Тура Хейердала будет советский врач!
Это воодушевило всех, потому, что означало:
Советская медицина – лучшая,
Советская наука – лучшая и пр.
То есть, мир признал нас и принял в свою семью. Это был общенациональный праздник, с оттенком  чрезмерного  бахвальства. 
Когда пришло время решать и назначать дату моего отъезда, они придумали, что я, якобы, не хочу возвращаться. Ну, вот так люблю СССР, что не желаю возвращаться.
Поверил ли Брежнев? Говорят, что он был не плохой человек и не -  дурак. Наверное, он понимал, что, если бы у кого-то из его окружения появилась возможность уехать на Запад в качестве члена королевской семьи, то такой человек убежал бы, «теряя тапки».
Но, похоже,  что поверил. Наверное, ему было приятно думать, что кто-то предпочел  СССР своей родине. Вот прямо, принцессы осознали,  что СССР – лучше всех других стран!  А мог ведь встретиться со мной лично и сам во всем разобраться. Не захотел.
Отец не поверил.
- пусть она сама скажет мне об этом, - настаивал отец.
Как крутились советские спецслужбы, даже зачем-то отправили в Осло Давида Ойстраха с концертами (в насмешку или от растерянности?)!
Но такой козырь не отдали. Типа, самим нужна. На самом деле,  я была нужна им для продвижения собственных их карьер.
А могло бы быть иначе.
Я бы, возможно,  вышла замуж за Чарльза (он мне нравился)!  И был бы в английском истеблишменте человек, любящий Россию. Тогда, в юности, я была искренне предана России и полна романтических идей о социализме.
Но моим «кротам»  важны были только они сами. Их сущность я  четко поняла еще в раннем детстве, когда вокруг меня никого другого и не было. Позже, в школе и в институте, когда мой круг расширился, рядом со мной я обнаружила и вполне приличных и порядочных людей.  Или мне так казалось… 
Во всяком случае, так или иначе, но мое отношение к СССР было положительным. Я верила лозунгам, видела, что жизнь людей реально улучшается. Понемногу и не у всех, но движение к лучшему есть.
Сейчас думаю, что это благо, что я со своей просоветской позицией не оказалась дома. Ведь,  я  могла принести реальный вред своей Родине. А может быть,  и нет: западные демократии устойчивы! Одной  отдельной дурочке едва ли удалось бы  наломать много дров.
Жадность и тяга к личному обогащению, - главные черты советской элиты. Там, где встает вопрос: себе или родине, они всегда решают, что родина и обойдется, а их собственные, частные интересы важнее.
Показателен пример с моей сумочкой. Такая была история.
Однажды отец прислал мне из Норвегии подарок на день рождения.  Тогда еше он верил,  что я вернусь, а советские власти не отказывали категорически, не могли решить, как им выгоднее).  Это была  сумочка фирмы Гермес. О подарке я узнала от Кати Кирпиченко.
- тебе отец прислал в подарок сумку Гермес, мне она очень понравилась. Можно я оставлю ее себе? - она прямо так и спросила.
- не знаю, как это, удобно ли, - растерялась я.
- ну,  куда ты будешь с ней ходить? Это же – Гермес!, - настаивала она.
Сумку я так и не увидела. Вообще.
Тогда же случился скандал между Лидией и Эдуардом. ОН вдруг купил ей сумку. Желтую, яркую. Она, при виде этой сумки, совершенно обезумела. Она кричала и била его этой сумкой по голове. Потом изорвала ее совершенно, просто руками (как известно, советские сумки, были крепкими, новые уж точно крепкие, из кожзаменителя) и выбросила ее с балкона.
Я тогда пыталась ее успокоить, говорила что-то вроде того, что с подарками так не надо поступать. Позже я узнала, что ОН, услышав  об отцовском  подарке мне, заранее пообещал эту сумочку Лидии. ОНА уже похвасталась перед подругами. А тут на сумочку нацелился самый главный  начальник, ему   понадобился подарок для его дочери.
Вот такой был стиль работы.
Тогда же они придумали обоснование и оправдание  своего воровства.
«Она же (это я) не помнит, кто она на самом деле. Она была слишком мала тогда. Она не ждет никаких подарков. Норвежцы не знают, что мы поменяли ей имя. Что она живет, как  все дети в СССР, не помнит своего настоящего имени, забыла родной язык.  И мы, поэтому, не можем  передавать ей подарки. Не можем их и не брать, чтобы норвежцы нам не задавали лишних вопросов. Так куда же их девать? Подарки и деньги?  Вот и берем  себе», - так примерно.
Скажите честно: был ли шанс, что они откажутся от такой кормушки? Насколько я их знаю: нет, никогда!
- ты будешь как Золушка, потом, когда-нибудь, у тебя все будет, а пока это мне нужно, - ОН часто повторял это. И постепенно забрал все, даже подарки отца, те, которые пришли первыми, пока ОНИ еще не сообразили, что можно все украсть.
Не то чтобы мне было жалко вещей, но брезгливо.
Потому, что они воровали и одновременно гнобили меня под предлогом борьбы с моей «плохой кровью», с царизмом в целом.
Они постоянно твердили о величии СССР.  О том, что СССР – самая богатая и передовая страна в мире.
Помню, как я удивилась, когда услышала из речи Хрущева, что СССР планирует в скором времени «догнать и перегнать Америку». Как догнать? Ведь мы и так впереди всех!
Одновременно с восхвалением СССР они регулярно вдалбливали мне в голову, что:
- Норвегия – самая плохая и бедная страна в мире.
- В Норвегии даже не было своего государства, оно возникло только в 20 веке. До этого времени там жили «дикие» люди.
- Не было в Норвегии письменности, вот как у якутов, например, или у болгар. Они получили письменность от советской власти. (Повторяю дословно). А Норвегия – от США.
- Там, в Норвегии ничего нет, только камни, был даже фильм «И на камнях растут деревья».
- Норвежский язык – язык варваров, разговаривать на нем не надо.
- Монархия, король, - главный признак отсталости Норвегии. Но скоро с монархией в Норвегии будет покончено навсегда.
Сказав что-нибудь подобное, Эдуард обычно долго и пристально смотрел на меня:
- не молчи, ты поняла, что я сказал?
- да
- и что же ты думаешь? - настаивал он.
- не знаю.
Я действительно не знала. Мне было 6 или 7 лет.  Да, отец говорил мне, что есть бедные люди, но таких бедных, настолько нуждающихся, как в СССР, в Норвегии я не видела. А ведь мы с отцом много ездили по стране. Впрочем, бедная Норвегия или богатая – мне все равно. Я хочу домой!
Их разговоры такого рода беспокоили меня только в смысле: не причинили бы они какого-нибудь  вреда моему отцу. Они ведь враги королей!
И они презирали норвежцев, как и всех остальных, впрочем. Ненависть, мотивированная завистью, вот такое странное явление.

В январе 1991 года умер отец. Я об этом не знала.
Через несколько месяцев Эдуард с важностью  произнес:
- мы так решили, мы не отпустили тебя на похороны.
Какие похороны? - Я ничего не поняла.
Потом вдруг через некоторое время  Эдуард начал делать серьезные покупки. Купил очень хорошую и большую квартиру для Светланы. Купил мебель для этой квартиры, 2 ковра, хрусталь... в общем, все то, что составляло мечту советского человека.   
Ей нужно. ; сказал он.
Вообще-то, мне тоже нужна была квартира, (у меня ее и сейчас нет) но он решил, как решил. Моего мнения никто не спрашивал, просто зачем-то сообщили  как новость.
Неожиданно Эдуард подарил мне диван и 1 ковер. И еще 5 000 рублей.
Моему изумлению не было предела. Я чувствовала себя неуютно, ведь, это было так на него не похоже! Но, не скрою, это было приятно, что он обо мне заботился.
- 5 000 рублей  я дал Светлане, 5000 рублей ; Лиде, потому, что ей совсем нечего одеть, 5000 рублей ; ему,  и 5 000 рублей мне ; так он  объяснил.
Зачем ты мне объясняешь? Твои деньги, трать как хочешь, - я удивилась.
Уже стоя за порогом, он обернулся и сказал:
Это было твое наследство от отца, я расписался за него. Обменял на рубли и честно поделил между всеми.
Я тогда ничего не поняла. Какое наследство от отца? Он же вот стоит рядом, живой.
Но спросить о чем-то Эдуарда я не успела. Он убежал, не оглядываясь.
То есть, скороговоркой проговорил заготовленный текст и сбежал.
Больше об этом не говорили. Так иногда бывало. Они вдруг делали такие заявления, что я  просто  не знала как реагировать.
Через несколько месяцев вдруг пришла Лидия и передала мне книгу.
Это Библия твоего отца, - сказала она.
Там внутри шелковая закладка, вензеля отрезаны, - она показала закладку с неровно отрезанным краем.
Она ушла,  оставив меня в полном недоумении. Представить себе, что у Эдуарда была Библия на английском языке, 1912 года издания, Оксфорд, было затруднительно. Библия осталась у меня. Она очень ветхая по причине того, что первая страница, та, на которой, вероятно, была дарственная надпись, была грубо «выдрана»  из переплета.
То есть, он проделал вот что:
Эдуард получил наследство вместо меня.  Срочно обменял валюту на рубли. Купил Светлане 3-х комнатную квартиру. Поделил деньги, а по сути присвоил. Сообщил мне об этом. Я не спорила, согласилась, уверенная, что это его деньги.
Позже, когда пазл сложился, когда воспоминания все поставили на свои места, когда появились доказательства и сложилась полная картина моей жизни, стала понятна роль всех участников. 
Операция по присвоению королевского наследства проведена была успешно.
Жертва (это я) ничего не почувствовала, только благодарность за диван и деньги, которые немедленно обесценились, будучи Эдуардом конвертированны  в рубли.

Прошло 30 лет.
Умерла моя крестная мать, тетя Лиззи, Английская Елизавета. Она оставила наследство своим крестникам, нас таких оказалось несколько человек.
- Для обеспечения финансовой независимости, - решила она.
Скорее всего, и это мое наследство кем-то уже давно получено?

О моей жизни на Лихачевском шоссе (ныне Онежская улица, дом 6, кв. 51) и учебе в средней школе № 1158 я расскажу позже.