Пропуск в вечность для маленькой страны

«Я  живу воспоминаниями тех, кто строил эту страну и воевал за нее. Этих людей  остается все меньше, и надо успеть...
Выслушать, запомнить, записать...
Они участники и свидетели. Живая, непридуманая, неприукрашеная история. 

Список глав:

Глава 1: ПАЛЕСТИНА, ВОЙНА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ ( ДО ШЕСТИДНЕВНОЙ ВОЙНЫ)
1.Выдержка любви как вина (еврейское подполье в период Британского мандата)
2.История одного взрыва (еврейское подполье, взрыв гостиницы «Кинг Дэвид» в Иерусалиме)
3.На развилке истории (Палмах, начало израильской авиации)
4.История одного предательства (киббуцы в Войне за Независимость)
5.«Бриха» - дети войны (вывоз еврейских детей из освобожденной от фашизма Европы)
6. Специалист по страхам (еврейские дети, спасенные в монастырях Европы)
7. Деликатная миссия (первый посол Израиля в Германии)

Глава 2: ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА
1. Возвращенный Иерусалим

Глава 3: ВОЙНА СУДНОГО ДНЯ
1.Солдаты, которых предали (бой за «китайскую ферму» в Синае)
2. «Я 20 лет не мог забыть этот страшный запах…» (танковые србажения на Голанах)
3. Связисты на войне
4. «Тот Судный День я не забуду никогда…» (как начиналась война)
5. Война Судного Дня: 40 лет спустя

Глава 4: ПЕРЕЖИВШИЕ ПЛЕН
1.Солдаты, которых предали (история пленных Войны Судного Дня)
2.В бетонном колодце прошлого (пережившие сирийский плен)
3.Ночной «фантом» (военнопленные летчики Войны Судного Дня)

Глава 5: ИЗРАИЛЬСКИЕ ВОЙНЫ. ГЕРОИ ИЗВЕСТНЫЕ И НЕИЗВЕСТНЫЕ
1.Современные маккавеи (Кача - легенда ЦАХАЛа)
2.Последние снимки (сын Дани Матта, герой Войны Судного Дня)
3.Цвет надежды и цвет беды (десантник, скульптор)
4.Солдат пустыни (друзский полковник, специалист по выживанию)
5.О тех, чьими именами могли быть названы улицы (люди, изменившие ход событий)
6.Дневник Авраама (сорви-голова в ЦАХАЛе)
7.Странная война и ее герои (Первая ракетная атака на Израиль, Война в Персидском заливе)
8.Доктор Жизнь (военврач)
9.Вдова (вдова летчика, погибшего во Вторую Ливанскую)
10.Охотник, или жизнь в тени (командир отряда «мистарвим» - переодетых арабов)
11.«Была у солдата мать» (резервистские сборы)
12.Неравный бой (израильтянин, выживший в неравном бою с террористами)
13.Заметки на полях (Вторая Ливанская в израильском тылу)
14.А назавтра была война (предистория Второй Ливанской, похищение израильских солдат)
15.Рабочие войны и мира (о тех, кто строил Израиль)
16.Последний из могикан (Меир Хар-Цион, 101 спецназ, легенда ЦАХАЛа)
17.Помнить и быть достойным - не одно и то же
18.Рав, который всегда с тобой (военный раввин ЦАХАЛа)

Глава 6: МАЛЕНЬКАЯ СТРАНА С БОЛЬШИМ СЕРДЦЕМ
1.Отряд особого назначения (спецназ по ликвидации последствий стихийных бедствий)
2.От рая до ада - 30 метров (израильские спасатели в Шри-Ланка после цунами)
3.Командировка в ад (израильские спасатели на Гаити после землетрясения)
4.Вызов из ада (спецслужба, собирающая останки на месте терактов и катастроф)
5.Когда умирает надежда (израильские спасатели в Тайланде после крушения самолета)
6.Ушел и не вернулся (добровольческий отряд поиска пропавших людей)
7.И тогда пришел клоун (клоун в детской больнице)
8.Дом, где собираются сердца (убежище для подростков)
9.Одиночное плавание  (репатриация в Израиль большой детской семьи без родителей)
10.Жизнь по цене смерти (о тех, кто жертвует органы погибших близких для трансплантации)
11.Две версии одной судьбы (усыновление детей израильтянами)

Глава 7: ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ИЕРУСАЛИМ
1.Синагога под открытым небом (Стена Плача)
2. «Это я, Господи, это я…» (фото молящихся у Стены Плача - израильский фотограф)
3.Евреи - народ азартный (история еврейских лотерей)
4.Рукописи не горят …они рассыпаются (реставрация Кумранских свитков)

Глава 8: КОГДА НЕ ЗАРАСТАЮТ ОКОПЫ
1.Экускурсия в ад (музей Яд ва-Шем)
2.Изъятый эпизод (насилие советских солдат над освобожденными узницами концлагерей)
3.По лезвию памяти (Израильский кузнец - на месте уничтожения его семьи в Ивано-Франковске)
4.Комплекс доктора Рудштйна (коллекция газет с фашистскими приказами об уничтожении евреев)
5.Ключ от дома, которого давно нет (музей героизма евреев в годы войны)
6.Список Ренессе (история немецкого судьи, борющегося с системой за компенсации из Германии)
7.Сильнее страха родная кровь (история двух братьев, разлучённых во время Катастрофы)
8.Персональный сюжет (встреча выживших в Катастрофе подруг спустя десятилетия)

Глава 9: ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ ДЛЯ ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ
1.Момент истины (теракт на дискотеке «Дольфи»)
2.Третья сирена (родители погибших в теракте на дискотеке детей)
3.Школа выживания для гражданских лиц (родители, потеявщие детей в терактах)
4. «Скорая» под огнем, или врачи в бронежилетах
5.Отдаленные последствия (пост-травматиеский синдром)

Глава 10: ОБНЯТЬ ВРАГА
1.В одной связке (экспедиция «непримиримых врагов» в Антарктиду)
2.Обнять врага (экспедиция «непримиримых врагов» в пустыне)
3.Парящие над миром (израильский десантник и палестинец в одной связке на Эвересте)

Глава 11: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ
1.Дети мертвых солдат
2.О чем молчит сердце солдата

Глава 12: «ДРУГОЙ БЫ ЗАСТРЕЛИЛСЯ, НО НЕ Я…»
1.История одного ранения (жизнь в инвалидной коляске после Войны на Истощение)
2.Долгий путь к Дакару (бывший летчик-инвалид участвует в знаменитых гонках)
3.Смерть прошла рядом (израильтянин, выживший после падения со скалы)

Глава 13: «ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ГУШ-КАТИФ…»
1.Грустный музей (музей о размежевании 2005 года)
2.Последнее лето Нецер-Хазани (подростки, пережившие размежевание)
3.Яд-Хана: новые времена («коммунисты» и «поселенцы» в одном киббуце)
4. «Что здесь происходит, черт возьми?» (история Пулитцеровской премии за снимок о размежевании)

Глава 14: МНОГОЛИКИЙ ИЗРАИЛЬ
1. Кфар Ильинка (репатрианты из деревень средней полосы России - геры)
2.Первопроходцы (история семьи Дубровиных - геры)
3.Затерянные в веках (представители Бней-Менаше - потерянного колена из Индии)
4.Между двух миров (вьетнамцы в Израиле - история уникальной репатриации)
5.Друзские тайны (друзы в Израиле)
6.Кофе от шейха (северные бедуины в Израиле)
7.От Адыгеи до Галилеи (черкесы в Израиле)
8. Душа на ветру (палестинский актер в Израиле)

Глава 15: ЧРЕВО ТЕЛЬ-АВИВА
1.Блошиный рынок
2.Круговорот вещей в природе (антикварный рынок)
3.Рынок Кармель
4.Шхунат ха-Тиква (район бедноты)
5.На Яффском рифе (пляж в Яффо)
6.Яффский порт

Глава 16: НА ВИРАЖЕ СУДЬБЫ
1.Бомба во спасение (история наркомана, обнаружившего бомбу на пляже)
2.Сторож брату своему (история бывшего рецидивиста, спасающего трудных подростков)
3.Двое (история отца и сына)

Глава 17: ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ
1.Полиция древностей (охотники за «черными» археологами)
2.Израильский Пуаро (раскрытие самых нашумевших убийств в Израиле)
3.Глеб Жеглов говорит на иврите («сыщик от бога»)
4.Криминолог (отец израильской криминологии)
5.Убойная улика…плюс ДНКфикация всей страны (лаборатория ДНК в полиции)
6.Виртуальные сыщики (отдел раскрытия виртуальных преступлений)
7.По следу хакеров (университетский докторат по ираильским хакерам)
8.Фальшивомонетчики. Современная версия (лаборатория проверки подделок)
9.Кто защитит осла (отдел по расследованию насилия над животными)
10.Блуд заказывали? Оплачено! Получите! (частный сыщик)
11.Охотник за чужими мужьями (выбиватель «гета» у строптивых мужей)
12.Отдел номер шесть и не только (музей полиции)
13.Оркестр в мундирах (оркестр полиции)
14.Издержки ментальности (особенности подхода полиции к эфиопской и другим общинам в Израиле)
15.Неспокойная граница (полицейские отряды на охране внутренних и внешних границ)
16.Анискин из Тель ха-Шомер (участковый полицейский в израильской больнице)

Глава 18: ИСЧЕЗАЮЩИЙ ВИД
1.Арье. Настоящий лев (инспектор по охране редких видов животных в Израиле)
2.Исчезающий вид (история двух инспекторов по охране природы: лучшие «враги»)
3.«Золотой микрофон замолчал навсегда» (радиоведущий, защитник природы)

Глава 19: СТРАННЫЕ ЛЮДИ
1.Жизнь у дороги (101 километр по дороге в Эйлат, Куши Римон)
2.Человек без границ (приключения Куши Римона - человека без границ)
3.Человек, открывающий любые двери (киббуцник, вытаскивающий израильтян из тюрем по всему миру)
4.Еврейский Индиана Джонс (американский еврей, проводящий отпуска на раскопках в Израиле)
5.Карлсон здесь больше не живет (взрослый ребенок: педагог и фотограф)
6.«Уж если есть дерьмо, то золотой ложкой…» (человек-«оркестр»)
7.Альбом для самолетов (коллекция самолетов, участвовавших в израильских войнах, начиная с 1948 года)
8.Король в небе - король на земле (бывший израильский летчик - ювелир с мировым именем)
9.Простые мечты о земле обетованной (израильский «Мичурин»)
10.Чужой среди чужих и своих (израильский ученый, противник официальных исторических версий)
11.Взрослые дети (история клоуна)
12. Первые сто лет (100-летняя жительница Израиля)
13. Голова без всадника (100-летний израильский скрипач)

Глава 20: ОТЦЫ И ДЕТИ
1.Неизвестный сын (сын Моше Даяна)
2.Сын своего отца (сын Ицхака Шамира)
3.Первый в небе (отец и сын - израильские летчики-испытатели)

Глава 21: ИСКУССТВО СПАТЬ НА КАМНЯХ
1.На пути в Мачту Пикчу (путешествия отслужившего в десанте)
2.Суп из бегемотов (путешествия молодого израильтянина)
3.Женщина и мотоцикл (на мотоцикле по странам Европы)
4.Песнь пустыни (гид по пустыне)
5.Двое на острове, не считая крыс (эксперимент по выживанию)
6.Море начинается с суши (истории живущих на яхте)
7.Путешествия во сне и наяву (израильский психиатр в группе специалистов
в труднодоступных местах мира)
8.Ночные прогулки. Мертвое море.
9.Ночные прогулки. Иерусалим.
10.Жизнь среди индейцев (израильтянка в племени индейцев в Аризоне)
11.Личное пространство (путешествия аквастопом и жизнь в лесу)
12.Уступите дорогу слону (путешествия по миру израильской семьи)

Глава 22: В ПОИСКАХ АДРЕНАЛИНА
1.Разрушающийся мир (израильский стрингер Цур Шезаф)
2.В поисках адреналина (стрингер и репортер на русском канале Сергей Гранкин)
3.Обреченный поход пилигримов (реставраторы истории древности)
4.Примерить на себя войну (реставраторы истории второй мировой войны)
5.Верхом на урагане (израильтянин-серфенгист)
6.Помилуй, боже, моряков (яхтсмены, выжившие в шторм)
7.Тайны затонувших кораблей (дайверы)
8.Вглубь земли (ученый, исследующий пещеры)
9.Рыцари подземных ходов (добровольцы, спускающиеся в пещеры)
11.Взорваться в машине, упасть с небоскреба (каскадеры)
12.Экстремалы (бейсеры)
13.В западне (человек, побывавший на дне провала в районе Мертвого моря)

Глава 23: ЗВЕЗДЫ НА ЗЕМЛЕ И НА НЕБЕ
1.Infant terrible (израильский скульптор Игаль Тумаркин)
2.Рафи Гинат - победитель мошенников и килограммов (израильский
телеведущий)
3.Гила Башари. Плач по Иерусалиму (певица из Йемена)
4.Нахче Хейман. Лучший друг магов (израильский композитор)
5.Русский Духин (певец)
6.Хана Ласло. Женщина с глазами ребенка (израильская комическая актриса)
7.Военкор Кармела Менаше (радиожурналистка и ведущая программ)
8.Илана Даян. Белая ворона на израильском ТВ (телеведущая)
9.Алекс Анский (артист театра «Габима» и телеведущий)
10.Гила Альмагор. Несколько жизней за одну (израильская актриса)
11.Этель Ковенская. Кошка находит свой дом (актриса театра Михоэлса)
12.Mi Alborada (израильские мастера фламенко)

Глава 24: МАСТЕРА
1.Масличное дерево на земле обетованной (мастер по дереву)
2.Его холсты - дома, его музей - город (уличный художник Рами Меири)
3.Израильский левша (мастер механических игрушек из дерева)
4.Шестое чувство Тифенборена (музыкант и изготовитель виолончелей)
5.Сбывшееся пророчество (мастер дизайнерской посуды)
6.И старый добрый клавесин (мастер по клавесинам)
7.Вечный двигатель изобретателя (изобретатель новых видов энергии)
8.По ту сторону стекла (мастер по скульптурным композициям из стекла)
9.Баловень судьбы (израильский художник)
10.Синий лес Дафны Арод (израильская художница)
11.Альте захен (реставратор старинной мебели)
12.Хранитель украденного времени (мастер по реставрации старинных часов)
13.Колдуй, серенький медведь (мастер авторских кукол)
14.Мостик в детство (старинные  игрушки и миниатюры)
15.Когда в игрушки играют взрослые (мастера игрушечных композиций)

Глава 25: НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ ЛЮБВИ
1.Королева и поэт (История любви Александра Пэна и Ханы Ровиной)
2.И сотворил он ее из ребра (скульптор и его жена)
3.Он, она и яхта (семья яхтсменов)
4.У Пигмалион была жена (режиссер Леонид Хаит и его жена Ася)
5.30 сезонов любви (дирижер и его жена)
6.Дом на горе (художница и пианист)
7.Две половинки одной судьбы (солдат, получивший тяжелое ранение в Ливане и его жена)
8.От брегов Невы до стен Иерусалимских (семья художников)
9.Запоздалое признание (история фронтовика и его жены)
10.Средство Макрополуса от Демидовых (актерская семья)

Глава 26: ЗОНА КОНФЛИКТА
1.Война с сюрпризами и без


Глава 1: ПАЛЕСТИНА, ВОЙНА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ (ДО ШЕСТИДНЕВНОЙ ВОЙНЫ)


Выдержка любви как вина


Время воевать и время любить... Время горевать и время надеяться... Встретившись в прошлом веке в еврейском подполье, Хана Армони и Тувья Хенцион обрели друг друга лишь 50 лет спустя после тяжелых потерь. У их любви, как у хорошего вина, была долгая выдержка временем.

Встреча первая. Допрос.

Их первая встреча в 1943-м году напоминает сцену из шпионского фильма. Хане - семнадцать: наслышанная о Лехи *, она мечтает связаться с еврейским подпольем. Один из трех друзей-мальчишек, выдающих себя за приверженцев Хаганы (впоследствии выяснится - все они члены Лехи), говорит, что знает человека, который мог бы свести ее с нужными ей людьми. Тувья (партийная кличка - "Хошеа") на четыре года старше Ханы, но уже имеет в еврейском подполье вес: он близок к руководству Лехи и друг Ицхака Шамира (будущего премьер-министра Израиля).

На этом мы завершим преамбулу и перенесемся в погруженный в сумерки Тель-Авив, где Хану с закрытыми глазами ведут на конспиративную квартиру. Она воображает себя Матой Хари, прислушиваясь к уличным звукам. Хана уверена, что они помогут ей потом опознать место, где состоится встреча. Хорошо, что ей приказали закрыть глаза – лучше тренировки и не придумаешь! Девушка думает о том, что эти навыки пригодятся ей, когда она станет подпольщицей.
Наконец, ее заводят в какой-то дом и разрешают открыть глаза. Комната перегорожена растянутым на веревке одеялом: Хана не видит того, кто за ним, но чувствует, что за ней наблюдают через отверстие, проделанное посередине. Незнакомец начинает допрос: «от кого узнала о бойцах сопротивления? чего от них хочет? понимает ли, на что идет? не боится ли смерти? какие задания готова выполнять?» Очевидно, Тувью (а это был он) устраивают ответы девушки. Хане снова велят закрыть глаза и ведут обратно той же дорогой.

Через пару дней мама поручает ей купить в лавке хлеб. Девушка садится на велосипед. По пути она вдруг слышит знакомые звуки: нет сомнения - ее вели на конспиративную квартиру именно по этой улице! Хана решает проверить себя и найти тот самый дом, где ее допрашивали. Да вот же он! Покрутившись у входа, возвращается домой счастливая: разведчица из нее определенно получится! На другой день связной Лехи выходит с Ханой на связь и ведет на вторую встречу в тот же дом.

Встреча вторая. Смерть английской шпионке?

Девушка заходит в знакомую комнату и вздрагивает, ослепленная ярким светом фонаря, направленного прямо в лицо. Тот, кто ее допрашивал в первый раз, по-прежнему невидим, но на сей раз в его голосе звучит сталь:

- Отвечай, что ты вчера здесь делала? Как ты нашла этот дом? Кто тебя подослал? Ты шпионка? На кого работаешь? Ты знаешь, как поступают со шпионами?

Хана пытается объясниться...да вот только верят ли они ей? Позже она поймет, что подпольщикам есть чего опасаться: их товарищей то и дело арестовывают и предают суду. Несколько человек уже застрелены при побеге.
«Как жаль, - думает она. – Вместо того, чтобы умереть за родину я буду казнена, как шпионка, ничего не успев сделать для своего народа». – Начитавшаяся книжек про разведчиков, девушка представляет, что когда подпольщики спросят ее перед казнью: «Какое у тебя последнее желание?», она ответит: «Передайте родителям, чтобы не плакали обо мне и не считали предателем». – Но в этот момент ее неожиданно отпускают. Вскоре она получает от подпольщиков первое задание. Хану опекает жена Тувьи, тоже участница Лехи, Эстер, с которой ее потом свяжет долгая, растянувшаяся на полвека, дружба.

Хана

Хана Гельбард (впоследствии Армони) родилась в Кельне, в семье книжного переплетчика, семья которого перебралась в Германию из Польши еще во время Первой мировой войны: отец не хотел служить в польской армии, где уже сгинул его брат. Из детства, проведенного в Кельне, Хане запомнятся стопки книг в отцовской мастерской, которые он сшивал вручную, клея на обложку золотые буквы.

...С приходом Гитлера к власти появились первые признаки грядущей Катастрофы: фашисты преследовали немцев, дававших евреям работу или что-либо у них покупавших. В том же 1933 году семья Гельбард вместе с другими евреями подалась в Бельгию - тогда это было еще возможно, а через два года перебралась в Палестину, обосновавшись в Тель-Авиве. Сначала жили в барачном лагере для репатриантов из Германии – впятером в одной комнате, потом отец Ханы снял жилье и открыл переплетную мастерскую.

Условия в Палестине были, конечно, не те, что в Кельне и Антрверпене. Продукты распределяли по карточкам, но семья мы не чувствовала себя обделенной - радовались каждому дню. Через мастерскую отца Ханы проходило много интересных книг: девушка читала запоем, а в 14 лет уже сочиняла стихи.

...Позже она напишет книгу о работе в подполье, где встретила свою первую любовь, закончившуюся трагически: англичане застрелили мужа при побеге из тюрьмы, ему было не суждено увидеть свою новорожденную дочь.
Хана (подпольная кличка «Сара») и Хаим Эпельбаум (подпольная кличка «Элимелех») поженились в 1946-м, но вместе прожили всего четыре месяца. Во время операции, в которой они оба участвовали, Хаима арестовали и приговорили к смертной казни, впоследствии замененной на пожизненное заключение. После нескольких месяцев, проведенных в тюрьме, он пытался бежать, но неудачно...

Тувья

Родители Тувьи, последователи Жаботинского, не поехали в Америку вопреки уговорам родни. Его отец прибыл в Палестину из Польши в 1923-м году. Устроился в Петах-Тикве кондитером и каждый день ходил на работу пешком из Тель-Авива. В 1924-м к нему присоединилась жена с четырехлетним сыном.

Тувья помнит время, когда еврейские семьи жили с арабскими очень дружно: даже дарили их детям подарки на Пурим, а во дворе все говорили на смеси двух языков.

В середине 1930-х Тувью мобилизовали в Хагану, где он познакомился с Ицхаком Шамиром и прошел курс инструктажа. Тувье врезался в память эпизод, как в 1938-м при нападении арабской банды на киббуц Ханита были убиты его товарищи. После похорон командир отряда Хаганы сказал: «Несмотря на траур, мы сейчас будем танцевать без перерыва четыре часа. Это приказ». Только что опустили в землю тела товарищей, жизнь которых оборвалась в самом начале, и вдруг – танцы! Но они словно доказывали себе этим: мы сильные и выдержим все...

...После раскола еврейского подполья в 1940-м году Тувья в числе первых примкнул к Лехи. После одной из операций англичане преследовали одного из его товарищей, и тот вынужден был скрываться в убежище. Тувья поехал его навестить и встретил там Эстер. Это была любовь с первого взгляда, которая продолжалась полвека – до кончины Эстер.

Конспирация

В 1942 году англичане объявили за поимку идеолога и создателя Лехи Авраама Штерна (подпольная кличка «Яир») 1000 лир: немыслимая по тем временам сумма, если учесть, что на три лиры семья могла жить в течение целого месяца! 12 февраля 1942-го года англичане обнаружили его на конспиративной квартире и застрелили. Подпольщики заподозрили, что в их рядах завелся провокатор, выдавший убежище «Яира». Во избежание подобного в будущем Тувья предложил перестроить организацию, разбив ее на маленькие группы, каждый член которой будет знать только свое конкретное задание, чтобы не выдать после ареста других подпольщиков. Добровольцам устраивали допрос с пристрастием, подобный тому, который прошла в 1943-м году 17-летняя Хана.

Все тогда были против них, не только англичане, но даже «свои» – члены других еврейских организаций, считавшие их экстремистами. Газеты, выходившие на иврите, открытым текстом писали, что Лехи -  преступники. Силы  организации были малы, она ни от кого не получала финансовой поддержки. Чтобы продолжать борьбу против англичан, совершали налеты на банки и воровали на фермах молочные бидоны, превращая их в контейнеры для перевозки оружия. Англичане не знали от Лехи покоя ни днем, ни ночью: участники сопротивления закладывали бомбы в их машины и административные учреждения, взрывали мосты, ликвидировали офицеров, представлявших для подполья особую опасность. В годы войны, когда другие еврейские организации предпочитали уже видеть в англичан союзников по борьбе с Гитлером, в Лехи продолжали делать все для того, чтобы они убрались из Палестины навсегда.

История все расставила по местам. В редком городе не найдешь теперь улицы, названной в память о Лехи и Аврааме Штерне. А в том самом доме, где он был обнаружен англичанами и убит, теперь размещается музей Лехи...

Лишь через пятьдесят лет обнаружилось, что никакого провокатора в Лехи не было, и причина гибели «Яира» - случайное и трагическое стечение обстоятельств.

Наравне с мужчинами

Хана была одной из немногих женщин, которая участвовала во всех операциях Лехи наравне с мужчинами – клеила по городу листовки, была связной, следила за передвижениями английских офицеров, начиняла апельсины взрывчаткой, подкладывала под днище машин мины, стреляла. Даже когда у нее уже была новорожденная дочь, Хана настояла, чтобы командиры Лехи не принимали этого в расчет. Крошечная Уриэлла подолгу оставалась на попечении других женщин.

Свою кличку «Сара» Хана решила взять в честь легендарной Сары Ааронсон, создательницы еврейской шпионской сети «Нили» в Палестине и покончившей собой после пыток в турецких застенках.

В Лехи не припомнят другой молодой матери, которая рисковала бы собой так же безудержно, как Хана. Она ни в чем не уступала мужчинам. В 20 лет Саре казалось, что ее судьба будет такой же, как у Сары Ааронсон. Она не боялась смерти.

...В памяти Ханы отчетливо отпечатался страшный день, когда она после налета египетской авиации поехала искать свою мать среди погибших при бомбежке: отправившись на рынок за молоком для маленькой Уриэлы, она не вернулась домой. Хана шла вдоль длинных рядов тел в больничном коридоре. Лица погибших были покрыты белой тканью. Хана узнала мать по обуви...

Вернувшись домой, она увидела, как ее дочка сделала свой первый в жизни шаг, словно понимая, что отныне должна рассчитывать на себя. Подхватив малышку на руки, Хана вспомнила, как получив записку от подпольщиков с известием, что ее муж Хаим застрелен при побеге из тюрьмы в Акко, она стояла оглушенная горем в этой же комнате. Пытаясь вывести дочь из состояния шока, мама подтолкнула ее к детской кроватке. Едва различая сквозь слезы личико малышки, которой не суждено будет встретиться с отцом, Хана увидела, что та ей улыбнулась, словно давая понять: «Ты не одна. У тебя есть я...» Уриэле было несколько недель от роду, и это была ее первая в жизни улыбка. «Теперь уже и мамы нет...У меня никого не осталось, кроме Уриэлы», - подумала Хана, прижимая к себе малышку.

...Вторым мужем Ханы стал Моше Армони, тоже подпольщик из Лехи, погибший в дорожной аварии в середине 1970-х. Хана прожила с Моше 25 лет и родила ему двух девочек (старшие дочки теперь каждую неделю добровольно дежурят в музее Лехи).

Позднее участники подполья открыли музей, чтобы восстановить историческую справедливость: в свое время о Лехи несли столько небылиц, что появилась потребность рассказать людям правду.

Хана и Тувья

Их семьи были связаны не только общей историей борьбы в подполье, но и дружбой, которая продолжалась почти полвека. Вместе отмечали еврейские праздники, дни рождения, выезжали на природу, путешествовали... Но в какой-то момент Хана и Тувья обнаружили себя в одиночестве.

После тяжелой болезни скончалась Эстер – подруга Ханы, трагически погиб Моше – друг Тувьи. А их дети, игравшие вместе в детстве, давно выросли и покинули родительские дома. Надвигалась одинокая старость. Старшая дочь Тувьи почувствовала неблагополучие первой и сказала им: «Почему бы вам не жить вместе, вы ведь знаете друг друга уже столько лет и уже все равно что самые близкие родственники...» Тувья бросил взгляд на Хану, она улыбнулась ему в ответ и подумала: «А ведь она права: за столько лет мы стали с ним совсем родными...»

...Хана и Тувья вместе уже почти 20 лет. Портреты Эстер, Хаима Эпельбаума и Моше Армони висят на одной стене, напоминая супругам о молодости, которую уже не вернешь, но которую вряд ли забудешь.

Рядом - картины Ханы, на полке - сборники ее стихов и прозы, фотографии товарищей по подполью... Их дом, собиравший когда-то много гостей, превратился в хранилище памяти о тех, кого уже давно нет на свете.

- Сегодня мы собираемся вечером в музее Лехи в память о замечательной девушке Рут, которая ушла от нас недавно. Она входила в одну из подпольных групп - «дети Раананы», может, ты слышала о такой? – спрашивает меня Тувья, а Хана добавляет. – Приходи тоже. Мы будем петь песни, которые пели в подполье. Там будут все «наши». Уже не так много нас осталось...

Я благодарю за приглашение и, перед тем, как побежать к автобусной остановке, оглядываюсь на них еще раз, чувствуя, что они провожают меня взглядом. В этот миг мне показалось: я вижу другую Хану – с темными, как на портрете из ее книжки, волосами, еще не тронутыми сединой. И у Тувьи – густая борода, ветер треплет кудри – как на старой фотографии из альбома. Они смотрят на меня и машут руками вслед.

Примечания:
* Лехи (сокращенное от Лохамей херут Исраэль, в переводе на русский – борцы за свободу Израиля) – радикальная сионистская подпольная организация в Палестине, действовавшая против британского мандата в Палестине с 1940 и до образования государства Израиль.
*Хагана (в переводе на русский – оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.

История одного взрыва

Йосеф Эврон  чувствовал себя в долгу перед Амихаем Паглином. Того уже не было в живых, а в доме Йосефа хранились кассеты с записью мно­гочасовых бесед с ним. Между тем, Гиди (кличка Амихая  Паглина) был гением еврейского подполья. Жизнь его оборвалась нелепо и страшно — в автомобильной катастрофе, в которой погибла и его жена Ципора.

Четыре года Йосеф писал свою книгу  о блестя­щих боевых операциях Эцел* против англичан. В том числе — о взрыве иерусалимской гости­ницы «Кинг Дэвид», в которой размеща­лась главная резиденция английских во­енных и гражданских властей. Тогда погибло около ста человек, хотя организаторы ак­ции предпринимали все возможное, чтобы обойтись без напрасных жертв. Что же поме­шало осуществлению плана подпольщи­ков?

Йосеф Эврон по­знакомился с Амихаем Паглином в 1946-м году. Гиди в то время руководил всеми боевыми опера­циями организации Эцел. Вообще-то евреи вели войну против англичан, окку­пировавших Палестину еще до начала Второй мировой войны, но когда разра­зилась Катастрофа, накал этой освобо­дительной войны поутих. Однако уже в 1944 году Бегин вновь призвал к револю­ции, борьба против англичан вспыхнула с новой силой и продолжалась до про­возглашения независимости Израиля. Это было время распрей между участни­ками еврейского подполья: Хагана* и Сох­нут* выступали против Эцел, требуя, что­бы эта организация присоединилась к Хагане. Дело до­шло до того, что активисты ПАЛМАХ по­хищали членов Эцел, сообщали сведе­ния о них британским властям.

Что этому предшествовало? Когда Черчилль про­играл выборы в Англии и его сменил Иден, евреи в Палестине понадеялись, что с приходом к власти лейбористов политика англичан по отношению к ним изменится и времена «Белой книги»* канут в Лету. Однако очень скоро им пришлось расстаться с иллюзиями. И тогда Хагана решила возобновить свои акции против англичан, объединив усилия всех под­польных организаций. В 1945-1946 годах начались совместные акции организаций Лехи* и Хаганы. Но что касается Эцел, то акция этой организации по захвату оружия в Рамат-ганской полиции, когда город был перекрыт в течение нескольких часов, вызвала про­тест у членов Хаганы (“Уж слишком мно­го они стали себе позволять со своей са­мостоятельностью!»). Против участников Эцел начался новый сезон охоты со стороны «своих». Когда член Палмах Йосеф Эфрон  узнал об этом, он решил преду­предить об этом подпольщиков Эцел, которым симпатизировал, и попросил устроить мне встречу с Гиди. Так, в 1946-м они впервые встретились в  Петах-Тиквы. Через некоторое время Йосеф и сам вступил в ЭЦЕЛ и находился в этой орга­низации до провозглашения независимо­сти Израиля в 1948 году.

Теперь о том, что предшест­вовало известной операции еврейского подполья в 1946 году — взрыву иерусалимской гостиницы «Кинг Дэвид». Эту акцию спланировали Менахем Бегин, Моше Снэ и Исраэль Галили. Было логично нанести удар по главной резиденции англичан в Палестине. Именно здесь размещались главы военной и гражданской администрации, архивы, разведслужба. Часть гостиницы была заселена обычными по­стояльцами. Идея акции принадлежала ЭЦЕЛу. Однако поначалу все остальные отвергли, посчитав, что она может иметь негатив­ные последствия для евреев. И если бы не устрашающая акция англичан против Сохнута, предпринятая 29 июня 1946 го­да, никакого взрыва, возможно, и не бы­ло бы. Дело в том, что англичане решили продемонстри­ровать свою силу, показать, кто
истин­ный хозяин Палестины, и провели мас­совые аресты представителей Сохнута по всей стране, захватив всю 
доку­ментацию и тайный арсенал оружия в кибуце Ягур. Арестованных отвезли в Ла­трун, а документацию — в гостиницу «Кинг Дэвид». После этого уже ни у кого  не оставалось сомнений в целесообразности операции. Более того, провести ее сле­довало очень быстро, чтобы уничтожить захваченные англичанами документы Сохнута, которые те могли использовать против евреев.

Гиди разрабатывал план вместе с Ицхаком Садэ — командиром Хаганы.  Между ними произошел такой разговор: «Сколько време­ни вы дадите нам для освобождения го­стиницы от людей?» - спросил Садэ. - «45 минут», - ответил Гиди. — «Это слишком много. Они успеют выне­сти архивы Сохнута. Достаточно 20 ми­нут». — «У нас нет таких часовых механизмов». — «Мы дадим вам свои, кото­рые есть в Хагане». — «А вдруг ваши подведут, не сработают? Мы предпочитаем свои механизмы». Разгорелся спор. В конце концов сговорились на 30 минутах. Взрывчатку было решено про­нести в четырех 50-литровых бидонах из-под молока. Выбрали место (кафе, рас­положенное внизу, как раз под комната­ми, в которых размещались службы ан­глийской администрации) и время (до того, как все спустятся в кафе на обед). Подпольщики под ви­дом грузчиков-арабов должны были занести в кафе начиненные взрывчаткой бидо­ны.

Когда бидоны были на месте и ча­совые механизмы начали отсчет време­ни, подпольщики позвонили во француз­ское посольство и в газету «Палестин пост» (предшественницу «Джерузалем пост»), с тем чтобы те связались с англи­чанами и предупредили о взрыве, кото­рый должен произойти через 30 минут. А дальше началось непонятное. Англичане получили предупреждение, но, очевидно, не поверили ему и не стали эвакуиро­вать людей. На этот счет существуют раз­ные версии.
Англичане долгие годы утверждали, что им никто не сообщил о готовящейся акции, но впоследствии эта ложь была опровергнута  лордом Джанером, который подтвердил факт получения предупреждения. Почему же они на него не отреагировали? Может быть, гла­ва администрации посчитал, что это про­сто провокация и евреи хотят посмеяться над  англичанами, охваченными паникой? Или они надеялись обезвредить мины до взрыва и потому не освободили гостини­цу от людей? Сдвинули бидоны и детонатор сработал раньше времени? Однако на самом деле, как выяснилось гораздо позже, все было проще: глава английской администрации, получивший предупреждение о взрыве, ему не поверил, поскольку не получил информации об этой ак­ции от провокатора, засланного в ЭЦЕЛ.

Провокатором был еврей, выходец из Герма­нии по фамилии Рейнгольд, внедренный в организацию ЭЦЕЛ под кличкой Янай. Он был офицером британской армии и участвовал в этой операции. Почему же он не предупредил англичан? Потому что не смог этого сделать! Когда началась ак­ция, все ее участники находились в одном месте, и до завершения операции никому не разрешали выходить наружу.

Узнав о сотне погибших от взрыва людей, руководители Хаганы и Сохнута бы­ли в шоке. Начались внутренние раэборки. Надо сказать, что после этого случая подобные совместные диверсионные ак­ции уже не предпринимались. ЭЦЕЛ продолжал действовать в одиночку. Что же касается провокатора, его удалось раскрыть только благодаря сле­дующей акции ЭЦЕЛа — взрыва на же­лезнодорожной станции в Иерусалиме. Янай знал все детали операции, кроме одной: Гиди решил устроить «арабскую свадьбу», и чемодан со взрывчаткой на станцию должны были пронести «жених» и «невеста».

Янай предупредил о готовя­щейся диверсии англичан, те устроили засаду. И вот появляется арабская свадь­ба, грузчики вытаскивают из машины че­моданы и другие вещи. Начинается обычная суматоха перед посадкой в поезд. Англичане наблюдают за происходящим, не подозревая, что это и есть те, кого они ждут уже вторые сутки. В конце операции невеста должна была накрыть чемодан простыней, на которой было написано предупреждение о взрыве (подпольщики хотели избежать напрасных жертв). В момент, когда невеста уже покрывала чемодан просты­ней, один араб поднял переполох. Тут очнулись англичане, началась перестрелка.  Где в это время находился провокатор? Накануне акции подпольщики зашли к нему, но того не оказалось дома. Он как раз уехал в Хайфу, чтобы сообщить обо всем англичанам. Это показалось странным. Ну а когда на станции обнаружилась за­сада англичан, подпольщикам уже было ясно, кто такой Янай. Командир иерусалимского отряда тут же отправил записку с предупреждением в Тель-Авив. Подпольщики начали искать Яная и обнаружили уже в Бельгии, куда того успели переправить англичане. Боевики ЭЦЕЛ собирались его убить, но тот, заметив их, громким криком привлек своим криком местных полицейских. Впоследствии его следы затерялись в Англии. 

Что касается гения еврейского подполья Гиди, впоследствии Бегин предложил ему в своем правительстве ответственный пост - советника по борьбе с терро­ром при  премьер-министре. Гиди с энтузиазмом принялся за  новое дело, и только нелепая смерть в автомобильной катастрофе прервала все его планы.

Несколько слов о Йосеф Абу (Эврон — журналистский псевдоним), пролившему свет на историю знаменитого взрыва иерусалимской гостиницы в 1946 году и другие операции еврейского подполья. Он - пред­ставитель пятого поколения семьи Абу в Па­лестине. Предки Йосефа прибыли из Ал­жира в 1815 году. Глава се­мейного клана раввин Шмуэль Абу был французским консулом, и его дом в Цфате, над которым развевался французский флаг, нередко становился убежищем для местных евреев, преследуемых турками. Шмуэль Абу построил синагогу и приоб­рел у арабов часть земли, на которой находилась могила раввина Шимона Бар-Йохая.

Йосеф Абу (Эврон) в 1944 вступил в группу охранников еврейских поселений и кибу­цев, имевших право на ношение оружия. В 1945-м стал членом ПАЛМАХ*. Впоследствии Йосеф Эврон - известный журналист своего времени, встречался с известными политиками - Бен-Гурионом, Голдой Меир, Леви Эшколя и другими. Его перу принадлежит книга «В пасмурный день» («Ба-йом ха-сагрир») о создании тайной коалиции против Египта с участием Израиля, Англии и Франции в 1956 году. Йосефу Эврону удалось по­пасть на виллу в Севре, где Бен-Гурион и Шимон Перес подписывали все коалици­онные соглашения, и встретиться с быв­шим премьер-министром Франции и бывшим министром иностранных дел этой страны. Книга «В пасмурный день», проливавшая свет на тайны 1956 года, могла бы стать политическим бестселле­ром. Этому помешала Шестидневная война, разразившаяся в 1967 году. Впоследствии Йосеф Эврон выпустил еще две книги — “Индустрия безопасности в Из­раиле“ (“Таасия ха-битхонит ба-арец“) и ‘Щит и копье“ (“Маген ве-ромах“).

*Эцел (иргун цваи леуми - национальная военная организация) - еврейская военная организация, действовавшая на территории Палестины с 1931 по 1948 годы. Боролась против арабских террористов и поддерживавших их британских властей.
* Лехи (Лохамей херут Исраэль – борцы за свободу Израиля) – радикальная сионистская подпольная организация в Палестине, действовавшая против британского мандата в Палестине с 1940 и до образования государства Израиль.
*Хагана (оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.
*Палмах (плугот махац — ударные роты), особые отряды Хаганы, позднее — часть Армии Обороны Израиля. Палах существовал с  15 мая 1941 по 7 ноября 1948 года.
*Белая книга - «Белая книга 1939 года» - в ней указывалось, что целью Великобритании является основание в течение десяти лет независимого палестинского государства. В течение последующих пяти лет количество иммигрантов-евреев не должно было превышать 75 000 человек, и еврейское население должно было составить не более 1/3 населения Палестины. Через 5 лет въезд евреев в страну запрещался, «если арабы Палестины будут возражать против иммиграции», а покупка евреями земли запрещалась, либо ограничивалась.


На развилке истории


Что это значит – ощущать себя частью истории, потеряв большинство из тех, с кем можно вспомнить о том, как все начиналось, - знают только они, те, кому выпало не только вымечтать свою страну, но и выстроить ее, отвоевывая право на жить на земле предков.

В день юбилея Батья не­ожиданно получила привет из своего прошлого — фо­тографию, о существова­нии которой и не подозрева­ла. Моше Даян прикрепля­ет к ее форменной рубашке «крылышки»! Она прекрасно помнит этот день. Февраль 1954-го. Выпуск курса штур­манов. База ВВС... За забором военной ба­зы — деревня Сиркин. Мест­ный мальчишка, проникший через проделанную в нем ды­ру, чтобы поглазеть на цере­монию, не верит своим глазам: перед ним сам главноко­мандующий! Хорошо, что до­гадался прихватить с собой от­цовскую камеру! Спустя мно­го лет, разбирая старые бума­ги, он наткнется на пожелтев­шую фотографию, более полу­века пролежавшую в обувной коробке, и через цепочку дру­зей и знакомых узнает о даль­нейшей судьбе девушки, запе­чатленной на снимке рядом с Моше Даяном, — первой в
ис­тории израильских ВВС женщине-штурмане Батье Орни.

А теперь отправимся по следам этой фотографии в центр Тель-Авива, где Батья проживает в просторной квартире вдвоем с мужем  Реувеном, участником Войны за независимость. Дети давно выросли, разъехались, навещают их теперь по субботам с внуками и правнуками. Реувену 86 лет, Батье, выса­живавшей в октябре 1956 году десант в восточной части ущелье Митла и эвакуировав­шей оттуда раненых, — 80.
 
Цах: продолжение жизни

В 1947 году молодежному инструктору Реувену было 19, школьнице Батье - 15. Могла ли она тогда представить, что один из воо­руженных винтовками парней, охранявших ее с одноклас­сниками на пути в Мицпе-Рамон, станет ее мужем?
Одна­ко, когда спустя годы Реувен спрыгнет с подножки джипа неподалеку от нее девушка сразу его уз­нает. А вот он ее — нет. И не­удивительно. Батья была лишь одной из многих школьниц, которых он с товарищами сопровож­дал в походах по стране.

А теперь снова вернемся в 1947 год, когда Реувен решает ехать с группой парней на юг, чтобы помочь кибуцникам, отражающим участившиеся атаки арабов. Добравшись до места, они решают оставить там одного товарища и двигаться дальше — к границе.

Реувен до сих пор помнит, как перед выходом на операцию один из парней в шутку сказал другому: «Ты был хорошим парнем!», и все засме­ялись. Так обычно говорят на похоронах о погибших: «Он был хорошим парнем». Но кто в 19 думает о смерти всерьез?
По приказу руководства Хаганы* ночью группа еврейских парней должны была атаковать египтян,  но потом операцию отменили, велев только заложить мины непода­леку от базы противника. Цах был единственным подрывником, Реувен дружил с ним с детства, они называли друг друга братьями, но ему не суждено было дожить  до рас­света — подорвался на сво­ем заряде. Устал или плохо рассчитал... Его товарищи увидели яркую вспышку, ус­лышали грохот и поняли, что Цаха уже нет...

В память о нем Реувен и Батья позднее назвали одного из своих сыно­вей. Когда отец погибшего узнал об этом, он решил подарить молодым родителям ус­тройство для приготовления хлеба. Завернул его в поло­тенце, взял под мышку и отправился в путь, который был не­близким. С утра на­чался жуткий ливень, кото­рый не прекращался до поз­днего вечера. Но этот упря­мый «еки»*, старший Фридлендер, отец Цаха, шел к ним в одной рубашке, шор­тах и сандалиях целый день. Он насквозь промок, но со­вершенно этого не замечал и радовался тому, что жизнь его единственного сына теперь продлится в другом мальчишке. И что с того, что у Цаха будет другая фамилия!

Банка с вареньем и почтовые голуби

Тогда, в 1947-м Реувен провел в Негеве около года. Связи с домом у него не было. Узнав, что от­ряд бойцов Хаганы собирается пробраться туда в обход египетских постов, Цви Орни, отец Реувена, решил при­соединиться к ним, чтобы навестить сы­на. Мать передала с ним до­машнее варенье с нака­зом привезти пустую бан­ку обратно — они в ту пору были большой редкостью. Цви за­хватил с собой варенье, ящик с тремя почтовыми голубями и специально купленную для сына книгу о Негеве из се­рии «Путешествия по стра­не». Добираться до места от­ряду Хаганы приходилось в ночное время, часто ползком. Самое время вспомнить о почтовых голубях, которых Цви захватил с собой в рискованное путешествие на юг. Он держал их во дворе и покупал для птиц осо­бый корм, чтобы те  бы­ли сильными и могли преодолевать большие расстояния. Когда Цви куда-ни­будь уезжал, он обязательно брал с собой несколько голу­бей, чтобы выпустить их подальше от дома и проследить, сколько времени им потребу­ется на обратный путь. Отец  Реувена понимал, что путь в Негев, где он со­бирался встретиться с сыном, будет нелегким и опас­ным, но все же захватил с со­бой ящик с голубями, приказав Реувену выпускать их по од­ному каждую неделю. Зави­дев белоснежного посланца, мать облегченно вздыхала: с сыном все в порядке. Почтовых голубей у отца Реувена вскоре забрали для нужд Хаганы, ведь это были очень сильные и хорошо натренированные птицы, которые всегда возвращались назад. А вско­ре и сам Реувен вернулся до­мой. Когда он уходил на вой­ну, его младший брат Авра­ам еще только родился, а те­перь посреди комнаты сто­ял годовалый малыш. Реувен подхватил его на руки, креп­ко прижал к себе и поцело­вал. Спустя девятнадцать лет он обнимет младшего брата — офицера-десантника, от­правляющегося на опасную операцию, — с напутстви­ем: «Авраам, береги себя! Ты обязательно должен вернуть­ся с этой войны живым!»

…Известие о том, что у евреев есть свое государство, Реувен услышал в мае 1948-го по радио в родительском доме. Вся семья выскочила на улицу, где было уже полно народа.  Люди плакали, обнимались, пе­ли, танцевали хору*…

«Крылышки» Батьи и ущелье Митла

О том, чтобы стать лет­чицей, Батья мечтала с нача­ла Войны за независимость, когда для защиты еврейского  государства в Израиль стали прибывать добровольческие эскадрильи из других стран. На летные курсы ее не взя­ли — объяснили, что в лет­чицы не годится из-за малого роста. Но Батья и по сей день уверена, что причина совсем в другом — просто в ВВС не хотели брать девушек.

Упрямая девушка решила пробивать­ся в ВВС другим путем. За­писалась на курсы метеоро­логов, после чего ей посчастливилось попасть на курсы штурманов. Она всегда любила учить­ся. Курсанты запоминали карты, учились определять направление ветра, вы­черчивали маршруты. Это в современных самолетах много умных систем, а тогда ничего этого не было, и самым совершен­ным прибором считался ра­диокомпас. Штурманы сиде­ли в кабине с летчиками и говорили им, какую высоту на­бирать, куда поворачивать и когда идти на снижение.

Накануне выпуска в само­лет, на котором Батья долж­на была совершить учебный полет, вместе с инструктором поднялся начальник одной из эскадрилий. Батья получила  задание - пункт назна­чения и точное время прибы­тия туда. День был ветреный, и это тоже приходилось учи­тывать. Когда истекала пос­ледняя минута назначенного времени, под крылом самолета уже показалось летное поле. «Молодец! — не удержался от похвалы командир эскадрильи, после чего повернулся к инструктору и сказал: — Я беру ее к себе!»

Во время Синайской кам­пании 1956 года Батье выпа­ла важная миссия - доставить бойцов в ущелье Митла. Самолеты шли четверками, высаживая десантников. Уще­лье контролировалось противником, и нужно было очень точно рас­считать время и место высад­ки десанта. Потом теми же самолетами выво­зили оттуда раненых, которых было очень много. В одном из полетов лет­чик не набрал нужной высо­ты, и Батья очень жестко ска­зала ему, хотя он был старше ее по званию: «Делай толь­ко то, что я тебе говорю, если хочешь, чтобы мы все верну­лись домой!»

Батья прослужила в ре­зерве ВВС восемь лет. По за­кону женщины, у которых были дети, подлежали полной демобилизации, но Ба­тья никому не докладывала о рождении сыновей и продол­жала ходить на сборы. Ка­ким-то образом это все же дошло до руководства. Ко­мандир эскадрильи приехал к ней домой с бумагой о де­мобилизации, которую Батья должна была подписать. Раз­говор был тяжелый и про­должался три часа. В итоге ей все же пришлось подписать бумагу. Батья и по сей день не убеждена, что ее вынудили уйти из армии по той же причине, по которой когда-то отказались принимать на летные курсы: ВВС не для женщин!
 
- Да что теперь вспо­минать... много воды утек­ло с тех пор в Иордане», — ти­хо  произносит она, глядя на снимок, лежащий на столе. Эту фотографию с церемонии по случаю окон­чания курса штурманов, где главнокомандующий Моше Даян прикрепляет к ее  ру­башке «крылышки»,  она полу­чила в день своего восьми­десятилетия.  Завершая рассказ о Батье, добавлю, что одна из ее внучек собирается  служить в ВВС, чему бабушка, конечно, очень рада.

Примечания:

*Хагана (в переводе на русский – оборона, защита) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, существовавшая с 1920 по 1948 год и защищавшая еврейские поселения, впоследствии стала основой для создания Армии обороны Израиля.
*«еки» - сленговое выражение, выходец из Германии



История одного предательства


Живых увели в плен, мертвые остались лежать на земле, мародеры забрали все, что уцелело. Рассказать о том, что произошло здесь 7 июня 1948 года, было некому, как и некому хоронить убитых. Когда уцелевшие жители Ницаним вернулись из плена, их никто не встречал, кроме представителей «Красного креста». В течение многих лет киббуцников считали трусами за то, что геройской смерти они предпочли жизнь, добровольно сдавшись врагу. Никто не знал, да и не хотел тогда знать, что было причиной столь драматического решения. Через год после окончания войны уцелевшая жительница киббуца, добираясь домой, остановила попутку. Услышав, что она из Ницаним, водитель захлопнул перед ней дверцу машины со словами: «А, тебе тяжело пройти двадцать пять километров? А на то, чтобы сдаться врагу, у вас силы были? Когда другие стояли насмерть, вы побежали в плен».

Неравный бой

На месте киббуца теперь полевая школа. На первом этаже здания, где летом 1948-го укрывались оставшиеся в живых киббуцники и где они приняли решение сдаться в плен египтянам - кабинет директора. А вот и та самая дверь, из которой 8 июня вышел с белым флагом Авраам Шварцшайн, а вслед за ним Мира Бен-Ари.

Когда армия воюет против армии – это одно, но когда против армии выступает гражданское население – это совсем другое. Во время Войны за Независимость в боях участвовала не только израильская армия, но и отдельные кибуцы. Яд-Мордехай, Негба, Кфар-Даром, Дгания - эти имена у всех на слуху. А вот о том, что в числе кибуццов, оказавших сопротивление, был и Ницаним, знают немногие. На этой территории киббуцники, вооруженными одними только ружьями и бутылками с «коктейлем Молотова», в течение долгих часов вели бой с египетскими танками.

Когда началась война, члены киббуца еще вполне могли успеть покинуть это место и уйти - так, как это сделали их товарищи из Бейт-Аравы, Масады, Шаар ха-Голан. Но они решили остаться и вступить в бой с египтянами. Что заставило их принять такое решение? Им казалось, что отступать уже некуда, и если они покинут это место, египтяне беспрепятственно дойдут до Тель-Авива, и тогда конец. Они чувствовали себя такими израильскими «панфиловцами» – книга о подвиге 28 геров-панфиловцев пользовалась в то время у киббуцников большой популярностью и зачитывалась до дыр.

В ту ночь, когда члены киббуца принимали решение, перед ними встала еще одна дилемма – что делать с женщинами и детьми? Одни настаивали на том, что тех следует отправить в безопасное место, другие были не готовы расстаться со своими близкими в столь драматический момент. В конце концов большинство проголосовало за то, чтобы эвакуировать из киббуца тех, кто не способен оказать сопротивление врагу, то есть детей, женщин и стариков. Но не все женщины согласились оставить Ницаним, в то время как их мужья идут на верную смерть. Жены и матери решили тянуть жребий. Из всех листочков пометили только десять: те кому посчастливиться их вытянуть, получат право остаться. Не успели начать жеребьевку, как 21-летняя Мира Бен-Ари возразила: «Я остаюсь и так. Никто из вас, кроме меня, не знает азбуки Морзе, как вы будете держать связь с нашими, если понадобится подмога?» Муж Миры воевал под Иерусалимом, а она находилась в Ницаним со своим двухлетним сыном. Мире удалось настоять на том, чтобы ее оставили в кибуце вместе с женщинами, вытянувшими помеченный листок. А ее сын был отправлен той же ночью вместе с другими детьми в безопасное место. В карманчик его рубашки мать вложила наспех написанную записку, о которой чуть позже.

Женщины с детьми уходили из киббуца под покровом тьмы, пробираясь извилистыми тропами к мошаву Беэр-Тувья, откуда их позднее переправили в Тель-Авив. Сама операция получила название «Тинок» («Младенец»). Поскольку дело происходило ночью, было решено, что каждая семья в мошаве выставит на окне свечу, а когда беженцы прибудут на место, она будет погашена. Командир шел по улице, видел, как в домах одна за другой гаснут свечи, что означало - дети уже переданы в надежные руки.

Когда египетские танки и бронетранпортеры подошли к Ницаним, здесь находилось всего полторы сотни людей, вооруженных семью десятками разнокалиберных винтовок. Киббуцники вели огонь из двенадцати наспех сооруженных укреплений, восемь из которых были раздавлены танками в течение первых же часов боя. К десяти утра на территорию Ницаним прорвался египетский танк, который удалось поджечь бутылкой «Молотова». Египтяне временно отступили, и киббуцники получили передышку на целый час. Мира беспрерывно отстукивала сигнал SOS, умоляя о подмоге, но ответа не было. Если бы кибуц Ницаним продержался до темноты и получил подкрепление, исход схватки мог бы быть иным. Потому что все уже знали: как правило, египтяне не ведут наступления по ночам, а, кроме того, предпочитают отступить и обойти очаг ожесточенного сопротивления, если в момент боя противник получает подкрепление. Но никто не пришел на помощь киббуцникам, а запас патронов и бутылок «Молотова» кончился у них до наступления темноты.

В здании, где теперь находится полевая школа, засело несколько десятков людей, большая часть из которых ранены. Доктор Шугерман кричит Аврааму, что ему нечем перевязывать раненых, все рубашки уже порваны на бинты. А что происходит снаружи? Восемь укреплений раздавлены танками, и три десятка защитников киббуца уже убиты. Четыре укрепления еще держатся, но патроны на исходе. А египтяне готовятся к решающему танковому штурму. Уже начало пятого. А бой идет с самого утра, обороняться нечем, подмоги нет, до наступления темноты еще не менее двух часов…И Авраам, как командир, должен принять за всех решение: выйти против танков безоружными и погибнуть, либо сдаться врагу и выжить. У войны свои законы: объявить о капитуляции можно лишь до того, как противник пойдет на штурм, во время атаки будет поздно.

Попробуйте представить себя на месте Авраама и понять, как он решал для себя непростую дилемму. Ведь вся ответственность за решение лежала на нем – этому не учат в школе, армии, на офицерских курсах. О чем он думал в тот драматический момент.

Родители Авраама - выходцы из Польши, сам он вырос в Тель-Авиве, где в 1930-1940-е годы еврейская молодежь была одержима мечтой о своем государстве. Незадолго до окончания школы Авраам отправился с одноклассниками пешком к крепости Масада, где произнес слова клятвы: «Лучше умереть, чем сдаться врагу!». Кстати, эта традиция до сих пор жива в элитных боевых частях ЦАХАЛа, а в те годы идеей дойти до Масады и поклясться у ее стен были одержимы даже школьники, которые в течение пяти суток пробирались тайными тропами в район Мертвого моря, минуя заслоны британцев.

Конечно, Авраам помнил слова клятвы, которую он произнес тогда у Масады, как помнил он и слова Трумпельдора – «Хорошо умереть за родину!». Добавим, что его любимой книгой была книга Бека, где описывался подвиг «28 героев-панфиловцев» и с которой он буквально не расставался! Генерал Панфилов был для него образцом для подражания, символом стойкости и мужества. Может быть, Аврааму казалось июньским днем 1948-го года, что он со своими людьми так же стоит на пути египтян к Тель-Авиву, как в морозную зиму встали на пути фашистов «панфиловцы», не давая им прорваться к Москве?!

В школе Авраам прилежно изучал в школе ТАНАХ и наверняка помнил то место, где говорится, что в момент тяжелых испытаний выбирается жизнь, а не смерть. И он решил выбрать жизнь и сдаться со своими людьми в плен египтянам ради будущего. Потому что со смертью закончилось бы все. И ничего уже бы не было - никакого будущего. Вообще ничего.

Объявив товарищам о своем решении, Авраам вышел к египтянам, сжимая в руке палку с привязанным к ней куском белой ткани и остановился на пороге. Египтяне стояли за деревьями, и кто-то из них неожиданно выстрелил, ранив киббуцника в плечо. Авраам покачнулся, но не упал – его поддержала Мира Бен-Ари, выскочившая вслед за ним из полуразрушенного здания. Наступила пауза. Никто больше не стрелял. Мира начала перевязывать плечо Аврааму. Кто-то из киббуцников, наблюдавших за происходящим из укрытия, крикнул: «Посмотрите направо!». Снизу к зданию поднимались три офицера с египетским флагом в руках. Авраам, поддерживаемый Миррой, двинулся им навстречу. Парламентарии сошлись внизу. И здесь разыгралась настоящая трагедия. Когда парламентариев разделяло не более семи метров, один из офицеров вдруг выстрелил Аврааму в грудь и убил его. Мира выхватила револьвер, в котором оставалась всего одна пуля, и сделала ответный выстрел, уложив египтянина, но в ту же секунду была застрелена вторым офицером.
Кстати, последний патрон, которым Мира убила египтянина, она хранила для себя. За час до своей гибели она сказала своей подруге, что оставила его на случай, если противнику удастся ворваться в здание. Мира не хотела, чтобы над ней надругались враги.

Египтяне пробыли в Ницаним недолго. Пленив оставшихся в живых киббуцников, они двинулись дальше, оставив мертвых непогребенными. После их ухода на разоренное место пришли арабы из ближайших деревень и забрали все, что уцелело и что смогли с собой унести – кухонную утварь, жалюзи, остатки мебели. Награбленное проносили мимо разлагающихся тел убитых.

Киббуцники из Ницаним были возвращены из плена через восемь месяцев. Все они выжили, даже те, что были ранены в том бою. Но в Израиле их никто не встречал. Никто не радовался их возвращению. Позже они услышали страшные слова – «предатели», «трусы». А все началось с отчета Абы Ковнера, на который наложил резолюцию Шимон Авидан, вынесший порицание киббуцникам за то, что сдались в плен, не уйдя вовремя и не оказав сопротивление врагу. Такая в те годы была идеология: считалось, что лучше умереть на пороге дома, чем сдаться врагу. Кроме того, никто не знал о том, что киббуцники выдержали многочасовой бой и сражались до последнего патрона. Убитые об этом сообщить не могли, а живых угнали в плен. Два израильских солдата, которые сражались на другом участке, пробираясь к своим, оказались неподалеку от Ницаним уже после пленения киббуцников и, завидев на территории Ницаним египтян, через некоторое время доложили командиру о ситуации. Справедливости ради надо отметить, что Шимон Авидан не назвал киббуцников предателями, он всего лишь вынес порицание. «Предателями» их заклеймил народ.

Постепенно слухи о «предателях» расползлись по всему Израилю. Дело дошло до того, что однажды женщина из Ницаним, чей муж погиб, защищая киббуц, а ребенок родился спустя пять месяцев после смерти отца, была высажена ночью посреди дороги водителем попутной машины, не пожелавшим подвозить «предательницу». Этот случай переполнил чашу терпения защитников Ницаним и они обратились к Бен-Гуриону с просьбой
создать комиссию по расследованию событий, происходивших в киббуце 7 июня 1948 года. И такая комиссия была создана. Расследовав все обстоятельства, ее члены пришли к выводу, что киббуцники действовали правильно. И Бен-Гурион пришел к такому же выводу, о чем было сообщено в маленькой газетной заметке. Но газет тогда было мало, и читали их далеко не все, а те, что читали, написанному не поверили. Тень недоброй славы продолжала преследовать Ницаним. И тогда киббуцники решили уйти с этой территории и основать киббуц в другом месте.

Когда директор полевой школы прибыл сюда в 1983-м году, его взору предстало полуразрушенное здание, по которому египтяне некогда вели прицельный огонь, поскольку именно там находились основные силы киббуцников. Он занялся его восстановлением, познакомился с уцелевшими в том бою киббуцниками и узнал от них подробности событий, происходивших здесь летом 1948-го года. Описанное выше - подлинная история, основанная на свидетельствах, которые он собирал на протяжении десятилетий. Кстати, некоторые израильтяне, которым уже за 80, по-прежнему, считают, что киббуцники не должны были сдаваться – пусть бы они лучше погибли, осыпая камнями танки врага. Что е касается молодежи, у них трагическая история киббуца Ницаним вызывает сочувствие.

Хранитель

…Мы сидим с Яиром Фарджаном, директором полевой школы, на скамье перед обелиском – в том самом месте, где погибли Авраам и Мира.

- Мне кажется, что у тебя с этой историей связано что-то очень личное. Я не ошиблась? - говорю я ему.

- Почему ты так решила? – до сих пор смотревший мне в глаза, он вдруг отворачивается и глядит куда-то в сторону.

- Чувствую, - отвечаю я и, помолчав, добавляю. - Наверное, кто-то из твоих близких погиб тогда, защищая это место?

Яир реагирует на мои слова неожиданно:

- О-о, я чувствую, что сейчас мне понадобится психолог, - руки его едва заметно дрожат, на глаза наворачиваются слезы. – Я никогда никому не рассказывал вторую часть этой истории. Ты знаешь, я даже не смогу сейчас повторить то самое движение, которое сделал тогда, в 1973-м – руки не слушаются. Мне до сих пор стыдно. Подожди, я соберусь с силами и все же попробую тебе рассказать. – Яир на какое-то время замолкает, его лицо отмечено печатью такого неподдельного страдания, что я невольно отвожу глаза в сторону.

- Я тогда был ребенком и жил неподалеку от этих мест, - начинает Яир. – И все вокруг говорили о Ницаним и поступке Авраама. Слушая тех, кто его осуждал, я думал, что если человек, который принял такое нелегкое решение, убит, то в любом случае нельзя говорить о нем плохо.

Война Судного Дня застала меня на Голанах, где стоял наш батальон (я служил в боевом спецподразделении). Так что мы оказались первыми, кто попал под сокрушительный огонь. Представь себе огромное количество пушек на расстоянии полусотни километров, которые палят одновременно. Это был кромешный ад – земля просто вставала на дыбы. В пятом часу утра у нас завязался ожесточенный бой с сирийцами, и все, кто был со мной, погибли. О том, что, кроме меня, в том бою выжил еще один солдат, которому удалось доползти до своих, я узнал позже.

Когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим среди больших камней. Меня ранило в шею и ноги. Кругом были сирийские танки, и я не имел представления, куда вынуждены были отойти наши части – до Кинерета, или до самой Хайфы. Двое суток я пролежал среди камней, без воды, теряя последние силы. И все это время я видел вокруг себя одних сирийцев. На третьи сутки пришло ощущение, что эта ночь – последняя, и мне ее уже не пережить. Я спрашивал себя – что делать? – и невольно вспоминал Авраама из киббуца Ницаним, который тоже мучился этой дилеммой. Но Авраам принимал свое решение под дулами египетских танков, будучи ответственным за жизнь десятков людей, среди которых были женщины и раненые. Надо мной никто не стоял, сирийцы не видели меня среди камней, и я отвечал только за свою жизнь. За свою и ни за чью больше.

Наверное, писатель мог бы посвятить проблеме выбора целый роман, а психолог – серьезное исследование. Ты пойми, у нас ведь позади была Война за Независимость, Шестидневная война, из которых мы вышли победителями. Но здесь, среди камней, в окружении сирийских танков, я, простой солдат, лежал один, и все для меня свелось к простому вопросу: жизнь или смерть? Другими словами: тихо умереть среди камней или сдаться в плен и попытаться выжить? С мыслями об Аврааме и словами из отрывка ТАНАХА я начал ползти в сторону сирийского танка. Силы меня покидали, я передвигался очень медленно, с долгими остановками, а танк все удалялся, но на его место пришел другой. И этот начал удаляться, но вдруг остановился – очевидно, танкист меня заметил. Я попытался поднять руки, насколько мог, чтобы он понял – я сдаюсь. А танк вдруг развернул свое дуло и взял меня на прицел. Это длилось секунды, но я успел подумать: «Зачем я пополз к нему?! Лучше бы остался умирать среди камней… А теперь от меня ничего не останется, даже праха».

Неожиданно дуло танко переместилось в сторону, и я увидел на нем знакомую букву – «алеф». Это были наши, израильтяне, и они теснили сирийцев назад.

Тридцать лет прошло, но у меня до сих пор на глаза наворачиваются слезы, когда я вспоминаю этот эпизод. Танкист очень торопился и только спросил: «Чего ты хочешь?» - «Воды», - выдавил я из себя. Он выбросил из танка флягу и продолжил преследовать сирийцев. Через полчаса прибыл джип, и меня забрали. 33 года я живу с этой болью и до сих пор не могу повторить движение, которое пытался сделать тогда – поднять руки вверх.

- Ты не можешь простить себя за это?

- Предположим, - Яир отводит глаза.

- Потому тебе так важна история Авраама?

- Да. Я словно пытаюсь оправдать себя. Потому я здесь - на месте, где был киббуц «Ницаним» и где все это произошло – и не ухожу отсюда уже более двадцати лет. Пойми, я ведь не могу рассказать другим свою историю – в Израиле и сегодня не всякий ее поймет. И потому я рассказываю историю Авраама и киббуца Ницаним. Я дал обет – сделать все для того, чтобы никто больше не считал этих людей предателями. В течение долгих лет Авраама клеймили за то, что сдался врагу, но ведь на самом деле он спас столько жизней! Если бы в ту минуту Авраам принял другое решение, все бы погибли. Да, они стали бы героями, и их имена навечно бы вписали в историю Израиля. Но посмертно. И от иных из этих людей не осталось бы ничего – ни детей, ни внуков. Но Авраам выбрал для них жизнь, и все вернулись из плена, а их дети и внуки потом выросли и отслужили в израильской армии, причем, большинство – в боевых частях.

- Защищая Авраама, ты защищаешь себя?

- Предположим. На самом деле никто из нас не знает, как бы он повел себя на месте Авраама, пока там не оказался. Авраам принял свое решение не из страха… Между прочим, я тоже читал ту книгу, с которой Авраам не расставался – о подвиге «панфиловцев», и я был поражен тем, как неверно иные трактуют описанные там события. Мне было достаточно прочесть всего несколько страниц, чтобы понять: генерал Панфилов призывает солдат жить, а не умирать. В книге есть эпизод, когда он проходит перед строем и беседует с бойцами. И вот очередь доходит до одного казаха. «У тебя есть семья? Дом?» - спрашивает генерал. - «Есть», - отвечает солдат. – «А за что ты воюешь?» - «За родину-матушку!» - «Нет, ты воюешь за свою семью и свой дом, - поправляет Панфилов и продолжает, - а что ты готов сделать для этого?» - «Умереть за родину-матушку!» - отвечает солдат. – «Не умереть, а вернуться домой к своей семье живым», - снова поправляет его генерал. После того, как меня ранило, я два года лечился, вернулся в армию, до сих пор участвую в резервистских сборах.  Я служу в отделении, которое занимается поиском пропавших. И я дал обет, что буду заниматься этим, пока есть силы. Я чувствую себя перед ними в долгу. Понимаешь, я ведь тоже мог бы быть среди тех, что пропали без вести. Ведь в течение двух суток, что я лежал между камнями, мои товарищи не знали, жив я или мертв.

***

Как сложилась судьба киббуцников из Ницаним, которым удалось выжить? В том числе сына Миры Бен-Ари, которому было два года, когда его эвакуировали из Ницаним вместе с другими детьми? Он подполковник запаса, а его дочь, названная Мирой в честь бабушки и носящая ту же фамилию, стала судьей. Кстати, та записка, которую Мира положила в карман рубашки своего сына накануне его отправки из киббуца, сохранилась. Она пишет в ней о том, как тяжело ей расстаться с сыном. Но она не может поступить иначе в момент, когда страна в опасности. И потому она принимает решение остаться в киббуце и делает это для того, чтобы ее сын жил в своем государстве, где бы ему ничто не угрожало…Муж Миры выжил в той войне и, вернувшись в родные места, поставил памятник погибшей жене – на том самом месте, где она была застрелена египетским офицером. В 1948-м земля здесь была усеяна костями. Останки тех, кого удалось опознать, передали родственникам, остальных захоронили в братской могиле.



«Бриха» -  дети войны



…Эта картина врежется Якову в память  на всю жизнь: родители забрасывают в кузов грузовика дорожные узлы. Дедушка ехать наотрез отказывается. Уважаемому ребе не пристало бежать из местечка. «Мишигинен (безумцы), куда вы бежите? — восклицает он, воздев руки к небу. — Мы уже виде­ли немцев в 1914 году, ну дадут пару уда­ров, так что с того?»

Старого ребе немцы застрелят пер­вым. Потом перебьют остальных. Из 800 жителей местечка Новый Свержень уце­леют единицы, в том числе — Яков Эшколь. Дед продолжит свою жизнь в его воспоминаниях. Вот они идут вместе в синагогу.
«Дедушка, а когда мы поедем в Эрец-Исраэль?» — спрашивает внук, семе­ня рядом с ребе и держась за его руку. -
«Когда придет Машиах», — степен­но отвечает дедушка. - «А когда придет Машиах?» — нетер­пеливо переспрашивает внук. - «Когда евреи перестанут грешить».

Яков Эшколь — один из нескольких сотен еврейских детей, переживших Ка­тастрофу, которые в 1946-1948 годах прошли пешком через всю Европу. Опе­рация их нелегальной доставки в Палес­тину называлась «Бриха» («бегство»), и руководили ею видные деятели сио­нистского движения Европы. Именно об этих детях в свое время сказал Залман Шазар, именем которого названы ули­цы в израильских городах: «Попомните мое слово, когда-нибудь историки на­пишут о том, что Альпы перешел не только Суворов, но и еврейские дети».

Местечко Новый Свержень, распо­ложенное на польско-советской грани­це, в котором до войны жил Яков Школьник (Эшколем он стал уже в из­раильской армии благодаря Бен-Гуриону, считавшему, что офицеры ЦАХАЛа должны носить израильские фамилии), было не таким уж большим, но в нем было целых четыре синагоги! А еврей­ская школа, куда Яков отправлялся каж­дое утро, находилась в двух с половиной километрах от местечка — в районном центре Столбцы.

В тот день, когда семья Школьник бежала из местечка, советско-польская граница еще охранялась, и советские пограничники, проверявшие паспорта, заявили польским евреям: «Вы не може­те пройти на нашу сторону». Что делать? Назад дороги нет — там немцы, вперед— не пускают. В этот драматический мо­мент налетели немецкие самолеты, началась бомбежка. Все побежали прятать­ся на обочине, в том числе и погранич­ники. Водитель грузовика, русский парень, крикнул польским евреям: «Бегите вперед, за пограничной полосой я вас подберу». Не было счастья, да несчастье помогло: благодаря бомбежке семья Школьник благополучно перешла гра­ницу и оказалась на советской стороне.

…После войны отец Якова писал из Польши жене (в то время он служил в составе польской армии), чтобы она возвращалась с детьми в Польшу. В кон­це письма была приписка: «Отсюда есть возможность поехать на родину». После этих слов в скобочках были проставле­ны две крохотные буквы «алеф» и «шин» (Эрец-Исраэль).

В СССР семья жила по временным советским удостоверени­ям. От польских доку­ментов пришлось избавиться еще в начале войны, чтобы не отправили обратно. Сказали, что те пропали при бомбежке. Но как же теперь уехать на Родину без польских документов? Мать Якова отправила в Польшу за­прос с просьбой подтвердить, что до войны она проживала там. Из райцент­ра, в состав которого входил Новый Свержень, пришел лаконичный ответ: «Таких не знаем». Местечко было раз­громлено немцами, а еврейский архив - уничтожен. Помощь пришла от­туда, откуда не ждали. Среди вещей слу­чайно уцелел рецепт на лекарство, вы­писанный в 1938 году для Якова, пере­несшего грипп. Он был выпи­сан местным врачом, который по-польски указал имя, адрес больного и но­мер районной аптеки. Как ни странно, именно благодаря старому рецепту се­мье, наконец, разрешили перейти границу и вернуться в Польшу.

Родители Якова решили  задержаться в Польше — заработать немного денег, чтобы открыть потом в Эрец-Исраэль свое дело, а 15-летний Яков (старший из детей) намеревался отра­виться в путь немедленно. Едва прибыв в Польшу, он тут же связался с группой «Гордония» (молодежное сионистское движение, возникшее в конце 1923 года) и через несколько недель уже вышел в путь с группой из 80 человек. Это было в июле 1946 года. Дети передвигались пешком. На всем пути следования их встречали активисты еврейского движе­ния, организуя им ночлег и обеспе­чивая всем необходимым.

Чтобы никто не догадался о том, кто они такие, детей экипировали особым образом. У Якова срезали с куртки металлические пугови­цы со звездой и пришили вместо них обычные. Кроме того, дети получили от своих руководителей инструкции — при переходе границы не отвечать на вопро­сы пограничников, притворяясь, что не понимают языка.

...Операция под кодовых названием «Бриха» продолжалась четыре месяца — до декабря. Дети прошли пешком Чехословакию. Чешско-австрийскую грани­цу в американской зоне оккупации они пересекали в кузове крытого грузовика, на кабину которого для конспирации был прикреплен американский флаг, а по борту шла надпись «U.S. Аrmy».

В Вене детей разместили в еврейской больнице имени Ротшильда, основан­ной бароном Ротшильдом (во время войны в ней размещал­ся штаб гестапо). В этой больнице они провели 10 дней: из соображений кон­спирации их держали здесь взаперти. Дети, входившие в состав труппы, были отовсюду, но между собой говорили в основном на идиш. Судьба их во время войны сложи­лась по-разному Часть спаслась из гетто, некоторым довелось сражаться в парти­занских отрядах  (их так и называли в группе — "партизанами»), некоторые укрывались у местных жителей.

Один мальчик бежал из гетто,  где погибли его родные. Он пришел к местному крестьянину, на хуторе которого жил до окончания войны. Тому были нужны работники, и он охотно взял парня к себе. Осенью, когда крестьяне солили на зиму огурцы и капусту, мальчик услышал, что утаптывать соленье в огромных боч­ках ему предстоит с местными ребятами и во время работы всем придется раздеться дого­ла. Поскольку мальчик был обрезанным, он боялся, что местные сдадут его немцам. Он разрезал себе ногу и с открытой ра­ной отправился в грязный в коровник, после чего ногу раздуло, и хозяин вынужден был найти ему временную замену. Когда война кон­чилась, мальчик сказал крестьянину, что собирается уехать в Эрец-Исраэль. «Боже мой! Так я жиденка всю войну у себя пря­тал!» — не без сожаления произнес тот, помня о том, что во время войны в районе повсюду висели немецкие объявления, где власти сулили местным жителям за каждого сданного властям «жиденка» или «жидовку» дефицитную в крестьян­ском хозяйстве соль.

Были в группе две еврейские девочки, которые укрыли у себя в монастыре монашки после того, как их родители были уничтожены. Они крестились, как католички. Когда война закончилась, девочек разыскал их стар­ший брат. Благодаря его уси­лиям и поддержке местных евреев сироток похитили из монастыря и вместе с другими детьми переправили в Эрец-Исраэль. Впоследствии из них получились пре­красные еврейские мамы и бабушки.

…Из Вены детей переправили в Линц. Разбудили среди ночи, отвезли на стан­цию, посадили на поезд. Проснувшись утром, дети увидели из окна вагона ог­ромный плакат с надписью: «Слава со­ветским пограничникам». Вскоре в ва­гоне появился молодой капитан с двумя солдатами, и их начали допрашивать. Следуя инструкции, дети молчали. Пока шли допросы, один из еврейских акти­вистов, тайно сопровождавших группу связался с еврейским центром в Вене, и вскоре оттуда была доставлена посылка, в которой были золотые часы, деньги и водка, предназначавшиеся погранични­кам. Допросы тут же прекратились, группе разрешили следовать дальше.

Из Линца детей отвезли на машинах в Штробель — живописное местечко в ти­рольских горах. Оттуда они двинулись в Инсбрук, где их встретил проводник с овчаркой, говоривший на идише. Ноче­вали в сарае на соломе, укрываясь ста­рыми солдатскими одеялами. У некото­рых после этой ночи началась чесотка.

В Инсбруке детям сказали, в каком направлении им двигаться дальше, пре­дупредив, что, дойдя до развилки с ука­зателем, они должны повернуть на Ита­лию, а не в противоположную сторону. Ночью группа перешла покрытые сне­гом Альпы (дело было в декабре) и ока­залась в Италии. Последняя остановка была в Милане, куда дети добрались на поезде. В Милане они вышли на перрон огромного вокза­ла, где их должны были встретить, и тер­пеливо ждали, не двигаясь с места. Вско­ре подошел мужчина в английской воен­ной форме   (он был из еврейской бригады) и обратился к детям на идише: «Следуйте за мной». Через пару дней детей перевезли из Милана в Сельвино, где их разместили на бывшей вилле Муссолини. Сюда же позже прибыли и другие группы еврей­ских детей — участников операции «Бриха». Так что в итоге собралось несколько сот подростков от 12 до 18 лет, которых разбили соответственно возрасту на не­сколько групп. Началась учеба, про­должавшаяся полгода. Дети учили иврит, занимались спортом, ходили на пешие экскурсии в горы. Несколько раз в Сель­вино наведывались представители аме­риканских еврейских организаций, пред­лагая ехать в Америку. Желающих не на­шлось: Эрец-Исраэль была для детей, которые провели в пути четыре месяца, путеводной звездой, они буквально бредили этой страной. Тех из них, кто уже овладел иври­том, отправляли в Палестину первыми. В их числе был и Яков Школьник, изучавший иврит в еврейской школе еще до войны.

Якову выдали фальшивый паспорт на имя другого мальчика. Согласно легенде, он через Италию возвращался домой из Франции, где гостил у родственников. Группу детей посади­ли на пароход «Кедма». Это была вторая экспедиция. Первая, отправленная в Эрец-Исраэль на пароходе «Хаим Арлозоров», была перехвачена англичанами и доставлена на Кипр. Пароходу «Кедми» посчастливилось достичь берегов Земли обетованной. Во время проверки документов Яков боялся, что анг­личане его арестуют, но все обошлось. Ему сделали прививку от оспы и маля­рии и отпустили на все четыре стороны. Яков направился в кибуц Гиват-Бренер, где  с 1927 года жил его дядя. Водитель попутки высадил его на дороге, до кибуца подросток  шел минут 15, но они показались ему часами: по пути то и дело попадались апельсино­вые плантации, откуда доносилась араб­ская речь. Только увидев своих, евреев, он, наконец,  облегченно перевел дух.

Новопри­бывшим преподавали иврит, еврейскую историю, ТАНАХ. Потом началась Вой­на за независимость. В августе 1948-го в Израиль репатриировались родите­ли Якова с младшими детьми. Старшему же выпала служба в бронетанковых войсках. Он принимал уча­стие во всех израильских войнах, за ис­ключением Ливанской кампании, куда его не отправили уже по возра­сту. В Ливанской войне погиб его сын...

Яков посвятил жизнь израиль­ской истории. В 1950-е годы закон­чил исторический факультет Еврейско­го университета и в течение 35 лет препо­давал историю. Он живет в кибуце Нецер-Сирени, осно­ванном после войны бывшими узника­ми Бухенвальда, которым посчастливи­лось уцелеть.

Теперь о том, как сложилась судьба других де­тей — участников операции «Бриха». Последний раз они встретились в канун 50-летия Из­раиля, в 1998 году. В кибуце Нецер-Сирени, где проходила эта встреча, собралось человек сто — многие приехали со своими детьми и внуками. Вспоминая свой детский по­ход, участники «Брихи» признавали, что их неле­гальная алия тоже внесла свой вклад в со­здание Государства Израиль. 120 тысяч нелегальных репатриантов, 65 кораблей, доставивших их сюда, — все это оказыва­ло большое давление на англичан, кото­рые, очевидно, в какой-то момент почув­ствовали, что еврейское движение наби­рает небывалую мощь и его уже не оста­новить, сколько ни арестовывай корабли и ни отправляй их на Кипр. Участник встречи, прибывший в Эрец-Исраэль в числе первых групп  в   в 1945 году, рассказывал, что путь, который можно было преодолеть за несколько дней, они проходили в течение месяца, поскольку двигались очень медленно и только днем, чтобы не напороться на мины в Среди­земном море. Завидев мину репат­рианты отталкивали ее от борта палками, не давая ей приблизиться к кораблю. На фоне Катастрофы, которую пережили евреи, их уже невозможно было запугать и заставить отказаться от идеи жить в своем государстве.

*«Бриха» (бегство) - подпольная организация, созданная в 1944-45 годах и занимавшаяся переправкой евреев из стран Восточной Евро­пы на побережье Средиземного и Черного морей для дальнейшей их отправки в подмандатную
Палес­тину). По всей Европе собирали еврейских детей, чьи родители погибли в Катастрофе, после чего они вместе с провожатыми переходили гра­ницу по проторенным и безопасным путям.


Специалист по страхам


...Ему было восемь, и он провел в монастыре год. Кроме Шломо и его сестры мать-настоятельница прятала у себя еще троих еврейских детей. Она здорово рисковала, потому что немцы не раз наведывались в монастырь с обысками. Тогда дети укрывались в катакомбах, а если у них не было времени спуститься вниз, залезали в большие кухонные котлы и сидели там, боясь пошевелиться.

Из всех приемышей монахини особо выделяли Шломо - у мальчика была уникальная память: услышав даже самую длинную молитву всего один раз, он тут же запоминал ее и повторял, не пропустив ни одного слова. Священник, узнав о вундеркинде, сказал им: «Этого ребенка берегите особо, его ждет большое будущее в нашей епархии». Когда война закончилась, и за Шломо и его сестрой пришла их мать, чудом выжившая в Освенциме, монахини сначала даже не хотели отдавать мальчика, подававшего такие большие надежды.

Оглядываясь назад, Шломо вынужден был признать: то, что во время войны казалось ему жутким, было не так уж страшно. Его, в отличие от многих еврейских детей, защищали монастырские стены. Мальчика постоянно мучил холод, но он не замерз до смерти. Он все время хотел есть, но не умер от голода. Шломо боялся тогда только одного: если немцы победят в этой войне, он  никогда не увидит своих родителей.

...В 1991-м Шломо написал книгу о годе своей жизни в монастыре и назвал ее «Поля памяти». Издатель предложил ему съездить в Чехословакию - узнать, как сложилась дальнейшая судьба матери-настоятельницы и других монахинь, спасших пятерых еврейских детей. После падения «железного занавеса» это было уже возможно. Шломо удалось разыскать всего одну монахиню, которая в годы войны была самой молоденькой в монастыре: она была еще жива, все остальные умерли. Старушка рассказала ему о том, какой удивительно мужественной женщиной оказалась настоятельница монастыря: после войны она бесстрашно выступала против коммунистического режима в Чехословакии, из-за чего была брошена в тюрьму, где провела несколько лет. Вернувшись в Израиль, Шломо дописал последнюю главу, и издатель отправил рукопись в печать. Книга вышла на двух языках – английском и иврите.

А теперь снова отмотаем цепь событий назад и вернемся в 1940-е годы. До 1944-го немцы не трогали семью Брежниц: отец Шломо был крупным инженером в электрической компании и оккупанты нуждались в таком специалисте. В 1944-м это уже не имело значения, и супруги Брежниц отбыли с очередным транспортом в Освенцим, успев передать детей в монастырь.

Судьба отца неизвестна. Узники, которым посчастливилось выжить, рассказывали, что, якобы он был переправлен из Освенцима в Бухенвальд и был там уничтожен после того, как отказался наладить электрооборудование в крематории. Матери удалось выжить в Освенциме. После окончания войны она добиралась до Чехословакии целых два месяца: все дороги были разрушены, транспорт еще не ходил.

Прибыв в город, где она оставила детей, женщина попросила знакомых устроить с ними встречу, но так, чтобы те не испугались ее худобы и бритого черепа. Когда Шломо и его сестру привели к дому, они сразу поняли, что за ними вернулись родители. Был солнечный летний день, детей завели в темую комнату, где окна были наглухо закрыты ставнями. Они узнали маму по голосу. Отца они так и не увидели, но их мать ждала его всю жизнь, до самой смерти. Ей казалось, что пока нет известия о его смерти, он жив. Из-за этого она не хотела покидать Чехословакию в 1949-м году, когда ее сын Шломо собрался ехать в Израиль с группой молодежного движения «Алият ха-ноар». «Когда отец вернется домой, где он нас будет искать?», - говорила она. Двенадцатилетний мальчик устроил голодную забастовку, чтобы получить от нее разрешение на выезд. Мать приняла это настолько тяжело, что в сердцах сказала: «Знай, что больше мы никогда не увидимся!» Шломо  уехал, а она тут же начала скучать, и через несколько месяцев тоже собралась с младшей дочерью в Израиль, чудом успев проскочить с последней группой евреев из Чехословакии под уже опускающийся «железный занавес». Но и в Израиле женщина продолжала надеяться на возвращение мужа. Однажды, когда в 1959-м году Шломо как лучшего шахматиста отправили в социалистическую страну на школьную олимпиаду, у нее появилась надежда: а вдруг отец, услышав по радио в числе победителей имя и фамилию сына, поймет, что семья в Израиле.

***

В Израиле Шломо вместе с другими подростками был направлен в киббуц «Дгания бет», где прожил четыре года, работая в коровнике и занимаясь дойкой коров, что ему нравилось. Но он еще помнил слова отца, которые тот произнес в день, корнал за ним пришли: «Тебе обязательно нужно учиться, Шломо. Нет ничего важнее». Семья перебралась в Иерусалим. Днем Шломо учился в тихоне, а по вечерам подрабатывал грузчиком и глажкой чужих рубашек. Потом пошел в армию, где его направили в аналитический отдел разведки. В 1956-м году Шломо был участником Синайский кампании, а в 1957-м году в его судьбе наступил резкий поворот… В Иерусалимском университете – впервые в Израиле! - объявили набор на отделение психологии. На 16 мест претендовали около тысячи кандидатов, но Шломо повезло больше, чем другим. Его приняли, а через пару месяцев на парня обратил внимание профессор, который предложил ему работу в университете.

Темой для доктората Шломо Брежниц выбрал стресс. Она не теряет актуальности и по сей день, но тогда Шломо был одним из первых. Он изучал состояние больных накануне тяжелых операций; состояние студентов, которым предстоит важный экзамен; проводил клинические испытания в лабораториях на разных группах людей. Ему важно было понять, какое влияние фактор времени оказывает на развитие стресса: что человеку легче пережить – когда он узнает о чем-то страшном внезапно, или, напротив, задолго до того, как это произойдет. В результате исследований ученый пришел к выводу, что время в данном контексте – фактор неблагоприятный. Работа была опубликована, впоследствии на нее ссылались в своих исследованиях ученые из разных стран.

…В 1960-х годах работами израильского ученого заинтересовались в американской армии: в течение многих лет американцы финансировали исследования Шломо Брежница в области стресса. Американцев в числе прочего интересовало: как человек в той или иной ситуации реагирует на предупреждения об опасности. Например, кто-то позвонил в аэропорт и сказал, что в одном из туалетов спрятана бомба. Тут же начинаются ее поиски: аэропорт закрывают, полеты и вылеты задерживают, людей эвакуируют. В результате ничего не находят.Если через два дня последует такой же звонок? Верить ему или нет? Кто возьмет на себя ответственность сказать, что, скорее всего, речь идет о ложной тревоге и не нужно прекращать работу единственного в стране аэропорта, поскольку это связано с огромными убытками. И как нужно справляться с предупреждениями подобного рода? Шломо посвятил этой проблеме не одно расследование и написал монографию.

...Примерно в то же время Шломо Брежниц изучал состояние солдат в израильской армии – и особенно тех, что служат в особых спецподразделениях и участвуют в сложных и опасных боевых операциях. Во время  Шестидневной войны он уже входил в группу советников тогдашнего главы правительства Леви Эшколя как специалист по стрессовым ситуациям.

Позднее в Хайфе был открыт специализированный исследовательский центр по изучению механизма воздействия стресса на иммунную систему человека. Шломо Брежниц пытался найти ответ на этот вопрос, проводя исследования в лаборатории иммунологии, и пришел к интересным результатам. Его интересовало и другое явление: опровержения, к которым человек прибегает в случае возможной опасности. Например, человек выкуривает пачку сигарет в день, прекрасно зная, что согласно статистике, энное количество заядлых курильщиков умирают от рака легких. Как ему удается убедить себя, что это к нему не относится? Человеческий мозг порой изобретает удивительные трюки, чтобы опровергнуть очевидное! Шломо исследовал эту тему не один год и не раз выносил ее на международные научные симпозиумы.

...Впоследствии Шломо увлекла другая тема, связанная с надеждой. Он слышал от многих врачей истории про больных, которые, по всем показателям, уже должны были умереть, но не умирали. И у каждого из них была на то причина, которая продлевала жизнь: у одной тяжелобольной дочь должна была вот-вот родить, и она хотела дождаться внука; у второго дети не достигли совершеннолетия; третий надеялся на встречу с братом, которого не видел много лет. Все говорили о подобных случаях, но никто не исследовал природы явления, не пытался объяснить, как мысли, связанные с надеждой влияют на физиологические процессы, происходящие в организме. Шломо начал изучать людей из разных групп – потерявших всякую надежду, или, напротив, живущих одной надеждой – с точки зрения биохимического состояния их организма, гормонального фона и других показателей и пришел к очень любопытным результатам, которые по сути открыли новую область в психологии. Сейчас эта тема очень популярна, ее постоянно исследуют в разных странах, но израильский ученый оказался первым.

Последние годы Шломо Брежниц работает над проблемой из совершенно другой области, достаточно новой, по сравнению с предыдущими: он задался целью найти нечто такое, что позволило бы человеку тренировать свой мозг, сохраняя его в рабочем состоянии до глубокой старости. На самом деле ученый шел к этой теме двадцать лет. Просто раньше у него не было соответствующей технической базы для подобных исследований. Теперь возможно создавать специальные компьютерные программы для тренировки мозга. Новая тема поглотила Брежница настолько, что он решил  оставив пост ректора и президента Хайфского университета и целиком посвятить себя исследованиям.

Признанный авторитет в области исследования стресса считает, что условия, в которых выживает Израиль, не простые. Вся страна по сути стала огромной лабораторией по изучения стресса. Но, по мнению ученого, у человека есть поистине неограниченные возможности для того, чтобы сопротивляться самым тяжелым обстоятельствам. Например, в период Катастрофы люди прошли в лагерях и гетто очень страшные вещи и не перестали быть от этого людьми. Иногда человек даже не подозревает, какие силы в нем сокрыты, и обнаруживает это только в экстренной ситуации. Но есть и другие факторы: когда человек чем-то занят; когда он надеется на лучший исход; когда на нем лежит ответственность за других, более слабых людей, ему гораздо легче мобилизовать свои силы и справиться со стрессом.

…Шломо любит Африку и при первой же возможности срывается туда. Его страсть к путешествиям разделяет и жена, доктор наук. Больше всего  любят  тихие и уединенные места. Вторая его страсть – шахматы. Ради этого Шломо даже выучился читать по-русски, потому что лучшие книги по шахматам написаны русскими.

Самый счастливый день в его жизни связан с возвращением мамы из концлагеря, а самый тяжелый – с ее смертью. Шломо считает, что только благодаря матери он стал тем, кто он есть. Ее вера в сына и его способности была безгранична.

…Он ученый и не ищет ответов «там», наверху. Шломо  счастлив оттого, что встает каждое утро и проживает еще один день. Подобное отношение к жизни свойственно многим из тех, кто выжил в Катастрофе. Ощущение скоротечности жизни сопровождает Шломо все годы и он никогда об этом не забывает. И если он, человек, который знает о страхах все, чего-то и боится, то, только одного - впустую растратить время, которое ему еще отпущено.


Деликатная миссия


Дипломатические отношения Израиля с Германией были установлены лишь в 1965 году. За двадцать лет заросли окопы и траншеи, заново отстроились разрушенные города. Но остались душевные раны, и они продолжали кровоточить. Никто из израильских дипломатов не выразил желания занять должность посла в Германии, где были уничтожены тысячи евреев. Решительно отказался от этой миссии и уважаемый профессор из Еврейского университета, к которому было обратились представители Министерства иностранных дел. В итоге в Германию поехал Ашер Бен-Натан, который к тому времени был генеральным директором министерства обороны и курировал тайные сделки между двумя странами о поставке в Израиль немецкого оружия.

На самом деле Израиль был готов установить дипломатические отношения с Германией еще в 1950-х годах, но правительство Германии опасалось, что это испортит ее отношения с арабскими странами. К тому же в 1964 году «Нью-Йорк Таймс» опубликовала разоблачающие материалы о тайных поставках в Израиль германского оружия. В результате поднялась буря, и немцы вынуждены были объявить о прекращении поставок оружия в неспокойные регионы, и в том числе в Израиль. Израиль, в с вою очередь, требовал компенсации за нарушение условий сделки. В довершение ко всему Германия не выполнила обещаний о предоставлении долгосрочной ссуды на развитие Негева (речь шла о 500 миллионах долларов, которые должны были поступать в Израиль в течение 30 лет), о чем Бен-Гурион и Адэнауэр договорились еще в 1960-м году. Но так или иначе, но в мае 1965 года соглашение об установлении дипломатических отношений все же было подписано. Оставалось лишь назначить послов. Немцы предложили на эту должность в Израиле Рольфа Пауэлса, который служил во время войны в германской армии, но, как утверждали американцы, не был замешан в военных преступлениях. И все равно его приезд в Израиль сопровождался бурными демонстрациями протеста.

Теперь о том, как приняли немцы израильского посла. Когда в Германии узнали, что послом назначен человек, занимавший в течение нескольких лет высокий пост в министерстве обороны и курировавший тайные сделки о поставках оружия, это вызвало у немцев негативную реакцию. К тому же им было известно, что сразу после войны Ашер Бен-Натан активно занимался поиском военных преступников и составленный им список из 700 имен бывших палачей фигурировал на Нюрнбергском процессе. Однако, в конце концов Израилю пришлось принять Рольфа Паулса, а Германии – Ашера Бен-Натана

В отличие от других, у Ашера не было личных переживаний, связанных с периодом Катастрофы: его семья успела покинуть Австрию в 1938-м году, и никто из ее членов не погиб. А вот для жены посла Эрики, чья сестра была уничтожена в Освенциме, а мать погибла во время оккупации Риги, это было серьезным испытанием. Первые месяцы Эрика, родившаяся, как и ее супруг, в Вене, и свободно владевшая немецким, отказывалась говорить на этом языке, но потом вынуждена была смириться. Тут следует еще добавить, что перед тем, как отправиться в Германию, будущий посол поехал проститься с Бен-Гурионом, который в то время уже отошел от дел - Ашеру было важно услышать его мнение. Бен-Гурион во время встречи сказал ему: «В  будущем Германия станет одной из ведущих стран Европы, и нам крайне важны отношения с ней». Тогда же он предсказал и другое: советская система развалится, и в Израиль приедет большая алия из СССР. Создатель еврейского государства вовсе не был пророком, просто он хорошо знал историю и понимал, что существуют некие закономерные процессы развития общества.

Никаких особых  инструкций от МИДа по поводу того, как ему следует вести себя с немцами и что им говорить, будущий посол не получил. Зато пожеланий удачи и добрых напутствий было в избытке. Все понимали, что его миссия – непростая и очень деликатная, и многое здесь будет зависеть от конкретных обстоятельств, а их предугадать невозможно. Ашер решил, что будет вести себя естественно, оставаясь самим собой и избегая какой-либо двойственности. Он будет говорить в Германии по-немецки и сделает все возможное для сотрудничества двух стран в разных областях. При  этом посланец Израиля сознавал, что эти отношения всегда будут ОСОБЫМИ: никто из израильтян (и он в том числе) не собирается ЗАБЫВАТЬ немцам прошлого и ПРОЩАТЬ преступлений, совершенных против еврейского народа. Ашер Бен-Натан твердо следовал своим принципам, что впоследствии сыграло свою положительную роль. Забегая вперед, скажу: когда в Германии стало известно, что во время своих поездок в Израиль Ашер во всех интервью подчеркивает, что современная Германия – демократическая, либеральная страна, и  надо укреплять с ней отношения, немцы стали относиться к нему  с большим уважением.

А теперь снова вернемся в 1965 год. Еще из иллюминатора самолета посол Израиля и его жена увидели, что в аэропорту их ожидает множество людей. Там были представители МИДа Германии, члены еврейской общины с израильскими флагами и огромное количество репортеров. Состоялась традиционная церемония. Предствитель МИДА Германии обратился к послу Израиля Ашеру по-английски, но держался при этом довольно отчужденно.  Тот тут же ответил ему по-немецки, и это растопило лед. Журналисты попросили Ашера повторить сказанное по-английски и французски, что он, человек, владеющий разными языками, тут же сделал. Он начал свою миссию в качестве посла, отправившись в Кельнскую синагогу и возложив цветы у мемориальной доски, на которой были высечены имена евреев, погибших во время Катастрофы.

Позже немецкие репортеры писали, что представляли израильского посла совсем другим и были поражены, когда увидели высоченного блондина с голубыми глазами, то есть человека совершенно арийской внешности. К тому же внешне  очень похожего на известного немецкого актера Курта Югенса. Дело дошло до того, что когда однажды Ашер Бен-Натан оказался в Каннах в канун международного фестиваля, к нему начали подбегать поклонники этого актера и просить автографы. Израильтянин реагировал на это со свойственным ему юмором: подписывал открытки своим именем – Ашер Бен-Натан. Закончу это коротенькое отступление еще одним курьезом: когда посол Израиля покидал в 1969-м году Германию, в журнале «Шпигель» писали: «Когда Ашер Бен-Натан, прибыл в Германию, все говорили, что он похож на Курта Югенса. Теперь, когда Ашер Бен-Натан покидает свой пост, все говорят, что Курт Югенс похож на израильского посла».

…Во время своего пребывания в Германии Ашеру  приходилось принимать у себя разных людей. Ему запомнился пожилой профессор, у которого при виде посла из еврейской страны перехватило горло и на глазах появились слезы. Были и другие, которые, напротив, держались отчужденно и старались не смотреть в глаза. Третьи спешили сообщить, что у них есть много друзей-евреев, которые совершенно замечательные люди! По тому, как вели себя мои посетители он довольно скоро научился различать их отношение к прошлому и понимать, кто из них сам пострадал от фашистов, а кто, скорее всего, им пособничал. Когда в беседах с немецкими старшеклассниками израильский посол затрагивал тему Катастрофы, одни из них говорили: «Жаль, что я родился так поздно. Я бы обязательно попытался предотвратить это». Другие признавались, что испытывают чувство вины за случившееся. Третьи (таких было немного) заявляли, что прошлое их не волнует.

Из официальных дипломатических приемов ему запомнился тот, где проходила встреча с президентом Германии Липке. Появившись в зале, вместо приветствия Липке с  раздражением сказал Бен-Натану: «По случаю вашего приезда в Германию в аэропорту устроили торжественную церемонию. А вот нашего посла в Израиле ваши сограждане атаковали!» Ашер на это ответил: «Господин президент, я сожалею о случившемся, однако, хочу заметить, что чувства людей, у которых во время войны в гетто и концлагерях были уничтожены их близкие, тоже можно понять». Во время беседы возник еще один конфликт, когда речь зашла об экономической помощи для развитие Негева, обещанной в свое время Бен-Гуриону Адэнауэром. Посол заметил, что обещания следует выполнять, что вывело президента Германии из себя. Он в довольно резкой форме огрызнулся: «Сколько вы будете еще преследовать нас за прошлое и за то, что мы вам еще не заплатили?» Ашер спокойно ответил, что если президент Германии имеет в виду компенсации евреям, пострадавшим от рук фашистов, то должен говорить об этом не только с послом Израиля, но и с послами всех тех стран, где сегодня живут евреи, которым посчастливилось уцелеть во время Катастрофы. В тот же день, ближе к вечеру израильскому послу позвонили из пресс-службы Липке и начали упрекать, что в дипломатической среде не принято передавать журналистам информацию о том, что происходит во время встречи на высшем уровне за закрытыми дверями. Ашер и нашелся, что  ответить.

Дело было так. Едва Липке вышел из помещения, где проходила встреча, к нему тут же подскочил журналист из французской газеты «Фигаро» и спросил: «Как прошла встреча?», на что президент отозвался неосторожной фразой, будто израильской посол накричал на него. Естественно, журналист тут же связался с послом и попросил прокомментировать высказывание президента в его адрес. И Ашер объяснил ему, как все было на самом деле. То же самое он поведал и пресс-секретарю. Ачто ему оставалось делать?

Бен—Натан видел свою основную миссию в налаживании экономических и культурных связей между Израилем и Германий.  Ему  удалось добиться встречи глав правительств, во время которой было подписано соглашение о экономической помощи: в результате Израиль получил от Германии  на развитие Негева  вместо обещанных вначале 500 миллионов долларов полтора миллиарда. И еще один немаловажный момент. В то время, как многие в Израиле считали, что еще не пришло время для культурного обмена с Германией (по этому поводу в Кнессете устраивались шумные дебаты), Бен-Натан утверждал обратное. Показ спектакля о судьбе евреев в России («Тевье-молочник») вызвал в Германии большой интерес: все газеты писали об этом.

Посол еженедельно выступал на ведущих каналах германского телевидения, встречался с журналистами, студентами, рассказывая об Израиле и при этом никогда не уходил от ответа даже не провокационные вопросы. В период его пребывания в должности посла по всему миру прокатилась волна студенческих волнений, не миновала она и Германию. В МИДе Германии Ашера не раз пытались отговорить от посещения студенческих кампусов, где тогда творилось что-то невообразимое. Иные были закрыты и оцеплены полицией. Но он продолжать делать то, что считал нужным. Во время выступлений Ашера  в университетских кампусах арабские студенты устраивали провокации? Однажды, войдя в аудиторию, посол увидел на стене плакаты антиизраильского содержания и потребовал немедленно их снять, заявив, что в противном случае покинет зал. Во Франкфурте, пробираясь в бушующей толпе, Ашер был атакован экстремистки настроенными студентами, которые пытались раскачать его машину. Когда же кто-то вырвал с капота израильский флажок и сломал его у посла на глазах, его терпению пришел конец. Ашер выскочил из машины с криком: «Вы ведете себя как нацисты» и, преследуя нападавших, одним прыжком преодолел заградительный барьер, которым была перегорожена улица. Этот снимок - как он преодолевает барьер, потом появился на первой странице одной из ведущих немецких газет.

На одной из встреч Ашера с немецкой молодежью, из толпы раздался провокационный вопрос: «Как вы можете быть послом в стране, где пост премьер-министра занимает человек с фашистским прошлым (Конрад Кисенгер). Он ответил: «Современная Германия – демократическая страна, и у нас с ней установлены дипломатические отношения. Что же касается Кисенгера, то этот вопрос вы должны задавать не мне, а себе – почему у вас во главе правительства стоит человек с фашистским прошлым». Но самая интересная история случилась у посла  на германском телевидении, где в те годы блистал известный телеведущий Гюнтер Гаус, умело расставлявший ловушки именитым гостям, которых он приглашал в свою студию. Ашер согласился участвовать в его передаче лишь из-за ее высокого рейтинга: послу было важно, чтобы правдивую информацию об Израиле узнали как можно больше жителей Германии. Гаус начал интервью с обыденных вещей, расспросив Ашера о его прошлом. Затем затронул тему Катастрофы и вдруг, безо всякого перехода, неожиданно спросил посла: «У вас есть дочь?». – «Да», - ответил тот, предчувствуя какой-то подвох. «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы она вышла замуж за немца?» - спросил Гаус, и в тот же момент Ашер понял, что вот она – ловушка, которую ведущий подготовил для него. Он спокойно ответил, что обычный отец, и, конечно, хотел бы, чтобы дочь выбрала себе спутника, с которым она воспитывалась в одной среде и имеет общие корни. С другой стороны, как человек современный, понимает, что, как бы там ни было, но дочь сама решит, с кем ей быть, и на самом деле не так уж важно, будет ли он американцем, французом или немцем. У любви свои законы». Ответ израильского посла пришелся немцам по душе – его впоследствии растираживали все газеты Германии. Но у истории было забавное продолжение. В 1980 году, во время посещения Германии, будучи в гостях, он разговорился с одной местной журналисткой и рассказал ей о «ловушке», которую устроил ему в середине 1960-х Гюнтер Гаус, и о том, как он из нее выбирался. Собеседница Ашера взорвалась от смеха. Реакция была несколько неадекватной, но она тут же объяснила  причину своего смеха: «А вы знаете о том, что дочь Гюнтера Гауса вышла замуж за негра? Он ей этого до сих пор не может простить!». Тут уже рассмеялся Ашер.

…В мае 1967-го все в Израиле жили ощущением приближающейся войны и многим казалось, что грядет новая Катастрофа. Так вот в Германии тогда устраивались демонстрации в поддержку Израиля, люди обращались в посольство, выражая желание служить в израильской армии, а дети в знак солидарности с еврейским народом посылали письма, вкладывая в конверты денежные купюры. В 1960-х годах многие не соглашались с утверждением Ашера Бен-Натана о том, что между Израилем и Германией всегда будут ОСОБЫЕ отношения, которые определяются прошлым и Катастрофой. Но слова, которые первый посол Израиля в Германии произносил тогда, оказались в каком-то смысле пророческими.


У каждого была своя война


…Они встретились на своей исторической родине: боровшиеся в Эрец-Исраэль за право евреев на свое государство; выжившие в Катастрофе и воевавшие на фронтах Второй Мировой. Представители одного народа, но такой разной судьбы... Как они воспринимали друг друга? Изменилось ли их отношение с течением времени? Что происходило в Эрец-Исраэль после того, как Гитлер пришел к власти и начал войну в Европе?

О том, что чувствовали евреи в Эрец Исраэль в тот недолгий период, когда войска Роммеля приближались к Палестине с юга, лучше всего описал в своем романе «Мальчик и голубь» Меир Шалев. Но, кроме опасений, связанных с возможным вторжением, происходили и другие вещи. Внутренние войны, имеющие отношение к событиям Второй Мировой. Еврейское подполье оказалось по разные стороны баррикад: одни предпочли продолжать войну против англичан, в то время, как другие решили от нее временно отказаться и выступить союзниками англичан в их борьбе с Гитлером.

Тувья Фридман, бывший участник еврейского подполья в составе отрядов «ЛЕХИ»: «Все тогда были против нас: и англичане, и «свои», считавшие нас экстремистами. Еврейские газеты прямо так и писали, что члены ЛЕХИ – преступники. Но мы продолжали взрывать мосты и закладывать бомы в машины англичан, делая все для того, чтобы они навсегда отсюда убрались».

Полковник в отставке Арик Ахмон, участник Шестидневной Войны и Войны Судного Дня, в период Второй Мировой был подростком и жил в киббуце Гиват-Бренер. Он вспоминает это время как относительно спокойный период в Эрец Исраэль: «Англичане больше были озабочены войной с Гитлером, а евреи - войной идей, поделившей их на разные лагеря. Мои родители не были коммунистами, они придерживались более прогрессивных взглядов. Что же касается последствий Второй Мировой, то мы ощутили их в полной мере после того, как сюда начали прибывать из Европы те, кто выжил в Катастрофе – уцелевшие свидетели страшных событий, происходивших в лагерях смерти и гетто».

Моисей Дорман, добровольно ушедший на фронт и командовавший огневым взводом в противотанковом дивизионе: «В отличие от других я понимал, что в случае поражения у меня, как у еврея, шанса выжить нет. И потому всегда берег последний патрон для себя».

Хези Дахбаш, участник Войны Судного Дня, бывший десантник: «Когда я думаю о том, что в советской и американской армиях были евреи, которые освобождали своих соплеменников из концлагерей, у меня по коже бегут мурашки. Я понимаю, что они встречались не как освободители и пленные, а как представители одного народа. Но я помню и то, что в начале вообще не мог понять, какое отношение имеют к Израилю шествия «русских» ветеранов 9 мая, и только со временем осознал: это просто дань памяти их прошлому. Вообще-то я, конечно, горжусь тем, что евреи принимали участие во второй мировой войне. В том, что над Германией была одержана победа, есть и их немалый вклад».

Ури Мильштейн, военный историк, участник Войны Судного Дня, бывший десантник: «Изучая на протяжении многих лет опыт второй мировой войны, я могу определенно сказать: ее выиграли рядовые солдаты, и они были просто молодцы».

Абрам Гринзайд, кавалер Ордена Славы и медали За отвагу: «Когда несколько лет назад меня удостоили чести зажечь факел в День Независимости Израиля, это было равнозначно получению фронтовиком звания Героя Советского Союза в годы войны. Мог ли я себе когда-нибудь представить, что шестьдесят девятую годовщину со дня Победы буду отмечать в Израиле, где вместе с другими ветеранами пройду по центральной улице Иерусалима, надев медали и ордена?»

Глава 2. ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА


Возвращенный Иерусалим


...В первых числах июня 1967-го года командир 55-й бригады Мота Гур сказал Рами Вальду, лучшему офицеру-подрывнику, который был старше и опытнее многих десантников: «Ты мне нужен здесь, в оперативном штабе», на что тот ответил: «Я хочу быть с ребятами на передовой», - и настоял на своем. Рами погиб под гусеницами танка, наехавшего на него в кромешной тьме. Нашли его не сразу. Опознали по подошвам ботинок. Из-за особого строения стопы он носил обувь с твердой подошвой. Его товарищи-десантники, обладатели мягких бесшумных подошв, перед боем посмеивались: «Рами, ты так гремишь своими ботинками, что поднимешь на ноги всех иорданцев!»

Не прошло и полвека, как город, на улицах которого они сошлись в 1967-м в смертельной схватке, свел их снова. Только на сей раз им нечего было делить, кроме воспоминаний. На встречу с бывшими иорданскими гвардейцами, дослужившимися за 46 лет до полковников и генералов, израильские десантники, одержавшие в 1967-м году победу в Иерусалиме, принесли памятную фотографию братской могилы, в которой они хоронили после страшного боя в районе Гиват ха-Тахмошет убитых иорданцев. Вручал ее иорданскому генералу 80-летний израильский полковник Арик Ахмон, в прошлом – «правая рука» Моты Гура, офицер разведки 55-го парашютно-десантной бригады, вернувшей в июне 1967-го Израилю Иерусалим, а евреям – Стену Плача.

Израиль пытался избежать войны с Иорданией, и солдаты Арабского легиона никак не ожидали столкнуться с израильтянами в Иерусалиме, но так уж вышло. Они были хорошими бойцами и оказывали сопротивление, пока не падали мертвыми. В сражении за Арсенальную горку погибли тридцать шесть израильтян, потери иорданцев были вдвое больше. На другой день Арик Аамон поехал туда с Мотой Гуром посмотреть, как все было, их взору предстала братская могила, присыпанная песком, из которой торчала перевернутая иорданская винтовка с куском картона и надписью, оставленной выжившими в бою десантниками: « Army of Izrael. Buried here are 17 brave Jordanian soldiers. June 7, 1967» (ЦАХАЛ. Армия Израиля. Здесь похоронены 17 храбрых иорданских солдат. 7 июня. 1967). Фотографию этой могилы Арик Аамон впоследствии передал на встрече уцелевшим иорданским гвардейцам, которые сражались тогда против израильтян. Сам Арик Аамон потерял в тех боях двенадцать лучших друзей. За полгода до Шестидневной Войны он был еще командиром их роты, а в июне 1967-го уже только слышал по связи сообщения о гибели своих товарищей, находясь в оперативном штабе Моты Гура.

Отмененная операция

...Все началось с того, что за полгода до войны полковник Мота Гур, командир 55-й парашютно-десантной бригады, сформированной из дивизий резервистов тремя годами раньше, заявил: «Мне нужен офицер разведки не из тех, что закончили лучшие армейские курсы, а из «стариков», которые вели свои роты в бой и умеют «хорошо думать».» Из пятнадцати кандидатов он выбрал Арика. Они были тогда едва знакомы. Ахмон был участником Синайской кампании и многих боевых операций. В течение нескольких месяцев полковник Гур превратил его из хорошего командира роты в незаменимого офицера разведки бригады, сделав его своей «правой рукой». Трех человек, которые всегда были рядом с командиром бригады, участвуя в планировании операций, называли «кухней» Моты Гура: его заместителя подполковника Мойше Стемпеля, офицера разведки майора Арика Ахмона и офицера, координирующего действия дивизий подполковника Амоса Ярона.

За полгода до войны Арик был студентом тель-авивского университета, изучал экономику, а попутно работал в «Едиот Ахронот» начальником отдела по сбору денег за объявления. Там его и застали майские события 1967 года, когда в Израиле уже провели мобилизацию, но продолжали чего-то ждать. Десантники изнывали от бездействия.

Арик спросил тогда Моту: «Ну когда же, наконец?» Тот ответил: «Не волнуйся, Арик, если будет нужда, мы всем сообщим».

...Арик был на работе, когда раздался звонок от Моты. «Все, Арик, сегодня собираем бригаду! Я получил приказ». Ахмон только успел сообщить руководству газеты, что в ближайшие дни его на работе не будет, и побежал на место сбора в чем был – белой рубашке и габардиновых брюках.

Мота сказал, что десантникам предстоит выброситься с парашютами в Синае, нас собираются выбросить с парашютами в Синае, западнее Эль-Ариш, в тылу египтян, чтобы поддержать танкистов, которые будут приближаться к городу с востока, Это был не лучший приказ, и операцию хорошо не продумали, но к счастью, ей так и не суждено было осуществиться. Мота дал Арику сутки на подготовку отчета разведки о нынешнем состоянии противника на основе всех имеющихся в ЦАХАЛе данных. Кроме него, Арина, Амоса и Мойшеле («кухни Моты Гура»), о планируемой операции никто не знал. Ведь когда речь идет о выброске десанта, любая утечка информации может обернуться катастрофой.

Арик поехал в штаб вечером и застал там только дежурного офицера, который был знаком ему еще по киббуцу. Он сказал, что готового материала нет, но есть две большие папки с картами, снимками, донесениями, которые к утру должны быть на месте. «Дирбалек (берегись), я даю тебе их по дружбе, мне этого делать нельзя!». В Израиле есть два выражения, к которым нужно относиться с осторожностью. Никогда не стоит принимать за чистую монету фразы - «ихие беседер» (все будет в порядке) и «тисмох алай» (положись на меня). Потому что нередко все получается ровно наоборот. Арик сказал своему приятелю первую фразу. И позже мы узнаем, что из всего этого вышло.

«Правая рука» Моты Гура работал над папками всю ночь и ближе к утру у Арика был готов отчет на десяти страницах. Мота встретил его словами: «Война уже на пороге. Срочно езжай в Беэр-Шеву за последней информацией по Эль-Ариш». Надо ли говорить о том, что Арик Аамон в ту же минуту забыл о своем обещании вернуть папки на место, оставив их в штабе бригады Моты Гура. Какие папки, если война на пороге! К вечеру Ахмон закончил все дела в Беэр-Шеве и вернулся в Тель-Авив. На сей раз Мота сказал ему: «Арик, пора, вылетаем в Синай». И они поехали на военный аэродром. Началась рутинная подготовка к операции. Про папки Арик уже и не вспоминал. Когда у десантников уже все было готово к высадке в Эль-Ариш, Мота вернулся из генштаба с неожиданным известием: «Поговаривают, что война может начаться с Иерусалима. Давай, Арик, съездим туда, посмотрим... Ведь нельзя исключить, что нас перебросят в Иерусалим».  Мота предпочитал держать офицера разведки всегда при себе. «Ты для меня, Арик, вроде представителя противника, - говорил он ему. – Ведь из всей бригады ты один знаешь, что происходит «по ту сторону», и держишь меня в курсе. Когда я знаю секреты врага, я смогу ему достойно ответить!»  Забегая вперед скажу, что именно по этой причине Ахмон находился рядом с Мотой Гуром в самый тяжелый для себя момент, когда в бою погибали ребята из его роты, а Арик не мог им ничем помочь.

…Мота и Арик поднялись в Иерусалим в субботу. Город тогда напоминал столицу Германии времен берлинской стены, и был поделен на две зоны – западную и восточную. Вдоль границы - иорданские бункеры и заминированные участки, посередине – нейтральная полоса. Они смотрели сверху, оценивали ситуацию, а когда вернулись назад, у них уже был готов общий план на случай, если бригаду решат перебросить на иерусалимское направление.

...Утром десантники увидели взмывающие в небо самолеты, которые летели в Синай. Ночью бригаду тоже должны были перебросить туда, но в десять вечера стало известно, что операция под сомнением, а ближе к полуночи сообщили, что вовсе отменяется.

Нетрудно представить, что бравые десантники испытывали в тот момент!  В то время, как другие успешно продвигаются на юге, они, «сорви-головы» вынуждены сидеть на аэродроме, поскольку кто-то решил не перебрасывать их туда, где все и без того идет хорошо. Если бы они знали в тот момент,  что все переменится в ближайшие часы и им выпадет в этой войне судьбоносная роль!

Трудный выбор

В полдень Моту Гура вызвал к себе командующий центральным фронтом генерал Узи Наркис и сказал, что бригаду десантников перебрасывают в Иерусалим, где начинается война с Иорданией.

Мота вышел от Наркиса в два пятнадцать и сказал, что десантникам предстоит прорвать линию границы в районе Меа-Шеарим и упредить атаку иорданцев, которая ожидается в пять утра.  – И главным противником были тогда не иорданцы, а время. Чтобы провести подобную операцию в условиях плотной городской застройки, ее по правилам военной науки нужно готовить не менее семидесяти двух часов, в экстренном случае – суток. У них же оставалось всего десять часов. И потому в оперативном штабе Моты Гура больше говорили не о том, что НУЖНО сделать, а о том, БЕЗ ЧЕГО МОЖНО ОБОЙТИСЬ. Надо было видеть Моту в момент, когда он говорил командирам: «Без ЭТОГО можно обойтись, у нас НЕ БУДЕТ времени. ЭТО не важно. Это ТОЖЕ не важно...». Офицер разведки Арик Ахмон наивно полагал, что в штабе фронта все уже подготовлено – карты, снимки, информация, которые останется только распределить между командирами. Как же он ошибался! «Все, что у меня было по Иерусалиму, до вас уже разобрали. Так что получите в Иерусалиме, когда прибудете на место», - сказал ему подполковник из службы разведки. Это было все равно, что услышать «ихие беседер!» Иными словами, катастрофа. И тут Арик вспомнил про те две папки, которые забыл вернуть своему товарищу по киббуцу: они остались в штабе Гура! И в них была хотя бы часть того, в чем так нуждались перед операцией десантники: минимум минимума. Арик поделили содержимое папок между командирами. До Иерусалима предстояло добираться окольными путями, поскольку главная дорога простреливалась иорданцами. Общую встречу бригады назначили на пять вечера. То, что Мота с Ариком успели накануне побывать в Иерусалиме и составили общий план, тоже давало определенное примущество.

Итак, вместо Эль-Ариш они получили приказ на Иерусалим, но никто из них тогда не думал о Старом Городе. Задача стояла вполне конкретная: прорвать границу и упредить атаку иорданцев. При этом всего десять часов - вместо суток! - на подготовки при отсутствии необходимых карт, снимков и информации. К тому же с экипировкой, предназначенной для выброски десанта в пустынной местности, а не для наземной операции в центре города с плотной застройкой. С точки зрения военной стратегии – задача невозможная. И при других обстоятельствах Мота Гур должен был однозначно сказать Узи Наркису: «Нет». Но он сказал: «Да». Потому что цель была выше любых расчетов.

Они поднимались в Иерусалим в машине объездными дорогами, и каждый член штаба - Амос, Мойшеле и Арик - по дороге делали свою работу. Мота не пытался никого собой подменить: он предпочитал отдавать распоряжения и знать, что они выполняются. На связи с центральным штабом всегда находился Арик, на связи с командирами дивизий – Амос. Когда прибыли на место, у них уже был готов окончательный план, и в пять вечера все командиры получили задания. В том числе десантникам предстояло прорвать границу и расчистить дорогу остальным под самым носом иорданцев.

Тут важно не упустить еще одну важную деталь…Когда Узи Наркис отдавал Гуру приказ, он добавил такую фразу: «Надеюсь, вы смоете позор 1948 года», и она была очень важна. Потому что генерал имел в виду Старый Город, в который он, будучи командиром Пальмаха, сумел прорваться в 1948-м году, но не смог удержать. И Мота, конечно, сразу понял, что Узи имел в виду, и, вне сомнения, был с ним солидарен, хотя о Старом Городе тогда еще и речи не было! И не было никаких решений правительства. Не будем входить в технические детали, но не забудем о том, что когда Мота Тур планировал операцию, вероятно, он все же УЧИТЫВАЛ эту возможность - войти в Старый Город, если такой приказ все же последует. Во всяком случае, Мота сделал все для того, чтобы бригада десантников была готова к подобному развитию событий. И это было уже ЕГО решение.

В десять часов вечера Моту вызвали к Узи Наркису на крышу Бейт ха-Гистадрут, где находился штаб центрального фронта и откуда хорошо просматривался город. Мота изложил свой план и получил последние указания. Арик все время находился рядом с Мотой и слышал их разговор. Генерал сказал, что танкисты, которые должны были прорваться с севера, ведут тяжелые бои и вряд ли прибудут на место вовремя, согласно плану. Тут Узи Наркис сказал фразу, которая на Моту очень подействовала: «Судьба Хар-Цофим – в ваших руках». И добавил: «Вопрос только в том, когда вы хотите начать операцию – ночью или утром? Если ночью, то у вас будет еще около двух часов темноты, но тогда вы будете пробиваться одни. Если утром, мы сможем поддержать вас авиацией, танками и артиллерией». Мота ответил сразу: «Ночью. Но для принятия окончательного решения мне нужно полчаса на совет с командирами: я хочу быть уверен, что они думают так же, как и я». В половине первого члены штаба встретились с командирами, а в час снова были у Наркиса. Мота сказал ему: «Все за то, чтобы начать операцию ночью, обратной дороги нет».

…Вернуть евреям Старый город и Стену Плача через столько лет... После Шестидневной Войны многие были убеждены, что без воли Всевышнего тут не обошлось. Израиль, которому в 1967-м угрожала война с севера и юга, не только сумел одержать победу на всех фронтах, но и вернул контроль над Иерусалимом.

Арик Ахмон, человек военный, объясняет успех не чудом и не везением. Он, офицер разведки 55-й десантной бригады резервистов, которая первой вошла в Старый город, считает, что причина еще в высокой мотивации. Перед ними стояла цель, которая оправдывала любой риск и любые жертвы (весь «оркестр» Моты Гура – от командиров дивизий до командиров рот – был так настроен), и все думали только о том, как ее достичь.

Окончательный план Мота дорабатывал с Мойшеле (подполковник Моше Стемпель, заместитель Гура), Амосом (подполковник Амос Ярон, офицер, координирующий действия дивизий) и с Ариком уже по дороге в Иерусалим, где они в пять часов вечера встретились с командирами дивизий, и каждый из них получил задание – прорвать ночью границу, поделившую город на восточную и западную часть, и атаковать противника на его территории.

Между чувством и долгом

Операция началась в два часа ночи. Иорданцы сразу даже и не поняли, что израильтяне пытаются прорваться  прямо у них под носом. Ночь была союзником атакующим. Если бы израильтяне начали операцию, когда рассвело, все могло пойти совсем по-другому. Утром уже шли тяжелые бои, которые продолжались до вечера. Арик находился рядом с Мотой, постоянно был на связи со всеми и слышал, как погибают ребята из роты «алеф», которой он командовал еще всего полгода назад. Его душа рвалась к ним, но должность обязывала помогать Гуру, руководившему всей операцией. Мота, очевидно, представлял себе, что Арик испытывал в тот момент, и не забыл об этом, когда позднее писал ему на титульном листе книги-альбома о Шестидневной войне личное посвящение: «Арик, в «хапаке» (оперативный штаб) твое сердце болело за своих солдат, но как офицер разведки ты вдохновлял меня принимать решения по руководству боем; рискуя собой, вызволял товарищей; вошел в Старый город через Львиные ворота и водрузил на куполе мечети израильский флаг...».

…В течение всего вторника в Иерусалиме шли тяжелые бои, иорданцы оказывали ожесточенное сопротивление в каждой точке, и все основные потери с обоих сторон были именно в этот день. Треть состава бригады вышла из строя: в Шестидневной войне израильтяне потеряли девяносто восемь бойцов, многие получили серьезные ранения. Но бой за Иерусалим был настолько важен для них, что все думали только о выполнении приказа пусть даже ценой своей жизни. При том большом количестве погибших и тяжелораненых, которые остались инвалидами на всю жизнь, участники операции до сих пор убеждены, что были тогда правы!

«Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках!»

В ночь с шестого на седьмое июня в правительстве еще шли споры по поводу того, входить в Старый город, или нет. Одни были «за», другие воздерживались, третьи решительно отвергали подобный шаг, опасаясь мирового скандала. Что же касается бригады Моты Гура, ее оперативный штаб в тот момент находился в Музее Рокфеллера, неподалеку от Львиных ворот, и десантники были готовы войти в Старый город в любую минуту. И тут к нам пожаловал главный военный раввин ЦАХАЛа Шломо Горен и начал убеждать Моту Гура побыстрее войти в Старый город. Тот отшучивался: «Рав Горен, твой командир – Всевышний, и он говорит тебе – «Освободи Стену Плача!», но мой командир – командующий центральным фронтом, и я подчиняюсь ему. Приказа войти в Старый город Узи Наркис мне еще не давал». В память об этом событии сохранилась фотография, где улыбающийся Мота Гур сидит со своими бойцами у стенки, а напротив него - рав Горен. Она запечатлела момент, когда между ними происходил этот разговор.

…Израильтяне не знали, что иорданцы приняли решение отступить, и входили в притихший Старый город, где оставалось лишь небольшое число бойцов Арабского легиона, до которых приказ командования, очевидно, просто не дошел: они еще продолжали оказывать десантникам сопротивление.

Утром члены штаба Моты Гура поднялись наверх. Этот снимок, где они сидят на Масличной горе спиной к фотографу и смотрят на Старый город, теперь один из символов Шестидневной Войны, хотя там не видно лиц. Когда шли бои, десантникам было не до поз, и военные фотографы всегда находились позади них, именно поэтому на многих снимках, и в том числе на том, где Мота Гур со своими офицерами поднимается на Храмовую гору, видны лишь из спины.

В четверть десятого утра прибор связи, который Арик Ахмон держал в руке, «ожил»:  вызывали из штаба центрального фронта. «Как можно быстрее входите в Старый город!» - дежурный офицер, передавший это сообщение, через год погиб в военной операции, а в тот момент, когда он передал нам приказ генерала Узи Наркиса, никто даже не понял исторической значимости происходящего. Для офицеров штаба приказ означал тогда лишь одно - нужно готовиться к новому этапу операции. Лишь когда они начали подниматься на Храмовую гору, до многих дошло: происходит что-то необычное! Из тех, кто находился в момент получения приказа в штабе один Мота понял всю важность момента. Уже то, что он, вопреки военным правилам, решил войти в Старый город с офицерами оперативного штаба в числе первых, было очень необычно. Ведь один прицельный выстрел из базуки – и бригада обезглавлена. Похоже, Мота чувствовал, что все уже позади. В тот день он с самого утра не расставался со своим дневником, в который время от времени что-то записывал, и находился в каком-то особом состоянии, словно видел уже нечто большее, чем видели другие. Впоследствии на основе этого дневника он напишет свою знаменитую книгу «Храмовая гора в наших руках». А тогда он просто сказал водителю: «Бенци, езжай!» И они двинулись в направлении Старого города. Сзади ехал джип, откуда военный корреспондент в это время снимал происходящее. Этим черно-белым снимкам предстояло войти в историю Шестидневной Войны.

И вот уже подъем на Храмовую гору, все устремляются вверх по ступеням: Мота – чуть впереди остальных. Первое, что поразило участников происходящего - непривычная тишина. На огромной площадке никого не было. Арик бросился с «узи» за угол, чтобы проверить, нет ли засады. Потом они сидели, прислонившись к камням, напротив мечети, откуда Мота продолжал отдавать распоряжения членам бригады, еще очищавшим от остатков Арабского легиона Старый город, который через два часа уже полностью был под контролем израильтян.

На Храмовую гору начали подтягиваться бойцы бригады. У всех было ощущение праздника. У Стены Плача уже развевался израильский флаг, который поднял заместитель Моты Мойшеле Стемпель. Арик переглянулись с офицером связи Эзрой Орни. Кто из них произнес тогда эту фразу: «Может, вывесим флаг и на куполе мечети?» Спросили Моту. Он кивнул: «Хорошо». И Арик с Эзрой направились к двери мечети, захватив с собой еще одного парня из бригады по фамилии Полак. На двери висел большой замок, который Эзра открыл с помощью «узи»  и прихватил с собой в качестве реликвии (этот замок со следами пуль он хранит у себя до сих пор).

Едва десантники оказались внутри, как их ноги погрузились в ворс роскошных ковров, устилающих пол мечети. Они отыскали дверь и лестницу, ведущую наверх: она находилась между внутренним каменным куполом и внешним, покрытым позолочеными пластинами. Начали подниматься. Эзра Орни – впереди, как более молодой и спортивный. Откуда-то издалека еще доносились звуки выстрелов, а здесь они были совсем одни. Добравшись до верхней части купола, Эзра встал Арик на плечи, чтобы дотянуться до металлической конструкции и прикрепить флаг.

Едва десантники успели спуститься вниз и выйти из мечети, как прибор связи снова «ожил»: на сей раз сам министр обороны срочно вызывал Моту Гура. Разговор между ними сразу начался с криков Моше Даяна: «Вы с ума сошли?! Сейчас же снимите с мечети флаг! Хотите, чтобы весь мусульманский мир поднялся против нас?! Израильский флаг на куполе мечети - это последнее, что нас сейчас нужно! Немедленно снимайте!». Мота отдал приказ снять флаг, но ни Арик, ни Эзра не захотели идти - послали вместо себя Полака, который все за них сделал. Так что флаг, который Моше Даян увидел в бинокль, повисел не вершине купола совсем недолго.

Но это еще не конец истории. Вскоре на Храмовую гору поднялся сияющий рав Горен. Он в те дни не расставался со свитком Торы и шофаром, в который постоянно трубил. В отличие от сосредоточенного на своих мыслях Моты, рав Горен пребывал в такой эйфории, что даже захотел зайти в мечеть – посмотреть. Мота окликнул офицера разведки: «Арик, покажи раву мечеть!». И они пошли туда, прихватив с собой еще рава Коэна. Осмотрелись, и вдруг рав Горен поднимает руку с шофаром и спрашивает: «Трубить или не трубить?»  Его спутники в замешательстве. Потом кто-то из них ему говорит: «Рав Горен, наверное, не стоит. Ведь мы тут одни, все равно никто не услышит». И он не стал трубить.

Заканчивая историю про израильский флаг, добавлю только, что исторический разговор, который состоялся по связи между Мотой Гуром и командующим центральным фронтом Узи Наркисом, записали для эфира и впоследствии каждый год транслировали по радио: «Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках! – сообщал Гур Наркису. Но там была еще одна фраза – о том, что подполковник Стемпель вывесил израильский флаг у Западной Стены, а майор Ахмон и лейтенант Орни – на куполе мечети. Эту запись повторяли в День Иерусалима каждый год, и мать Арика Ахмона всякий раз ждала момента, когда Мота Гур в очередной раз произнесет имя ее сына – майора Ахмона. Впоследствии «Коль Исраэль» знаменитую фразу урезал, очевидно, из соображений политкорректности, оставив только ее начало («Храмовая гора в наших руках! Повторяю: Храмовая гора в наших руках!), в то время как на «Галей ЦАХАЛ» ее продолжали транслировать в полном формате. Прошло еще несколько лет прежде чем нас имена Ахмона и Орни стерли из записи, ставшей достоянием истории.

После окончания войны Мота попросил офицера разведки задержаться на резервистских сборах, чтобы проверить все детали нашей операции в Иерусалиме, проанализировать промахи и составить подробный отчет. «Арик, если мы будем знать наши ошибки, то сможем избежать их в будущих войнах», - сказал он ему. На данные этого отчеты Мота не раз ссылается своей знаменитой книге «Храмовая гора в наших руках!», обобщившей опыт Шестидневной Войны. Примечательно, что она вышла как раз в те дни, когда начиналась Война Судного Дня.

Бой за Гиват-Тахмошет

…Алону Вальду в 1967-м был всего год, когда его отец десантник-резервист Рами Вальд погиб в районе Гиват ха-Тахмошет. Воспитанием Алона занимались боевые товарищи Рами. Отца Алон знает только по их рассказам. Участники Шестидневной Войны не стали ждать, пока министерство обороны начнет решать проблемы семей своих погибших друзей и сами взяли опеку над вдовами и сиротами.

О том, как поступил бы его отец в той, или иной ситуации Алон мог судить лишь по отношению его товарищей друг к другу… Так что для меня даже вопроса такого не было – где служить. Только в десанте! И мать, вдова Рами Вальда, его поняла. Подписывая бумагу о своем согласии на службу единственного сына в боевых войсках, она  только произнесла: «Сынок, твой отец всегда рисковал...пожалуйста, береги себя».

Порой Алон задавался вопросом:  а что если бы офицер-подрывник Рами Вальд согласился на предложение командира бригады Моты Гура? И, может быть, тогда рядом с ним все эти годы был живой отец, а не его фотографии на стене? И всякий раз понимал: нет, не мог он поступить иначе! Начиная с Синайской кампании десантников учили всегда быть первыми. Можно представить себе, что они чувствовали весной 1967-го после двухнедельного ожидания начала операции в тылу египтян – какой десантник об этом не мечтал? - когда оказались в узких траншеях Гиват ха-Тахмошет, в полной неизвестности. И все же они пробились к вершине холма за несколько страшных часов ценой огромных потерь, привычно выполняя приказ и не сознавая, что творят историю. А теперь представим себе, как утром, после боя, они вдруг узнают по связи, что их товарищи уже вошли в Старый город. Казалось бы, самое время поспешить к ним, разделить радость победы, прикоснуться к Стене Плача... А что делают они? Разбирают груду камней и сооружают из них холмики двух братских могил: в одной – их погибшие товарищи, в другой – иорданские легионеры. При том, что армейский устав не обязывает их хоронить врагов. Способность сохранять уважение к мертвому противнику даже после тяжелых потерь говорит о них не меньше, чем все остальное.

...Накануне заключения мира с Иорданией, на Гиват ха-Тахмошет встретились участники самого кровопролитного боя Шестидневной войны. Израильтяне и иорданцы пожали друг другу руки, после чего один из гостей, иорданский офицер произнес: «Мы считались в армии короля лучшими из лучших, стояли насмерть, предпочитая невыполнению приказа пулю в лоб. Ваши ряды редели, а вы все равно рвались вперед, словно одержимые, как будто вас сзади кто-то подталкивал. Чем объяснить такое упорство?» Израильский офицер-десантник ему ответил: «Нас подталкивал вперед весь еврейский народ, его история, память о погромах, скитаниях на чужбине и Катастрофе. Это было нечто большее, чем страх не выполнить приказ командира».

Споры о том, нужно ли было такой ценой брать эту высоту или нет, не прекращаются до сих пор: операция начиналась в условиях полной неизвестности, бункеры охранялись лучшими бойцами арабского легиона, которые при любых обстоятельствах предпочитали отступлению смерть, готовые даже к рукопашной схватке. Но в итоге невероятно трудный бой был выигран рядовыми бойцами, которым приходилось заменять погибших офицеров, ведь в израильской армии, в отличие от американской, офицер приказывает «за мной!» , а не "вперед!", и сам ведет за собой солдат.

Гиват ха-Тахмошет был для них не просто местом боя, а чем-то большим. На вершине холма – три обелиска. На одном – имена погибших в Шестидневной войне, на втором – в Войне Судного Дня, на третьем – в Первой Ливанской. Дальше железный лист начинает заворачиваться внутрь, создавая преграду. Это своего рода символ надежды на лучшее будущее: Израиль хочет мира, а не войны, которая может обернуться новыми жертвами, и на вершине холма Гиват ха-Тахмошет нет места новым обелискам.

Второй бой за "Гиват ха-Тахмошет"

...Разве могли себе представить десантники, погибшие в тяжелейшем бою за Арсенальную горку (Гиват ха-Тахмошет), что спустя десятилетия их дети и вдовы тоже будут сражаться за этот знаменитый холм с израильским флагом в руках?

Все началось с того, что обещания министерства обороны о финансовой поддержке мемориала, обладающего государственным статусом, не были выполнены. Гиват ха-Тахмошет оказался под угрозой закрытия.

Алон Вальд и десяток его товарищей, у которых отцы погибли в Шестидневную войну, решились на отчаянный поступок. Они сняли с флагштока, установленного на вершине холма, огромный израильский флаг, свернули его и положили себе на плечи. Их путь лежал через Старый город к дому премьер-министра Нетаниягу.

Это была тихая демонстрация – без лозунгов и речей. Просто дети участников Шестидневной Войны решили, что если их лишают мемориала, где погибли отцы, и возможности рассказать о их подвиге другим, значит, флагу там не место. По пути к нам стали присоединяться вдовы и внуки погибших в боях за Иерусалим, их братья, сестры, боевые товарищи и все, кому небезразлична история Шестидневной Войны. Услышав о нашем походе, радио и телевидение тут же прислали на место своих репортеров, и «горячая» новость дошла до членов правительства. Премьер-министр вызвал к себе министра обороны.

Кто-то позвонил директору Гиват ха-Тахмошет Катри Маозу: «Надо их остановить!», на что он ответил: «Этих ребят не остановит сейчас даже сам господь Бог! У них отцы погибли на Гиват ха-Тахмошет!». Когда до дома Биби Нетаниягу оставалось метров восемьсот, Алону Вальду позвонил на мобильный телефон один из боевых товарищей отца и сказал: «Алончик, возвращайтесь. Решение принято. Все в порядке. Гиват ха-Тахмошет остается!». В одиннадцать вечера участники акции поднялись на холм, вернули на место флаг, зажгли факел, затянули «ха-Тикву» и дали клятву, что не допустим третьего сражения за Гиват ха-Тахмошет. Это место останется в истории навсегда.

День Иерусалима

Выходцы из бывшего Союза, где память о Второй Мировой Войне увековечена множеством монументов и музеев, а обладатели боевых орденов даже спустя десятилетия после ее окончания награждаются юбилейными медалями, рано или поздно обращают внимание на скромность израильских военных наград и обелисков погибшим бойцам. Музей танковых войск в Латруне и Музей ВВС в Хацоре известен каждому, но вы не найдете в Израиле Музея Войны Судного Дня, подобному египетскому, или Музея Шестидневной Войны, что вовсе не означает, будто израильтяне не дорожат своей военной историей. Каждый год участники Шестидневной Войны поднимаются в столицу в День Иерусалима – не ради торжественных церемоний, а ради скромных обелисков, установленных на месте гибели своих товарищей, чтобы вспомнить каждого из них поименно вместе с теми, кто уцелел.

- Мы сидели во-он на той крыше, - вспоминает подполковник Эзра Орни, офицер связи штаба 55-й парашютно-десантной бригады Моты Гура, первой вошедшей в Старый город (до начала скромной памятной церемонии у обелиска погибшим на территории музея Рокфеллера в Восточном Иерусалиме, остаются считанные минуты). - Начали операцию в два часа ночи, а к шести утра уже выбили отсюда иорданцев. Внутри было тихо, ни одного человека, но иорданцы продолжали обстрел со стен Старого города. Мота связался с нашими артиллеристами, и они открыли встречный огонь из минометов. Поначалу все шло по плану, но в какой-то момент у одного из наших минометов, очевидно, сбился прицел, и снаряд упал здесь, - он проводит рукой по выбоинам, оставленным в стене осколками и продолжает. - На этом самом месте стояли два друга – когда-то они ходили в одну гимназию и долго не виделись: Йоси Израиля не покидал, а Ноам учился на врача в Италии и сразу полетел домой, едва узнал о начале войны. Они успели только обняться и перекинуться парой фраз, как их накрыло взрывом. Кто-то закричал: «Нужен санитар!» Я был в этот момент на крыше, но услышав этот крик, сразу побежал вниз, на ходу вскрывая свой индивидуальный перевязочный пакет, который был бесполезен при таком количестве раненых. И тут до меня дошло: у артиллеристов сбился прицел, и нужно срочно прекратить огонь, пока сюда, во дворик, который еще минуту назад казался самым надежным местом, не упал второй наш снаряд. Я понесся к джипу, где находился прибор связи со штабом центрального фронта. Мы знали, что командир артиллерии находится сейчас на крыше Бейт ха-Гистадрут рядом с Узи Наркисом, код которого мне был известен. Быстро настроив прибор, я вышел на связь с генералом Наркисом, назвал свой код и передал зашифрованное сообщение о происходящем, о чем он тут же сообщил командиру артиллерии и обстрел прекратился. Я побежал к Моте и обо всем ему доложил.

...Мота Гур упоминает о трагическом случае гибели десантников от дружественного огня в своей книге «Храмовая гора в наших руках!»: «Когда Орни прекратил огонь, я готов был его расцеловать...»

...Офицер разведки 55-й бригады Арик Ахмон, находившийся во время этой трагедии рядом с Мотой Гуром, и участвующий в нашем разговоре, подтверждает: «Орни был единственным, кто сообразил в тот момент, что нужно делать!»

...Вместе с полковником Ахмоном, офицером разведки штаба 55-й парашютно-десантной бригады Моты Гура, первой вошедшей в Старый город,  я отправляюсь из Музея Рокфеллера еще на одну скромную церемонию, которая проходит в Восточном Иерусалиме у обелиска, установленного в память о погибших в боях за Иерусалим десантниках 28-й дивизии. Она была первой из дивизий, на базе которых Мота Гур создавал прославленную 55-ю бригаду, вернувшую евреям Стену Плача и изменившую ход Войны Судного Дня уже под командованием Дани Матта. Первым десантникам из старейшей 28-й дивизии уже за восемьдесят. Среди них – соратник легендарного Меира Хар-Циона по 101-му спецподразделению Шимон Каганер по прозвищу «Кача» и его товарищи. В конце церемонии Кача поднимается по ступенькам к обелиску, опираясь на палку, и вместе с молодым десантником возлагает к подножию венок.

…Историю о возвращенном Иерусалиме я хочу закончить упоминанием о Мойше Стемпеле, заместителе Моты Гура, снискавшем славу самого сурового человека в бригаде. Невысокий, крепко сбитый и на редкость выносливый, он обладал еще невероятной внутренней силой. Близкие Стемпеля погибли в Катастрофе. Мойшеле (так звали его боевые товарищи) был отличным командиром и никогда не выражал своих эмоций по поводу удач или неудач. Он был человеком поступка, и делал все, что от него требовалось, без лишних слов. И надо же такому случиться: именно Мойше Стемпелю судьба предначертала водрузить израильский флаг у Стены Плача, к которой евреев не пускали на протяжении девятнадцати лет! И вот уже десантники устремили взгляд на развевающееся полотнище, вскинув руку в воинском приветствии. Заметив, как дрожит рука у Мойше Стемпеля, один из товарищей бросил на него встревоженный взгляд: «Ты в порядке?». - «Если бы мои предки знали, что я вместе с другими израильскими десантниками пробьюсь к Западной Стене и вывешу на ней израильский флаг, они согласились бы тысячу раз отдать за это свою жизнь», - произнес суровый Стемпель. И, может быть, впервые за долгое время его глаза повлажнели. Спустя несколько лет Мойше Стемпель погиб в схватке с террористами….



Глава 3. ВОЙНА СУДНОГО ДНЯ



Солдаты, которых предали


Предательство не имеет ни запаха, ни вкуса, но подобно хорошему яду, оно убивает наверняка – сразу или на протяжении лет. То, что солдат, о которых пойдет речь, бросили в атаку, исход которой был предрешен; то, что их оставили умирать под шквальным огнем и не пришли на помощь, можно, наверное, списать на войну и на неразбериху, царившие во время боя на «китайской ферме». Но как объяснить то, что настоящие герои, принявшие на себя главный удар, остались без каких-либо наград и воинских званий? И как объяснить то, что в течение тридцати с лишним лет ни один из военачальников не поинтересовался, живы ли они вообще и как им удалось выбраться из кромешного ада?

Судьбы моих героев пересеклись в песках Синая в октябре 1973-го, но самого знакомства не произошло. Разве что Ярон Кайзер, принимавший вертолет на земле, увидел красные ботинки Хези Дахбаша, показавшиеся из люка первыми. Впрочем, они ничем не отличались от ботинок других десантников, прибывших на операцию. Так что герои встретились лишь 30 лет спустя, после того, как Ярон увидел фильм режиссера Нира Тойба «Воспоминания о «Китайской ферме» с участием Хези Дахбаша, занимающего центральное место в событиях самого страшного боя Войны Судного Дня, в чем мы позже убедимся. К тому времени оба задавались одними и теми же вопросами: кто и почему обрек лучших десантников ЦАХАЛа на бессмысленную гибель? Почему имена настоящих героев этой схватки были преданы забвению, в то время как многие офицеры, сыгравшие в этой драме второстепенную роль, удостоились наград, а кое-кто даже совершил неплохую военную и политическую карьеру – причем, именно благодаря подвигам, проявленным в боях за «китайскую ферму»?

Несколько лет назад Хези Дахбаш и доктор Ури Мильштейн создали в Интернете гражданский форум по истории израильских войн, в расследованиях которого приняли участие бригадный генерал Амикам Цур; Эвъятар Бен-Цедеф, занимавший в 1970-х годах пост главного редактора армейского ежемесячника «Маарахот», предназначенного для офицеров ЦАХАЛа; бригадный генерал Ави Лиор, сын Исраэля Лиора – консультанта премьер-министра Голды Меир и другие известные личности.

«Я тоже был в том бою, - пишет в своем обращении на форуме один из участников битвы на «китайской ферме». – Мы знали, что Хези Дахбаш продвинулся дальше всех и вплотную приблизился к позициям противника. Я до сих пор отчетливо помню эту картину. Мы находимся на возвышенности, откуда хорошо просматривается происходящее, и кто-то показывает мне, где находится Хези. Там сплошная стена огня. Видно, что египтяне начинают окружать отделение. И вдруг по рации доносится голос Хези. Я слышу, как он вызывает огонь на себя. Через 20 секунд дальнобойная артиллерия обрушивает на это место шквальный огонь. Египтяне бегут, мать их! Я понимаю, что Хези и его ребята погибли, и у меня сжимается сердце. Но вдруг я снова слышу по рации его голос: «Корректирую огонь. 200 метров правее!». И это повторяется за разом. Я бы назначил Хези главнокомандующим, если бы это зависело от меня. Ведь он фактически руководил тем боем, остановил египтян, но не получил за это никакой награды, и с этим невозможно смириться».

***

В течение 33 лет к десантникам, принимавшим непосредственное участие в боях за «китайскую ферму» относились так, словно их нет. При этом Война Судного Дня описана в школьных учебниках, ее изучают в Университетах, а в дни памятных дат по радио и телевидению нередко выступают люди, которые вовсе не участвовали в боях за «китайскую ферму», но почему-то рассказывают о том, что там происходило. И появляется ощущение, что на «свадьбу» забыли пригласить невесту и жениха. И еще один интересный момент: этот небольшой участок пустыни, прозванный «китайской фермой» благодаря иероглифам, которые израильские солдаты обнаружили после Шестидневной Войны на брошенном египтянами сельскохозяйственном оборудовании, послужил в свое время неплохим плацдармом для блестящих военных и политических карьер в нашем государстве. Многие офицеры, командовавшие осенью 1973-м на Южном фронте дивизиями, батальонами и полками, впоследствии продвинулись до немыслимых высот, заняв ключевые посты в верхних эшелонах власти. Из них вышли будущие премьер-министры, министры обороны, генералы. Что же касается Хези, то он не удостоился ни высоких званий, ни наград, в то время как два других офицера умудрились даже получить медали за его спасение (!) - при том, что один из них вообще там не был, а второй прибыл на место по вызову Хези - эвакуировать раненого танкиста, оказавшегося в расположении десантников благодаря тому же Хези, вытащившему его из подбитого танка.

Хези Дахбаш рассказывает о том, что произошло на «китайской ферме» лишь по одной причине: он не хочет, чтобы эта история повторилась с его сыновьями, которые служат в армии или с его внуком, которому еще предстоит служить.
Взвод Хези Дахбаша в ночь с 15 на 16 октября первым принял на себя удар египтян, продержался в самом пекле восемнадцать часов и последним покинул место боя. Все думали, что десантники обречены. Никто не пришел им на помощь.

…Наша беседа с Дахбашем продолжалась шесть часов. Некоторые вопросы ему приходилось переспрашивать – после боя на «китайской ферме», где он в течение многих часов вызывал огонь артиллерии на себя, пытаясь избежать окружения и продолжать бой, у него проблема со слухом, хотя Хези и не числится инвалидом ЦАХАЛа. В отличие от своих солдат, которые пострадали точно так же, он не стал подавать прошения. Просто не нашел для этого ни времени, ни сил. Ниже я помешаю рассказ на основе нашего шестичасового интервью, куда добавляю так же то, что рассказал о Хези Ярон и чего Хези не сообщил о себе в силу присущей ему скромности.

***

После Шестидневной войны в армии не утихали споры за честь быть первыми. Особенно среди десантников. Бравые парни были готовы поделиться с товарищем зубной щеткой или девушкой, но ни за что бы не уступили ему права идти на операцию в авангарде. А что вы хотите от 20-летних парней, которые встают и ложатся спать с мыслью о подвигах?

Перед выходом на задание ребята бросали жребий, загадывая, кому суждено вернуться живым, а кому нет. Десантники - парни сорви-головы, что им смерть? Сообщение о начале войны многих застало дома. Пару часов на сборы, и вот они уже бегут в полной амуниции к месту сбора, а прохожие суют в руки орешки и конфеты. После Шестидневной Войны армия была у народа в таком почете! И особенно десантники.

Когда взводу Хези Дахбаша приказали готовить снаряжение, все были уверены, что речь идет о какой-то крупной операции, и они управятся с противником за два дня. На шестой год после Шестидневной Войны на генералов смотрели как на королей и считали, что нет армии лучше израильской. А кто в ЦАХАЛе самый лучший? Десантники! А среди десантников кто лучший? 890-й батальон. Так вот взвод Хези Дахбаша считался в этом батальоне лучшим. И все в нем хотели быть первыми. Поэтому когда командир сообщил двум солдатам, что они остаются на базе, это известие их просто убило! Они умоляли Дахбаша взять их на операцию, и он согласился, пожалел парней. В тот момент никто еще не знал, что началась война, а когда узнали, Хези испытал чувство вины перед этими солдатами. Ведь он собирался оставить их на базе, но поддался уговорам, а теперь их могут убить. И он сказал этим двоим: «Когда высадимся на месте, будете ходить за мной по пятам и все делать в точности, как я». И они уцелели. В числе пяти, которые находились с Хези на протяжении всех восемнадцати часов боя.

Перед отправкой в Синай все гадали, куда пошлют взвод – на северный фронт, или на южный. Им казалось, что южный лучше – там песок, а на севере, где камни и скалы, ботинки слишком быстро рвутся. Этих солдат давно нет, и они так и остались молодыми на снимках, которые более сорока лет висят у Хези Дахбаша меня на стене. Его товарищи не вышли из боя, и он никогда не забудет, как они умирали... Но переживая заново октябрьские события 1973-го, Хези понимает, что в той ситуации они не могли поступить иначе. Десантники, воспитанные на подвигах Меира Хар-Циона и других героев израильских войн, рассказах о Катастрофе и Мецаде, были готовы сделать все для того, чтобы с евреями никогда не повторилось подобное.

Такое было время: все мечтали об армии. Ярон Кайзер у родителей единственный сын, отец пережил Катастрофу, служил в армии. Поэтому когда Ярон сообщил, что собираются идти в десантники, они его поняли, а адвокат, визируя их разрешение, даже не захотел брать с них денег. Ярон закончил курсы, где его научили принимать вертолеты в сложных условиях. Поднимать в вертолет раненых и одновременно держать под контролем все, что происходит вокруг – тяжелая работа. В иные моменты на нем гимнастерка слипалась от чужой крови.

15 октября Ярон Кайзер принимал в пустыне тех самых десантников, и в том числе – взвод Хези, которым предстояло совершить девятикилометровый пеший бросок до «китайской фермы». Они прибыли в 10 вечера, а в полночь вышли на операцию. Представим себе эту пастораль: ночь, дюны, освещаемые полной луной. Прошло часа два. И вдруг в той стороне, где скрылись десантники, началась жуткая пальба из всех видов оружия. Такой шум могла произвести по меньшей мере дивизия. И как впоследствии оказалось, не одна. Эти триста десантников были брошены в бой против двух тысяч египетских танков и десяти тысяч солдат.

Перед выходом на операцию взвод получил задание: уничтожить отдельные египетские группировки, вооруженные противотанковыми ракетами, которые создавали серьезные помехи для продвижения израильских войск. Для десантников задача несложная, привычная. Но они были совершенно не готовы к тому, что против них выступит целая армия! В первую минуту возникло ощущение, что разверзлась преисподняя. Очень многие погибли и были тяжело ранены в течение считанных минут. И потом, уже после войны, Хези был убежден, что высшее командование и не подозревало о том, что в районе «китайской фермы» сосредоточены целые дивизии. Страшная правда открылась ему позже, на слете десантников, где выступал Шарон. Он рассказывал, что накануне событий, о которых идет речь, к нему пришел полковник Дани Мат, позднее форсировавший Суэцкий канал, и попросил направить его в район «китайской фермы». На что Шарон ответил ему: «Ты что с ума сошел? У египтян там 10 тысяч солдат и две тысячи танков!» .Эпизод, где он произносит эти слова, впоследствии был включен в фильм Нира Тойба «Воспоминание о «китайской ферме». Выходит, что Дани Мата и его людей уберегли от тяжелой участи (они практически без потерь переправились через Суэц), а триста отборных десантников обрекли на верную смерть. Хези настолько тяжело перенес открывшуюся ему страшную правду, что это кончилось для него тяжелым инфарктом. Ему всегда казалось, что для армейского командования все одинаково важны – и генерал, и простой солдат. А оказалось, что это не совсем так.

«На ваших плечах лежит судьба государства», - говорили командиры солдатам, и те понимали эти слова однозначно: права на отступление у них нет. На протяжении восемнадцати часов боя Хези Дахбаш, чей взвод попал в западню, сохранял связь с командованием и пережил очень драматический момент, когда прославленного 890 батальона Ицик Мордехай в ответ на его просьбу о помощи заявил, что не готов ради спасения взвода жертвовать целым батальоном. Спустя еще два часа, когда взвод оказался в окружении, командир дивизии Узи Яири приказал ему сдаться в плен, на что Хези не был готов идти ни при каких обстоятельствах.

В отличие от Хези, Ярон Кайзер догадывался, что в районе «китайской фермы» у египтян сосредоточены немалые силы. Он ведь находился здесь с 8 октября, а взвод Дахбаша прибыл 15-го. До этого здесь были другие ребята, тоже из десанта, и многие из них погибли. Подыскивая площадку для принятия вертолетов, Ярон повсюду видел красные ботинки десантников, убитых здесь в первые дни войны: они заметно выделялись на фоне песков.

***

У Хези до сих пор стоит перед глазами картина происходящего. Два часа ночи. Небо выткано следами трассирующих пуль наподобие ковра. Командир роты Яки Леви (через несколько минут его убьют) приказывает Хези, чей взвод бежит первым, обойти дюну справа и максимально приблизиться к противнику. Десантники все еще полагают, что за дюнами скрывается не более шестидесяти человек. Пуля пробивает Хези фляжку, вода течет по ноге, он принимаю ее за кровь и еще успевает подумать: «Странно, вроде меня ранило, а боли нет». Потом в него попадают еще две пули – одна в каску, вторая в компас, и осколок от снаряда - в плечо (с тех пор он носит на себе эту отметину).

Половина отборнейшего десантного батальона выходит из строя в первые минуты боя – такого в истории ЦАХАЛа еще не было. Грохот взрывов, свист пуль, крики раненых со всех сторон. Хези со своими ребятами бежит по открытому, хорошо простреливаемому плато, где совершенно негде укрыться. По рации сообщают, что Яки Леви убит. Его заменяет Эяль Раз. Чтобы сократить путь, Хези меняет курс на 90 градусов и десантники бегут в лоб противнику. Пользуясь темнотой, они падаеют на землю и начинают зарываться в песок под самым носом египтян. Пока те не замечают подвоха и продолжают палить на более дальнее расстояние. У Хези появляется возможность разглядеть позиции противника и оценить ситуацию. Он видит танки, артиллерийские орудия и сообщает по рации командиру батальона, что против взвода стоят целые дивизии. Ицик Мордехай приказывает оставаться на месте и ждать подкрепления.

Время идет, а подкрепления нет. В тот момент Хези по наивности думал, что их оставили здесь, под носом египтян одних, без прикрытия, специально, чтобы отвлечь силы противника. Потом у него возникает ощущение, что о взводе просто забыли. Между тем, близится утро. Примерно в районе шести в атаку идут танки Эхуда Барака. Поскольку остатки взвода находятся ближе всех к позициям противника, танкисты принимают их за египтян: трагедию удается предотвратить буквально в последний момент, передав по специальной системе оповещения опознавательный код: «свои».

Глядя на то, как стремительно продвигаются вперед наши танки, Хези даже немного завидует танкистам и сожалеет о том, что не пошел в танковые войска. Но в этот момент у танка, который проходит неподалеку, сносит снарядом башню, а командира выбрасывает наружу. На месте глаза у него кровавое месиво, к тому же ранен в ноги. Горящий танк кружит на месте, грозя в любую минуту раздавить танкиста. Хези вскакивает и перетаскивает раненого в укрытие. (Опережая события, скажу, что он выжил и впоследствии стал известным врачом, профессором).

Бой продолжается, и потери растут. У людей отрывает конечности, а у десантников нет  даже резиновых жгутов, чтобы остановить кровь. Пачки бинтов размеров с сигаретную коробку – это все, чем они располагают. Хези выходит на связь и просит выслать бронетранспортер для эвакуации танкиста и раненых солдат из своего взвода. Это удается сделать только через полтора часа.

Около девяти египтяне замечают десантников и начали их окружать. Хези связывается с командиром батальона и сообщает ему об этом. Ицик Мордехай отвечает, что ради спасения взвода не готов рисковать батальоном. Хези отключается от связи, понимая, что его взвод брошен на произвол судьбы и надо выбираться из этого ада самим. Между тем, египтяне уже совсем близко. Он принимает отчаянное решение: по прямой связи с командиром дивизии просит поддержать артиллерийским огнем. Поскольку противник уже совсем рядом, Хези приходится сообщить собственные координаты. Командир дивизии отвечает секретным кодом, что просьбу понял: «Получайте!». Израильские снаряды ложатся рядом, египтяне бегут, остатки взвода целы, и Хези продолжает сообщать артиллертистам координаты, чтобы их снаряды ложились более точно.

Десантник остаются одни. Танкисты давно отступили. Командир роты и командиры двух взводов, которые шли за взводом Хези, убиты в первые минуты боя. Офицер, сменивший командира роты, почему-то не выходит на связь. Хези со своими солдатами натыкается на него, пробираясь  назад, к своим. Он лежит на песке: ранение тяжелое, в живот, внутренности вывалились наружу. В условиях, когда приходится передвигаться короткими перебежками под непрекращающимся огнем египтян, десантники Хези не в состоянии транспортировать тяжелораненого. Но и оставить его здесь одного тоже не могут. Приказав остаткам взвода продолжать отступление, Хези с пятью солдатами остается с раненым и вызывает по рации бронетранспортер для его эвакуации. Снова забегая вперед, скажу, что этот офицер выжил и впоследствии тоже стал врачом, как и упомянутый выше спасенный танкист.

Очень многие тогда остались в живых благодаря тому, что Хези вызвал огонь на себя и корректировал его, вынуждая египтян отступить. В мемуарах египетских военачальников приводится факт, что в разгар боя на «китайской ферме» командир египетской дивизии получил инфаркт из-за того балагана с артиллерией, который израильтяне (Хези со своими людьми) устроили у него под носом.

В январе 1974-го армия проводила расследование ситуации, связанной с боями на «китайской ферме», но Хези там не было. Как так получилось, что в расследовании не принимал участия единственный из трех командиров взводов, находившихся в эпицентре событий, который не был убит и вывел своих солдат? Его устранили довольно оригинальным способом.  Рота десантников в те дни находилась на учениях в районе Шхема, где, естественно, был и Хези со своими солдатами. И вдруг его вызывает руководство и предлагает отправиться с подругой в отпуск на новой, только что прибывшей в часть машине. Ему двадцать один год. Он влюблен. Война позади. Кто бы отказался от столь заманчивого предложения на его месте? Покатавшись по стране несколько дней, он говорит подруге: «Надо бы заехать на базу, проверить, как там мои солдаты». Та расстроена: «Даже в отпуске у тебя одна армия в голове!» И все же Хези настаивает на своем. Они едут в часть, но ни одного из солдат Хези на месте нет. Оказывается, их еще несколько дней назад вывезли на юг, где ведется расследование по поводу «китайской фермы».

Хези был не в Америке, он не был болен. Он служил в действующей армии. И он был единственным уцелевшим командиром взвода из всех, что участвовали в этой операции. К тому же ему удалось продвинуться к противнику ближе всех. Его взвод первым вошел на территорию «китайской фермы», приблизился к противнику почти вплотную и покинул место боя последним, продержавшись под огнем восемнадцать часов. Все это время Хези выходил на связь по рации, слышал все команды, корректировал огонь артиллерии, которую вызывал на себя. Кому, как не мне, свидетельствовать о том, что там происходило? А ему даже не сообщают о предстоящем расследовании, и, более того, как раз в эти дни отправили в отпуск, не сказав ни слова. Кто-то позаботился о том, чтобы такого важного свидетеля чужих просчетов там не было. Видимо, то, что он мог рассказать - а он ничего не мог рассказать, кроме правды - расходилось с официальной версией событий, и это многих не устраивало. Впоследствии подобное повторялось не раз: Хези приглашали выступить в телепередаче по поводу событий Войны Судного Дня, но в последний момент его участие вдруг отменялось, и в студии выступали другие люди, которые рассказывали о событиях так, как это описано в официальных источниках.

В 1974-м году двое офицеров, участвовавших в боях на Синае, устроили голодовку возле Кнессета, требуя расследования событий Войны Судного Дня. И такая комиссия была создана (она вошла в историю под названием «Ваадат Аграната») и признала несостоятельность политики и стратегии израильского правительства в первые дни войны. Впоследствии группа офицеров потребовала от министра обороны создания новой комиссии.Параллельно был подан иск в БАГАЦ (Высший суд справедливости). Офицеры потребовали доступа к армейским протоколам того периода, из которых можно узнать, какие именно приказы отдавались во время боя и за что участники Войны Судного Дня получили свои награды и очередные воинские звания.

В течение десятилетий Хези Дахбаш выступал в воинских частях, рассказывая солдатам срочной службы о боях на «китайской ферме», и его рассказы сильно отличаются от описанного в учебниках и от того, что они слышали в армии. Он рассказывал правду, которая мешала многим, но они ничего не могли с этим поделать. До сих пор никто не пытался Хези опровергнуть или выдвинуть против него или против расследователей, принимающей участие в работе гражданского форума, судебный иск. Почему? По той простой причине, что Хези Дахбаш находился в эпицентре событий на «китайской ферме», и каждое его слово было свидетельством очевидца и непосредственного участника боя.

Он снова и снова задавался вопросом:  почему десантников бросили на «китайскую ферму» без прикрытия артиллерии. На этот счет существует официальная версия: будто вся артиллерия в этот момент, якобы, прикрывала Дани Мата, переправлявшегося через Суэцкий канал. Но, известно, что Дани Мат перебрался на противоположный берег Суэца предыдущей ночью, почти без потерь, и уже не было нужды его прикрывать. Кроме того, когда  десантников начали окружать египтяне и Хези вынужден был обратился по связи к командиру дивизии за артиллерийской поддержкой, он ее тут же получил! Значит, артиллерия была! Если бы десантники шли в бой под ее прикрытием, египтяне бы просто не высунули носа, и не было бы этих бессмысленных потерь - беспрецендентных в истории ЦАХАЛа. Не говоря уже о том, что триста человек были брошены в бой против целой армии, что, как выясняется, не было для военачальников секретом. В фильме Нира Тойба один из генералов называет бой на «китайской ферме» провалом, признавая тем самым, что что-то было сделано не так. Но как объяснить в таком случае феномен, что для многих военачальников именно этот бой стал главной ступенькой в головокружительной военной и политической карьере? И это всего лишь два вопроса из множества прочих, которые не дают покоя мне и участникам гражданского форума, многие из которых принимали участие в Войне Судного Дня.

(на основе свидетельств участников Войны Судного Дня Хези Дахбаша и Ярона Кайзера)


«Я двадцать лет не мог забыть этот страшный запах»
 

В семье Вилан все мужчины шли служить только в бое­вые части. Авшалом Вилан попал в разведку Ге­нерального штаба за три года до Войны Судного дня. Туда отбирали лучших. Половина была из города, половина—кибуцники. Тренировали этих солдат особо. Помимо курса парашютистов бы­ло еще много чего, но об этом вам не расскажет ни один из парней- сколько бы лет не прошло. На них возлагали особые надежды и бросали на самые трудные участки боев. Потому что они умели побеждать и возвращаться.
 
Для Абу Вилана (Абу—детское про­звище Авшалома) Война Судного Дня началась ночью 6 октября, когда его с шестью другими парнями высадили в районе Суэцкого канала, где требова­лось подкрепление. Им открылась страшная картина: повсюду убитые, много раненых. Но командир Моти Ашкенази присутствия духа не терял. «Если египтяне попытаются прорвать фронт с нашей стороны, мы их остановим», - сказал он.

8 октября стало известно, что на еги­петской территории находится израиль­ский летчик, сбитый в первый день вой­ны, когда бомбили Суэцкий канал. Ко­мандование тут же решило выслать для его спасения группу из восьми человек. Среди них были 22-летний Абу Вилан.

Египтяне обнаружили летчика на три часа раньше и устроили засаду, поджи­дая израильтян. Когда те подошли к месту, где предположительно находился летчик, на них обрушился шквал огня. Авнер Рон, лучший друг Абу Вилана был убит на месте. Сразу Абу этого даже не понял, потому что все тут же легли на землю. Командир выпустил сигнальную ракету, прося подкрепления, и десантники на­чали отступать, отстреливаясь и таща на себе мертвого Авнера. На подмогу вышли танки. Когда группа добралась до своих, магазины их автоматов были пусты. С Авнером Роном Абу дружил с дет­ства. Они вместе призвались в ар­мию и попали в элитную разведку Гене­рального штаба. После  демобилизации вместе работали в "Эль-Аль", охраняя самолеты. И Войну Судного дня тоже встретили вместе. Только Авнеру не до­велось ее пережить. Он был очень крепким парнем. Под два метра ростом. Весил чуть ли не 150 килограммов. Спустя годы, когда у Абу родится первенец, он на­зовет его Авнером—в память о погибшем друге.

А теперь вернемся к октябрьским событиям 1973-го. Только в лагере Абу узнал, что он, ока­зывается, был хорошо знаком с летчи­ком, которого пытался спасти. Ишай Кацири жил в соседнем кибуце, был завзя­тым болельщиком и не пропускал волейбольных матчей, в которых участвовал Абу. Забегая вперед, скажу, что после войны они встретятся в больнице Тель ха-Шомер, куда привезут изра­ильских солдат и офицеров, освобожденных из египетского плена. Абу не сразу узнает в страшно изможденном человеке Ишая. После выписки  из больницы он повезет его к родителям Авнер Рона, но разговора не получится, возникнет тягостное молчание. Родители Авнера не смогут смириться с тем, что из-за спасения этого незнакомого парня погиб их сын. Много лет спустя история получит еще один виток, когда летчик Шай Кацири будет рассказывать школьникам о Войне Судного Дня и дойдет в своем рассказе до того места, как его пытались спасти и при этом по­гиб замечательный парень по имени Ав­нер Рон. Один из учеников - сын Абу Милана - неожиданно встанет и скажет летчику: "Меня назвали в его честь".

…19 октября (шла третья неделя Войны Судного дня) Абу Вилан с группой развед­чиков был брошен в район Хермона. Парни нашли самую короткую дорогу среди снегов, просидели, наблюдая за проис­ходящим, ночь в укрытии, а утром, вернувшись в лагерь, сообщили командова­нию, что для захвата Хермона лучше все­го использовать найденный ими короткий путь. Однако к мнению разведчиков не прислушались. Командиру группы Йони Нетаниягу тоже не удалось убедить в этом командование. Все дни, пока разведчики находились в районе Хермона, Йони Нетаниягу ни на минуту не снимал с головы каску. В короткий миг затишья Абу спросил его, по­чему. Йони ответил просто: "Когда во время Шестидневной войны я был ранен в руку и полз под огнем много метров, с трудом выбираясь из этого ада, у меня на голове не было каски, и я ощущал ужасную досаду от собственной безза­щитности! С тех пор я сказал себе—по­ка война не кончится, я каски не сниму. И вот какая судьба: в момент, когда Йони полу­чит смертельное ранение во время опе­рации в Энтеббе, на нем не будет каски.

…21 октября израиль­тяне начали наступление по главной до­роге к Хермону. Они несли огромные потери, но в какой-то момент в бою наступил пере­лом. Разведчики, находившиеся бли­же к вершине, вдруг увидели, что сирий­цы повернули вспять, что они бегут. Они связались по рации с бойцами дивизии "Голани" и сообщили им эту радостную весть. Вскоре на Хермоне взвился изра­ильский флаг—это был волнующий мо­мент. Все поздравляли друг друга, у мно­гих были на глазах слезы.

В течение двадцати лет Абу не мог пересилить себя и отказывался съездить на Хермон. От одного звука этого имени у него возникала перед глазами страш­ная картина—сотни тел и этот жуткий запах горелой человеческой плоти. Но дети настояли. И Абу поднялся на Хер­мон—через двадцать лет после войны.

…Спустя семь лет после Войны Судно­го дня Абу в числе других ее участников поехал в Египет—по приглашению президента этой страны Анвара Садата. Там были большие празднества, разворачи­вавшиеся на фоне египетских пирамид. Абу, глядя на все это, думал о том, что семь лет назад, когда шли страшные бои на севере и юге Израиля, трудно было представить себе, что настанет день примирения. Он сказал тогда египетскому президенту на английском, что приехал на праздник с тяжелой ношей прошлого за спиной - во вре­мя Войны за независимость от его кибуца Ха-Негба не осталось камня на камне, все было разрушено, но, тем не менее, он выстоял. И в тяжелые недели Войны Судного дня приходилось только тешить себя надеж­дой, что когда-нибудь она закончится и на­ступит мир. Садат ответил ему тогда, в 1980-м, что не верит в то, будто конфликты между народами можно разрешить силой. ...Можно без преувеличения сказать, что цену этим словам Авшалом Вилан испытал на себе. Более двадцати лет он находился в резерве разведки Генераль­ного штаба, воевал в Ливане. К счастью, уцелел.


Связисты на войне


Профессия связиста в то время - а мы говорим о начале 1970-х - не считалась в армии престижной. Но как бы обошлись на войне летчики, десантники, танкисты и артиллеристы без связи, которую обеспечили они? Как бы мог руководить генеральный штаб боевыми действиями на голанских высотах и в песках Синая в октябре 1973-го? Вспомним и о том, что связисты – единственные, чьи действия во время Войны Судного Дня комиссия  Аграната не подвергла критике. О том, что война начнется вопреки официальным прогнозам, они знали в числе первых, и готовились к ней, не дожидаясь приказа.

Авраам Каям: нельзя полагаться на удачу

32-летний Авраам Каям накануне Войны Судного был офицером связи батальона. Спустя сорок лет подполковник Каям признает, что ошибки на войне неизбежны. Даже разработав отличный план, ты не можешь знать наверняка, как поведет себя противник. Все предусмотреть невозможно. Но и игнорировать очевидное, как это случилось в 1973-м, тоже нельзя.

Изо дня в день израильтяне наблюдали за тем, как сирийцы стягивают в районе северной границы войска. Это не было похоже на подготовку к очередным учениям. У тех, кто служил на севере, не было сомнений, что сирийцы готовятся к войне. Будет ли она тотальной, или ограничится перестрелкой враждующих сторон? – время покажет. В отличие от простых бойцов, «наверху» считали, что если война и начнется, то не сейчас. Когда один из командиров северного округа пытался говорить с руководством генштаба о том, что сирийцы готовятся к атаке и стягивают к границе огромные силы, его посчитали паникером. И все же командиру округа удалось добиться от главнокомандующего подкрепления: сюда прибыли дополнительные силы артиллерии и танковые бригады. Что касается связи, никто не готов был вкладывать в нее средства на кануне войны. Из того, что имелось в Навхе, где находился командный пункт дивизии, можно было обеспечить руководство маленькой однодневной войной. В случае же масштабных военных действий предполагалось открыть командный пункт в районе горы Кнаан, но и там, кроме незадействованного главного кабеля, откуда обычно тянулись полевые кабели, ничего не было готово.  

В начале войны у воюющих на Голанах была хорошая связь с центром. Один из уцелевших пунктов действовал на протяжении всего времени, даже в полном окружении: связисты сидели в укрепленном бункере, но при необходимости выходили наружу, чтобы заменить поврежденные генераторы резервными, или починить антенну. Все это им приходилось делать в условиях непрекращающегося огня. В первый день войны сирийцы обрушись на израильский север со всей своей мощью и атаковали без перерыва. В нескольких местах им удалось прорвать оборону.

Что же касается основных сил связи, состоящих из опытных резервистов, они прибыли к горе Кнаан с опозданием, поскольку в первую очередь на Голаны призывали танкистов. В первые сутки Аврааму Каяму пришлось налаживать связь в командном бункере с солдатами срочной службы, которые за два месяца до войны проводили там учения. Пока готовился командный пункт в районе горы Кнаан, командование северного округа продолжало руководить боями из маленького пункта в Навхе, куда сирийцы приблизились, но, по счастливой случайности, не вошли.

С радиосвязью у израильтян была одна проблема: она прослушивалась сирийцами. Конечно, приходилось пользоваться кодами, но все равно это был не лучший вариант. Израильтяне тоже отчетливо слышали радиоперегоры сирийцев. В том числе и такой диалог: командир сирийской танковой бригады похвастался в эфире, что уже видит Тверию и следующую чашку кофе выпьет там. Его осадили: «Не отрывайся от основных сил, это опасно», на что он ответил: «Но тут нет никого, кроме нас!».

К воскресенью израильтянам удалось наладить телефонную связь из бункера в Кнаане в полном объеме, подключив к ней каждую роту. К этому времени Дадо (начальник генштаба Давид Элазар) послал на север серьезное подкрепление, что сразу изменило всю картину войны на Севере. Израильтяне сбросили сирийцев с Голан и значительно продвинулись по территории Сирии, остановившись в сорока километрах от Дамаска. Авраам Каям отправил туда группу резервистов, которые наладили связь с территории Сирии.

Эзра Орни: не ошибается тот, кто не воюет

Подполковник резерва Эзра Орни во время Войны Судного Дня был офицером роты связи в 55-й десантной бригаде. Этот человек вошел в историю израильских войн трижды. Он водрузил по приказу Моты Гура над мечетью купат а-Села израильский флаг в июне 1967-го; перебрался в октябре 1973-го на ту сторону Суэцого канала в первой лодке и покинув завоеванные Шароном позиции с последним транспортом четыре месяца спустя.

Вечером, меньше, чем за сутки до начала Войны Судного Дня он пошел с родственником, служившим в разведке в синагогу и по дороге спросил его: «Цвика, что-то будет?» Тот ответил: «Обстановка очень напряженная, но никто точно не знает, когда это начнется». Вернувшись из синагоги, Эзра сразу позвонил в свою бригаду. Ему ответили: «Оставайся дома, если понадобишься - сообщим». Но он не находил себе места. Связался с майором из своей роты и предложил ему на всякий случай вместе наведаться утром в часть. Тот сразу согласился: «Я за тобой заеду». Они прибыли в свою часть к полудню и неожиданно застали там сотни таких же, как они, связистов, которые тоже добрались своим ходом, не дожидаясь приказа. А через два часа началась война и объявили сбор резервистов. Еще до наступления вечера все уже были в части.

Эзра всегда считал, что в армии нет ничего важнее, чем связь. Без солдат связи невозможно руководить войной. Конечно, почетнее быть летчиком или десантником... Не обойтись в бою без танкистов и арттиллеристов... Но как все они смогут побеждать  без солдатов связи? Во время Войны Судного Дня, даже те, кто был окружен егпитянами, постоянно находились на связи со «своими».

О том, как работала во время Войны Судного Дня связь можно судить по истории роты Шломо Ардинета, удерживавшей одну из укрепленных позиций на Суэцком канале. Роте удалось продержаться восемь дней -  при том, что уже на четвертые сутки она была полностью изолирована и окружена противником. Осажденные потеряли пятерых солдат (один из них накрыл своим телом гранату, брошенную противником, и тем самым спас жизни троим), в то время как египтяне, безуспешно пытавшиеся выбить израильтян из укрепления, понесли гораздо большие потери - 150 человек. Роту пытались спасти, отправив на подмогу десантников, но тем не удалось прорваться сквозь мощное кольцо египетской блокады. Трижды израильское командование связывалось по рации с командиром роты, оказавшейся глубоко в тылу противника, приказывая ему сдаться в плен, но Шломо всякий раз отвечал: "Попытаемся продержаться еще сутки". Он принял решение покинуть форпост только когда начали умирать раненые.

…55-я бригада, в которой служил офицер Эзра Орни, была сформирована за год до Шестидневной войны, и именно ему пришлось тогда набирать солдат и офицеров в роту связи. Накануне Войны Судного Дня израильтяне несколько раз проводили учения в районе Синая, отрабатывая возможное форсирование Суэцкого канала в условиях полигона, что впоследствии очень пригодилось. Копали в песках траншею - конечно не 180-метровой ширины, привозили на место лодки, наводили «мосты»...

Когда началась война на юге, египтяне преподнесли ЦАХАЛу три сюрприза: начали атаку в два часа дня, а не в шесть вечера, как сообщала разведка; создали вдоль Суэцкого канала укрепленную линию протяженностью в восемь километров; встретили израильские танки ракетами, пробивающими броню, которыми вооружили простых пехотинцев, сидевших в неглубоких ямах.

Эзра со своими ребятами летел в район Синая самолетом: весь пол был в пятнах крови раненых, которых уже начали доставлять в израильские больницы с южного фронта.

В первые дни десантники из 55-й бригады охотились за группами египетских «коммандос», сброшенных в районе Синая, и одновременно готовились к форсированию Суэцкого канала. С 10 по 16 октября офицеру связи Орни выпали самые тяжелые дни за всю Войну Судного Дня, когда ему пришлось продержаться практически без сна пять суток. Эзра должен был заботиться о том, чтобы между десантными группами, охотившимися за  египетскими «коммандос», была бесперебойная связь, и ездил к Шарону обсуждать детали предстоящей операции. Каждый такой бросок занимал не меньше трех часов, и все это в условиях непрекращающегося огня со всех сторон.

Часть пути к Суэцкому каналу израильтяне продвигались пешком, позже получили несколько джипов и бронетранспортеров, чтобы доставить к месту предполагаемого форсирования резиновые лодки. К каналу вела единственная дорога: в песках тяжелая техника могла увязнуть. Образовывались жуткие  пробки, дорога периодически обстреливалась. Поврежденную снарядом машину тут же оттаскивали в сторону, передавая раненых санитарам, и продолжали движение вперед. Эзра  ловил себя на мысли, что они на этой единственной дороге похожи на уток во время охоты. Правда, позже десантники получили для прикрытия танкистов, с которыми нужно было  наладить связь. Эзра встретился с их командиром и сказал: «Меня зовут Эзра Орни, но все зовут меня просто «Орни». Он ответил: «А я Йоханан Гилад, но ты зови меня просто «Йохи»». Эзра передал Йоханану  код для связи, они обменялись рукопожатием, после чего танкисты двинулись в путь и быстро исчезли. Десантники следовали за ними. Через четверть часа командир бригады Дани Мат приказал офицеру связи: «Вызови танкистов, проверь, как они там». Эзра подал условный код - ответа не последовало. Он повторил вызов. Наконец, он услышал в эфире незнакомый испуганный голос: «Все танки, кроме двух, подбиты. Йохи погиб первым. Живых осталось очень мало». Позже, вспоминая эти минуты, Орни думал о том, что был последним, кто пожал руку командиру танкистов и говорил с ним: всего через четверть часа его не стало.

К счастью, египтяне, атаковав танкистов, сразу отошли, и десантники смогли на исходе ночи занять участок для наведения понтонных мостов. Обстрелы продолжались, и в бригаде уже было несколько раненых. Один из связистов - Эфраим Фортис был посечен осколками, но оставался на месте, продолжая налаживать связь. Даже когда ему оторвало три пальца на правой руке, он согласился на эвакуацию лишь после приказа командира. В левую руку Эфраим еще мог взять «узи», но был лишен возможности работать с прибором связи: правая совсем не действовала.

Ночь накануне прорыва на ту сторону канала была тихая, но когда египтяне засекли израильтян, они обрушили на них град снарядов. К счастью, те уже успели перебросить войска на другой берег и связь работала отлично. Ситуация была необычная: египтяне - на линии Суэца, а израильтяне уже не так далеко от Каира. За десять минут до вступления в силу первого соглашения о прекращении огня, по израильским позициям было выпущено столько снарядов, что это был кромешный ад. Такое у всех тогда было ощущение...
 
24 октября удалось достигнуть очередного, более устойчивого соглашения о прекращении огня. Конечно, за те четыре месяца, что израильтяне находились по ту сторону канала, то тут, то там еще иногда стреляли, и были убитые, но война уже закончилась. Граница между противниками была условная - они могли друг друга видеть. Время шло, десантники потихоньку обживали манговую плантацию близ Суэца. Соорудили из пустых ящиков столовую, сверху натянули брезент. Сухой паек и консервы быстро надоели, и солдаты начали наведываться к египтянам в деревню: покупали у них яйца, мясо, овощи.  Младший брат Эзры - тоже десантник, чья часть находилась неподалеку, даже  хаживал к египетским солдатам играть в «шеш-беш». Вот так они и прожили четыре месяца. С одной стороны – случайные выстрелы и убитые, с другой – нормальное человеческое общение с простыми египтянами.
 
Поскольку в большинстве своем все были резервистами и имели семьи, то вскоре после прекращения огня, начали по очереди выезжать на пару дней в Израиль – навестить родных. В свой первый отпуск Эзра Орни отправился 31 октября. Прилетел в Лод, где его встретила на машине жена. Эзра предложил ей заехать по дороге к Муси Гидрону, который был у связистов главным, но у того было совещание.  Эзра попросил секретаршу передать Гидрону, что он здесь. Через минуту дверь распахнулась и Муси Гидрон  заключил его в объятиях со словами: «Представляешь, я был у главнокомандущего, когда пришло сообщение, что вы на том берегу канала. Слышу твой голос и кричу, как ребенок: «Это Орни сообщает! Это его голос! Я узнал!»

Вот такая у израильтян была связь на войне. Они  по ту сторону Суэца, вокруг палят пушки, а  голос офицера связи 55-й бригады, форсировавшей канал, отчетливо слышат в Тель-Авиве.

…Майор резерва Боаз Шаки, участник Второй Ливанской, операций «Защитная стена» и «Огненный столб», служит офицером связи в той же 55-й бригаде, в составе которой прошел Войну Судного Дня  подполковник Эзра Орни. Он
вырос на истории Войны Судного Дня, приучая себя постоянно быть в готовности «номер один», чтобы никто и никогда больше не застал израильтян врасплох – вне зависимости от того, получено предупреждение о готовящейся войне, или нет.


«Тот Судный День я не забуду никогда...»


Судный День 1973-го оставил отметину в памяти и судьбе многих израильских жен и матерей. Заава Хаим – одна из них. Она родилась в тель-авивском районе бедноты ха-Тиква, все ее детство прошло здесь. Замуж вышла в 17 лет, за сына раввина. Впрочем и сама Заава соблюдала пост Судного Дня с двенадцати лет.

…В два часа дня в синагогу вошел представитель армии и, прервав молитву, объявил, что все мужчины должны срочно прибыть в свои роты. Муж Заавы побежал домой, снял талит, надел военную форму и уехал к месту сбора танкистов. Позже она узнала, что их перебросили на север, в район Голан, где они вели тяжелые бои и понесли много потерь.

Большинство парней из ха-Тиква служили в боевых войсках, и их всегда призывали в числе первых. Их матери и жены  оставшись одни, выживали как одна семья. Ха-Тиква –  особое место, тут не бывает чужой беды. В октябре 1973-го, едва кто-то получал сообщение, что его близкий убит в Синае, или на Голанах, не только соседи, вся улица тут же шла туда: помогали, чем могли, делились последним, и долгие годы поддерживали потом вдов, сирот, безутешных родителей. Не было никакого деления на светских и религиозных, ашкеназов и сефардов, они были членами одной большой еврейской семьи, и общая беда делала их еще сплоченнее.

Муж Заавы остался в живых и закончил войну уже на территории Сирии. Он вернулся только спустя два месяца уже совсем другим и долго не мог прийти в себя после потери многих товарищей и отделаться от тяжелых воспоминаний. Тот день, когда муж вернулся с Войны Судного Дня, у Заавы до сих пор перед глазами, как она бросилась к нему, обняла, а дети от отца отвернулись. Они были слишком маленькие, не понимали, почему его не было с нами так долго, и не скрывали своей обиды. Отца это очень расстроило. Постепенно все вернулось на свои места, и муж Заавы начал избавляться от травмы, от страшных картин войны, которые стояли у него перед глазами.  Когда их сыновья выросли, они пошли служить, как и отец, в боевые войска.

…Для Шимона Война Судного Дня связана с непроходящим чувством боли. Он служил в десантных войсках и за три недели до ее начала тяжело заболел. Половина роты Шимона полегла в октябре 1973-го в песках Синая... Он не радовался тому, что уцелел, а, напротив - до сих пор жалеет о том, что не был тогда вместе со своими ребятами. Шимон родился в Израиле и как все мальчишки, мечтал о боевых войсках, готовил себя к этому, прошел отбор в десант, и хотел защищать страну, но не случилось.... И это мучает его долгие годы больше, чем страх смерти, которая там, в Синае, была от всех слишком близко.



Война Судного Дня: сорок лет спустя




«Дани Матт тоже здесь. Пойдем к нему», - сказали мне десантники, пригласившие на встречу своей 55-й бригады, принимавшей участие во всех израильских войнах начиная с 1950-х годов. В этот момент я испытала нечто подобное тому, как если бы мне предложили поговорить с Суворовым спустя десятки лет после того, как он совершил бросок через Альпы. Дани Матт! Живая легенда. Именно под его командованием 55-я десантная бригада форсировала в октябре 1973-го Суэцкий канал, изменив ход Войны Судного Дня на южном фронте. Шестью годами раньше, в 1967-м году, та же бригада под командованием Моты Гура пробилась с боями к Западной Стене в Иерусалиме, вернув еврейскому народу его главную святыню.

...Генерал Дани Матт узнаваем и в свои 86 лет. Тот же цепкий, внимательный взгляд, что и на черно-белых снимках из военного архива. Тот же упрямо сжатый рот и внутренняя сила в каждом слове и жесте, о которой говорят все его однополчане. Только борода совсем седая. Этот человек принадлежит теперь истории, ход которой ему удалось изменить на небольшом участке территории в октябре 1973-го года.

Я спрашиваю Дани, что он испытывает, когда приходит на встречи своей десантной бригады, которой он командовал в самые тяжелые для Израиля дни.

- Здесь еще много тех, с кем я выходил на военные операции начиная с 1950-х годов, - отвечает он и, помолчав, добавляет. – Посмотри на них, как они встречают друг друга, как волнуются. Пришли сюда с детьми, внуками...- Нашу беседу ненадолго прерывает молодая девушка, подбегающая к генералу и целующая его в щеку. – Это моя внучка, - говорит мне Дани.

Нас постоянно прерывают: многие ветераны Войны Судного Дня хотят поприветствовать своего командира.

Когда мы ненадолго остаемся одни, я спрашиваю Дани, знакомо ли ему, участнику многих войн, чувство страха, и о чем он предпочел бы забыть.

- Если от тебя зависят тысячи людей, даже в момент большой опасности, когда все внутри сжимается от предчувствия, что смерть совсем рядом, не думаешь о себе, - отвечает он. – Все подчинено одной цели: выиграть бой и уберечь солдат от напрасной смерти.

- А после боя? Что ты испытывал после самых тяжелых боев? О чем думал?

- Я не из тех, кто много думает о том, что уже позади. Знаю, что есть и другие, которые переживают впечатления боя, в котором участвовали. Лично я – нет. То, что было - не вернуть. Самое тяжелое после войны – помнить, как гибли твои товарищи. Я помню всех и думаю о семьях, потерявших своих близких. Это тяжело.

...Напоследок спрашиваю генерала, как он оценивает десантников, которые пришли на смену ему и его товарищам.

- Время уже совсем другое, многое изменилось. В отличие от нас, нынешние десантники более образованные, но они сохранили лучшие традиции нашей 55-й бригады. Иначе мы бы не увидели их здесь, на нашей встрече.

...Бригадный генерал Иегуда Бар, прошедший с Дани Маттом Войну Судного Дня, вспоминает, что командир бригады обладал невероятной выдержкой в самых тяжелых ситуациях. Например, никто даже не догадывался о том, что его сын-танкист тоже воевал в те дни в районе Суэцкого канала. Дани никогда не говорил об этом и ничем не выдавал своей тревоги за Ярона. О том, что творилось в его душе, Йегуда Бар догадался по единственной фразе, которую Дани Матт обронил, получив сообщение о судьбе сына: «Мой ребенок жив! Он только ранен!». С начала войны командир бригады постоянно получал списки погибших. Можно только представить себе, что он испытывал, просматривая их и уже зная о том, как много танкистов заживо сгорели в танках в первые дни войны.

Исраэль Харель вспоминает, что не меньшим испытанием были для Дани Матта встречи с семьями погибших десантников, которые он начал навещать сразу после заключения перемирия с египтянами о прекращении огня еще в октябре 1973-го. Какую выдержку надо было иметь и какие найти слова, чтобы сообщить родителям, выжившим в Катастрофе, где они потеряли всех своих близких, о гибели их единственного сына, родившегося уже в Израиле! А потом еще пытаться ответить на бесконечные вопросы, не имеющие ответа: «Почему именно он? За что? За что???»

ххх

...На просторном участке, выгороженном в рамат-ганском парке Леуми для встречи 55-й десантной бригады, тысячи людей. Многие ветераны пришли со своими женами, детьми, внуками. Мальчишки всех возрастов облепили военные джипы, толпятся у столов с оружием, где им дают подержать в руках базуку и заглянуть в прицел снайперской винтовки.

Под развевающемся на ветру куполом зеленого парашюта – мемориальный стенд с фотографиями десантников 55-й бригады, погибших в израильских войнах. Здесь многолюдно и тихо. Родственники погибших и их друзья молча стоят, глядя на фотографии парней, навсегда оставшихся в юности со своими несбывшимися мечтами и надеждами.

Один из десантников негромко говорит кому-то:

- Перед переправой через Суэцкий канал командир сказал нам: «Не пишите сейчас никаких прощальных записок своим близким. Мы все вернемся. Обязаны вернуться». Сорок лет прошло, а я до сих пор помню даже интонацию, с которой он это произнес.

...Позже, в документальном фильме, который будет транслироваться на встрече десантников, один из ветеранов Войны Судного Дня, участвовавший в переправе через Суэцкий канал, скажет с экрана: "Это было какое-то чудо -то, что происходило тогда. Кругом война, а там, где мы наводим мосты и перебрасываем наши части на другой берег, за все время ни одного выстрела. Ни одного..." Словно Всевышний развел египетские армии, указав евреям, где они могут перейти, чтобы оказаться в тылу врага и победить его.

ххх

Под высоким развесистым деревом оживает мегафон. Молоденький офицер сообщает, что через несколько минут в обозначенном на поляне квадрате приземлятся две четверки лучших десантников бригады. У каждого за спиной – тысячи прыжков в режиме свободного падения. Для парашютистов – это высший показатель мастерства, который они сейчас собираются продемонстрировать собравшимся внизу, включая и точность приземления в обозначенном квадрате. Видимость сегодня хорошая. Отчетливо виден самолет, затем – черные точки, которые при приближении к земле увеличиваются, приобретая форму. Теперь отчетливо видны человеческие фигуры. Один парашютист держит руку на отлете, сжимая развевающееся на ветру знамя 55-й десантной бригады. Десантники приземляются в обозначенном квадрате под вспышки фотокамер и аплодисменты участников встречи.

ххх

До начала торжественной церемонии по поводу сорокалетия с окончания Войны Судного Дня еще не меньше часа, а пока ветераны бригады разыскивают своих. Многие уже нашли, образовали тесный кружок, откуда доносятся радостные восклицания, иногда перемежаемые взрывами смеха. Здесь можно услышать немало историй. И грустных, и смешных. На войне как на войне. Жизнь и смерть идут под руку. Победил смерть – значит, празднуешь жизнь. Сегодня участникам Войны Судного Дня уже за шестьдесят. Но кто бы дал им сейчас их возраст! Послушайте, о чем они сейчас говорят:

- А помните у нашего Йони, который выдавал снаряжение, весь склад – от пола до потолка – был заклеен снимками девушек из «Плейбоя»? Однажды привели туда какого-то паренька, не с нашей базы. Он посмотрел и говорит: «Какой же должен быть у этого парня...» - конец фразы тонет во взрыве хохота. Тут же и герой истории - Йони. Лет шестидесяти на вид. Высокий, худой, в кепке и очках. Смеется вместе со всеми.

- А как мы заполучили себе рава, помните? Утром открываю глаза. Кругом пески, а прямо передо мной – новенький тендер и рядом мужик вот с такой бородищей. Я думаю: что за фата-моргана! Машин катастрофически не хватает, и вдруг настоящее чудо. А, главное, такое ощущение, что человек этот не совсем понимает, где находится. Тут Синай, идет война, а он стоит и растерянно озирается. Я его спрашиваю: «Ты кто?» А он мне: «Я рав. Доброволец от нашего раввината». И тут меня осенило. Говорю ему: «Останешься со своим тендером у нас. Будешь равом десантников». Так мы заполучили в ту войну своего раввина и новенький тендер.

- Да с машинами тогда было очень туго, - продолжает другой десантник. – Мы уже были по другую сторону Суэцкого канала. Объявили перемирие. Спустя несколько дней вижу – едет Авраам из соседнего с нашим отделения на новом трофейном джипе – русские поставляли их тогда египтянам. Я его спрашиваю: «От кого ты получил джип?» А он мне: «От Голды Меир». - «От Голды???» - «Ну да, она прилетала сюда на вертолете к Моше Даяну, все побежали на нее посмотреть. Смотрю – пустой джип. Сел и поехал». Вот так он получил «джип от Голды»! – взрыв смеха.

ххх

Час пролетел незаметно. Теперь все спешат занять места на площадке, где будет проходить торжественная часть с участием министра обороны Буги Аялона и других важных гостей, которая завершится показом хроники и концертом. Бесконечные ряды белых пластиковых стульев уже почти все заняты. Сбоку пристраиваются двое немолодых мужчин в инвалидных колясках. Один приветственно машет рукой другому и говорит: «А мы прибыли сюда со своими стульями». Из задних карманов инвалидных колясок торчат две розы. Их вручали при входе участникам Войны Судного Дня...




Глава 4. ПЕРЕЖИВШИЕ ПЛЕН


Пленные, о которых забыли на 27 лет


Нет участи горше той, что выпадает пленному на войне, ибо он, в отличие от убитых, обречен на страшные муки и не знает, что его ждет в конце. Израильтяне, попавшие в плен к египтянам и сирийцам во время Войны Судного Дня, утверждают, что изнурительные пытки развяжут язык любому: героев в застенках не существует, они существуют лишь на поле боя и в легендах.

После окончания Войны Судного дня состоялся обмен пленными: из Сирии и Египта было возвращено около 300 военнослужащих, которые провели в арабских тюрьмах от нескольких недель до восьми месяцев. Многие вышли оттуда инвалидами. Те же, кому посчастливилось избежать серьезных увечий, переживали тяжелую душевную травму. Это явление впоследствие получит название пост-травматический синдром. Тогда, в 1974-м, государство еще не знало, с какой проблемой оно столкнулось. Пленных вернули домой, выяснили, что именно те поведали под пытками врагу, и забыли о них на долгие 27 лет.

...Шломо Ардинет командовал ротой, удерживавшей одну из укрепленных позиций на Суэцком канале. Роте удалось продержаться восемь дней (впоследствии этот факт войдет в историю самой кровопролитной войны Израиля) - при том, что уже на четвертные сутки она была полностью изолирована и окружена противником. Осажденные потеряли пятерых солдат (один из них накрыл своим телом гранату, брошенную противником, и тем самым спас жизни троим), в то время как египтяне, безуспешно пытавшиеся выбить израильтян из укрепления, потеряли 150 человек. Роту пытались спасти, отправив на подмогу десантников, но тем не удалось прорваться сквозь мощное кольцо египетской блокады. Трижды израильское командование связывалось по рации с командиром роты, оказавшейся глубоко в тылу противника, рекомендуя ему сдаться в плен, но Шломо всякий раз отвечал: "Попытаемся продержаться еще сутки". Он принял решение покинуть позиции, только когда начали умирать раненые. Сдача в плен происходила при участии представителей "Красного Креста" (таково было условие израильского правительства), французское телевидение снимало церемонию, и это гарантировало, что израильтянам сохранят жизнь. Они вышли с поднятой головой и неся в руках Тору - впоследствии этот снимок обойдет весь мир.

А потом началось страшное. Их пытали током, насиловали, вырывали ногти, выбивали зубы, ломали кости, подвешивали на трое суток за ноги к потолку, обливали холодной водой, заставляя бодроствовать сутками, держали связанными, вынуждая справлять нужду в штаны. Издевательства были самыми изощренными: следователи выплескивая воду перед умирающими от жажды пленниками, заставляя их пить ее с грязного пола.

Шломо Ардинет находился в одиночной камере. Первые две недели плена подвергался бесконечным избиениям, а когда его отводили на короткое время в камеру, не меньшим испытанием для командира было слышать крики товарищей, доносившихся из пыточных камер. Затем израильтян перевели из тюрьмы в большой лагерь для военнопленных, где Шломо уже допрашивали не следователи, а офицеры, вернувшиеся с войны. Они предлагали во время допроса кофе, с уважением говорили о том, как стойко держалась рота Шломо Ардинета, удерживая рубеж. Война уже закончилась, шли переговоры об обмене пленными, и отношение к израильтянам было уже совсем другим: в последний Шабат Шломо Ардинета даже свозили в Каир - в тамошнюю синагогу, и показали Пирамиды. Все это египтяне, разумеется, снимали на пленку, чтобы использовать в пропагандистких целях, демонстрируя свое хорошее отношение к военнопленным.

Шломо Ардинет, переживший плен, утверждает, что человек не способен выдержать пытки, а потому не должен корчить из себя героя. Когда его допрашивали, он рассказывал такие вещи, которые не могли нанести стране вреда. Например, если египтяне уже давно заняли территорию, которую обороняла его рота, рассказ о том, как именно израильтяне защищались, неактуален, и пусть  следователь пишет целую тетрадь, которая не представляет собой никакой ценности. Кроме того, учитывая арабскую ментальность, Шломо не упускал случая упомянуть, что египтяне тоже воевали очень хорошо - особенно в первые дни сражений. Был еще один момент, который работал на пленного командира: тюремный следователь в войне не участвовал, ему интересно было услышать, как это все происходило. Можно было описывать ему военные баталии бесконечно, выгадывая время - кроме того, эта информация не представляла никакой ценности. Позднее Шломо Ардинет признавался, что страшные картины плена преследуют его на протяжении многих лет. Их может вызвать чей-то случайный крик, или фрагмент из фильма о военнопленных, пробуждает пережитый страх, совершенно иррациональный.

В Израиле с пониманием отнеслись к проблеме переживших плен: после возвращения домой ни один из них не был отправлен в тюрьму за разглашение секретов государственной важности.

...Вернувшись в Израиль, военнопленные в течение трех недель находились в изоляции, где после медицинского обследования, их начали допрашивать, пытаясь выяснить, какую именно информацию те выдали под пытками противнику под пытками. И хотя допросы велись аккуратно, многие были травмированы самим фактом того, что после стольких мучений их теперь допрашивают "свои". Затем все были отпущены домой, и началась обычная жизнь. Те, у кого были увечья, были признаны инвалидами, правда, в отличие от инвалидов ЦАХАЛа, бывшие военнопленные не получили от министерства обороны никаких льгот. Что же касается остальных, перенесших тяжелую душевную травму, им дали понять: либо вы здоровые, либо душевнобольные. Если здоровые работайте. Если душевнобольные - отправляйтесь в психбольницы.

После того, как Сами Бен-Абу, побывавший в египетском плену, пожаловался на преследующие его ночные кошмары и был отправлен в больницу для душевнобольных, он просто уже боялся обращаться за помощью. Ведь ему нужны были всего лишь беседы психолога, а не психотропные средства. Но страшнее всего для Сами было ощущение, что он совершенно утратил чувство внутренней безопасности. По сути дела, он на протяжении многих лет продолжал находиться в плену - только уже внутреннем, а не внешнем. Та же участь постигла и Игаля Кахалани, перенесшего в египетском плену тяжелые физические и душевные травмы и оставшегося инвалидом. Он, как и Сами, не может избавиться от болезненных воспоминаний о прошлом.

Наибольшие душевные муки испытывали те, кто под пытками выдал ценную информацию - непроходящее чувство вины точило бывших военнопленых в течение многих лет, и им не с кем было об этом поговорить. Многие военнопленные тяжело восприняли допросы, которым их подвергли в Израиле. Им казалось, что правительство превратило их в козлов отпущения за свои же ошибки, допущенные в той страшной войне, они были живым напоминанием поражения Израиля и потому их пытались забыть.

Лишь немногих можно считать исключением из правил. Например, Йоэля Кахалани, проведшего в сирийском плену восемь месяцев. Оказавшись в ловушке, он сказал себе: на любой войне есть убитые, раненые и пленные. И есть те, кто допрашивает пленных. И если следователь выбивает показания битьем - такова его работа. Это помогло Йоэль вынести пытки. Каждый день, который обходился для него без серьезных увечий, он считал благом и думал о том, что если вернется домой целым, тут же забудет об этом кошмаре и вернется к нормальной жизни. Так же спокойно Йоэль отнесся к допросам, которым его подвергли в Израиле, к проверке на детекторе лжи - и в данном случае он убеждал себя, что каждый должен выполнять свою работу, и ничего с этим не поделаешь. Следователь оценил его спокойствие и даже извинился за то, что вынужден был задавать неприятные вопросы. Впоследствии Йоэль работал в компьютерной фирме, участвовал в резервистских сборах, вел обычную жизнь, и кошмары его, в отличие от многих других, не преследовали.

...В течение 27 лет бывшие военнопленные молчали. Одни из страха, другие от стыда за пережитые унижения, третьи - от того, что винили себя за развязанный в плену язык. Кроме того, в СМИ промелькнула фраза о том, что иные - например, на Хермоне, сдавались в плен без сопротивления. Речь шла о техниках, обслуживающих электронную систему слежения ("глаза Израиля"), которые были пленены сирийцами и отправлены в Сирию вместе с захваченным оборудованием. Но ведь они не были солдатами, и разве их вина, что им не обеспечили надежной защиты. Чем они могли оборонять себя - отвертками?

Затем вышел фильм о пленных. Потом кто-то набрался смелости и явился в министерство обороны требовать признания его жертвой войны, в которой он участвовал по воле государства, пославшего его на смерть. К тому же Шломо Ардинет, командир легендарной роты, продержавшейся в тылу противника восемь суток, в течение многих лет выступал с лекциями по всей стране и за рубежом, и не упускал случая, чтобы не упомянуть о судьбе бывших военнопленных, хотя сам он к тому времени сделал успешную карьеру в армии, дослужившись до чина подполковника, и на гражданке, став преуспевающим адвокатом.

Позднее военнопленные объединились в амуту и начали бороться за свои права. Впервые за 27 лет был проведен опрос, в результате которого стало очевидно, что в Израиле существует проблема бывших военнопленных. Пребывание в плену повлияло на всю их дальнейшую жизнь: одни попали в психобольницу, другие оказались неспособными вписаться в социальные рамки и оказались среди бездомных, третьи разрушили свои семьи и так далее.

Амута бывших военнопленных добивалась права на получения от государства компенсации за все годы, прошедшие со времен Войны Судного Дня, признания за инвалидами, искалеченных пытками в плену, тех же льгот, которыми обладают инвалиды ЦАХАЛа. При поддержке министерства обороны амуте удалось провести социальную реабилитацию бывших военнопленных, оказавшихся среди бездомных. Они регулярно собираются вместе, рассказывая друг другу о том, что их беспокоит и поддерживая тех, кому совсем худо. К бывшим военнопленным войны Судного Дня присоединились и те, кому выпало пережить подобное в других израильских войнах. Члены амуты поддерживают связи с родителями похищенных солдат. Они говорят им: посмотрите на нас. Мы - солдаты, сражавшиеся на передовой, нам было от силы двадцать с небольшим лет, и мы не выбирали себе такую судьбу. Мы прошли плен, нас пытали, унижали, издевались, но мы выжили и вернулись к нормальной жизни. Главное - не терять надежды.


В бетонном колодце прошлого


Освобождаясь из сирийских застенков летом 1974-го, Зеэв Феллер еще не знал, что ощущение узника будет преследовать его на протяжении всей жизни, и внутренняя тюрьма – с ее ночными кошмарами и воспоминаниями из прошлого, которая отгородит его от внешнего мира, окажется не менее страшной. Он будет выбираться из нее на протяжении тридцати лет, и когда в конце туннеля уже забрезжит свет, снова окажется на дне бетонного колодца своего прошлого: увольнение с работы выбьет у него хрупкую опору из-под ног.

После окончания Войны Судного дня состоялся обмен пленными: из Сирии и Египта было возвращено около 300 военнослужащих, которые провели в арабских тюрьмах от нескольких недель до восьми месяцев. 19-летний Зеэв Феллер был из тех, что были пленены на Хермоне. За два дня до начала войны Зеэва направили в район Хермона со специальным заданием, никак не связанным с предстоящей войной. Во всяком случае его к этому не готовили.

Зэев прибыл с водителем и еще одним солдатом на место, где никого не знал, и где никто не знал его. Задание по каким-то причинам откладывалось, но и приказа вернуться в свою часть не поступало. А тут наступал Судный день, и водитель заявил, что ему надо ехать домой и готовиться к молитве.

…В два часа дня на Хермон обрушился шквал огня. В первый момент никто даже не понял, что началась война. Укрывшись в бункере, израильтяне прислушивались к происходящему снаружи. Бомбежка вдруг прекратилась, но совсем близко затрещали автоматные очереди, раздались взрывы гранат. Подавляющее число тех, кто находился внутри бетонного укрытия, начиненного электроникой и именуемого «глазами Израиля», были техниками: оружие брали, только когда покидали базу.

Сирийцы начали забрасывать гранатами вентиляционные люки: израильтянам пришлось переместиться внутрь, где было совсем мало воздуха. Сколько времени могли продержаться там несколько десятков человек без воды и еды? К тому же, и командовать уже было некому: большая часть офицеров покинула Хермон под прикрытием темноты, захватив с собой часть солдат, а среди тех, кто угодил в ловушку, бойцов почти не осталось. Если в первые часы обстрела командир гарнизона еще пытался связаться с артиллерией и ВВС, прося поддержать Хермон огнем и отогнать сирийцев, то теперь надежд на осталось. Армии было не до них: сирийские танки продвигались к Тверии.

Ближе к полудню израильтяне решили выходить. Заметив движение, сирийцы открыли сумасшедшую стрельбу из всех видов оружия. Двое были уже убиты. Кто-то сорвал с себя белую майку, начал ею размахивать: пуля угодила ему в руку, но сигнал без внимания не остался. Стрельба прекратилась.

Сирийцы обрушили на покидающих убежище израильтян страшные удары; сорвали с них часы, цепочки, погоны; перевязали руки телефонным кабелем. Но и этого им показалось мало: у пленников вырваны все пуговицы, вытащили брючные ремни и шнурки, после чего их связали в одну цепь и погнали вниз, вдоль ручья, усеянного валунами. Едва падал один, он увлекал за собой остальных. Но всякий раз сирийцы жестокими побоями заставляли пленных подниматься, а тех, кто не мог встать на ноги, убивали на месте.

Спуск по крутому склону продолжался на протяжении нескольких часов. Внизу процессию поджидали машины «скорой помощи» (сирийцы боялись привлечь внимание израильской авиации, знали, что машины с медицинской эмблемой те бомбить не будут). Пленникам надели на голову черные мешки из плотной ткани и куда-то повезли.

Эти мешки с израильтян не снимали на протяжении трех недель, пока продолжались круглосуточные допросы, сопровождаемые побоями и пытками. Без еды, вынужденные справлять нужду под себя, в жутком холоде (бросая пленных на бетонный пол, их обливали водой, чтобы те не могли даже на короткое время провалиться в сон). Узники догадывались о смене дня и ночи только по пению петухов.

У Зеэва тогда не было мыслей о доме, о прошлом: все было подчинено одному желанию: выжить. Во что бы то ни стало выжить. И он повторял своим мучителям одни и те же слова: «Я не знаю, почему меня отправили на Хермон. Мне ничего не сказали. Это была обычная переброска с одной базы на другую. Никаких особых поручений у меня не было». Следователи хотели знать, почему накануне войны он вдруг оказался в части, к которой не был приписан (у них в руках было его воинское удостоверение), но Зеэв изо всех сил держался за свою легенду, лишая сирийцев возможности выбивать из него новые признания. Позже, уже в тюрьме, он узнал от своих сокамерников, служивших в разведке и хорошо владевших арабским, что среди следователей были палестинцы и бывшие израильские арабы.

Наверное, ему помогла пережить допросы надежда. Зеэв убеждал себя, что еще немного, и допросы кончатся, надо только потерпеть. Он не сломался, потому что хотел победить в этой своей личной войне, подчиненной единственной цели - выжить. Зеэв даже неспособен был ненавидеть тех, чьих лиц он не видел. Да и какие эмоции могли у него быть в этом аду, не представляя, откуда последует очередной удар, к которому невозможно подготовиться. Пленному было больно, очень больно, иногда он кричал и даже визжал от невыносимой муки – у каждого человека есть болевой порог, когда он уже не в силах сдержать крик, но Зеэв знал, что рано или поздно пытка закончится, наступит передышка, и ожидание этой минуты придавало мне сил. Не все выдержали пытки - сломались. Один молодой офицер разведки рассказал сирийцам под пытками не только о себе, но и выдал много сведений об армии, поскольку его отличала хорошая память. У него в тюрьме были лучшие условия, чем у других пленных офицеров, и по возвращении в Израиль товарищи, сочтя его предателем, с ним не общались.

…Через три недели пленных перевели в тюрьму, расположенную в Дамаске. Летчиков и офицеров поместили отдельно, а всех остальных заперли в общей камере (восемь метров в длину и четыре в ширину) где не было ничего, кроме раковины, холодного душа и туалета, ничем не огороженных. Это была та самая камера, в которой в течение трех лет сирийцы держали трех израильтян – летчиков Гидона Магена, Боаза Эйтана и штурмана Пини Нахмани, возвращенных из плена накануне Войны Судного Дня (Израиль обменял их летом 1973-го с Сирией на пятерых высокопоставленных сирийских офицеров и 46 солдат, захваченных в июне 1972-го во время операции «Аргаз-3» – автор.). На стене еще сохранились выцарапанные ими надписи на иврите с их именами и датой плена. Теперь в ту же камеру, рассчитанную на трех человек, сирийцы бросили тридцать пленных, выдав каждому по два одеяла. Чтобы не околеть от холода, им пришлось разбиться на четверки и разложить часть одеял на бетонном полу вместо матрасов.

Так они провели в этой камере около восьми месяцев - в жуткой тесноте, ужасных условиях, подвергаемые издевательствам со стороны сирийцев, продолжавших таскать их на допросы. Первые четыре месяца пленники не знали ничего о том, что происходит за стенами тюрьмы, и находились в жутком напряжении. Неудивительно, что между обитателями камеры нередко вспыхивали ссоры и даже драки, причем, из-за пустяков: дележки еды, которую сирийцы приносили в больших кастрюлях, или очередности – кому спать возле туалета или около входной двери, где в первую очередь доставались удары от охранников. В первое время еще выручали истории, которые узники рассказывали друг другу о своем детстве, семье, любимых; пересказы увиденных фильмов и прочитанных книг, но проходили дни, недели, месяцы, а они все еще пребывали в мучительной неизвестности, задаваясь теми же вопросами: что с ними будет? знают ли их близкие о том, что они живы? предпринимает ли Израиль какие-то шаги для освобождения их из плена?

Изредка пленных водили по ночам в баню, предварительно надев на головы черные мешки и подвергая по дороге всевозможным издевательствам: сталкивая лбами, ударяя головой об стену, заставляя бежать по направлению к лестнице, которой они видеть не могли и всякий раз скатывались кубарем вниз. Издевательства продолжались и в душе, где стражники обдавали узников то кипятком, оставлявшим ожоги, то ледяной водой. Иногда израильтянам удавалось найти в бане обрывки местных газет, из которых они, благодаря тем, кто знал арабский, выуживали крупицы информации о том, что происходит за стенами тюрьмы. Так они узнали, что война уже закончилась и начались переговоры с Египтом об обмене пленными. Однако их положение оставалось прежним.

И вдруг что-то изменилось. Впервые за долгие месяцы пленным вдруг принесли крошечные кусочки мяса, бросили на пол матрасы, вывели на короткую прогулку, подстригли…Через неделю в камере появились представители Красного креста. Они рассказали узникам, что между Сирией и Израилем начались переговоры об обмене пленными и предложили заполнить анкеты.

Когда Зеэв начал отвечать на вопросы анкеты,  у него появилось странное ощущение, словно ему вернули его самого.

…Вскоре в камере впервые появились книги, вернее, пропагандистские брошюры на английском языке, авторы которых пытались доказать, что у Израиля нет права на существование. Книги на иврите и посылки из дома стали приносить позже. Несмотря на визиты Красного Креста, надзиратели, среди которых были палестинцы, продолжали издеваться над израильтянами, но уже втихаря, так, чтобы об этом не узнало тюремное начальство. Один из стражей оказался любознательным, и, в отличие от других, расспрашивал пленных об их стране. Его поразило, что все они закончили школу. Оказалось, что большинство надзирателей, не умеющих писать и читать, думали, что в Израиле нет дорог и бродят одни верблюды.

…Вскоре после окончания Войны Судного Дня родители Зеэва получили на него «похоронку» и указание военного раввина сидеть «шиву». Они не верили, что их сын погиб, продолжая поиски, и спустя несколько недель вдруг опознали его на групповом снимке пленных, напечатанном в одной из немецких газет.

...Накануне процедуры обмена пленными сирийцы отправили узников на санобработку (камера кишела вшами), переодели их в израильскую форму. Рано утром всех вывели наружу, запретив что-либо брать с собой, и посадили в автобус. Пленным приказали закрыть глаза (Красный Крест выразил протест по поводу того, чтобы им на голову надевали черные мешки). До аэропорта автобус сопровождали сирийские мотоциклисты. Местные жители, стоявшие на обочине, не понимали, что это значит, но на всякий случай сопровождали процессию аплодисментами - и так до самого аэропорта.

Самолет с пленными приземлились на военном аэродроме в Израиле, где их встречали родственники, которым уже успели сообщить о прибытии. Домой всех отправили на такси.

В районе, где жила семья Зеэва, улицы были полны народа: все радовались возвращению пленных. Затем началось нашествие журналистов: радио, телевидение, газеты… Двери дома не закрывались. Три дня Зеэв находился в состоянии эйфории, а потом всех возвращенных из плена забрали в район Зихрон-Якова, в закрытое, охраняемое место, где допрашивали в течение месяца. Военные следователи относились к бывшим пленным без сентиментов, ведь им предстояло выяснить, какую именно информацию те сообщили сирийцам под пытками, чтобы оценить размер ущерба, нанесенного безопасности страны. У Зеэв остался тяжелый осадок после этих допросов, хотя он и понимал следователей.

…Эйфория быстро сменилась состоянием подавленности. Зеэв не мог смириться с мыслью, что в отличие от летчиков, сбитых в бою, он попал в плен совсем не по-геройски, не успев сделать ни единого выстрела. Несмотря на то, что все радовались его возвращению, он испытывал жуткое унижение от самой ситуации, ему казалось - лучше уж быть убитым, погибнуть в бою, чем попасть в плен, да еще при таких нелепых обстоятельствах. Эти тяжелые мысли лишили его покоя на многие годы. Зеэва не покидало ощущение, что он находится в каком-то аквариуме, где в любой момент может случиться нечто ужасное и нужно быть наготове. На улице и даже дома любой громкий звук ввергал его в состояние паники. Из-за постоянного чувства тревоги Зеэв не мог на чем-то сконцентрироваться, учеба давалась ему с большим трудом, полученная информация в памяти не держалась, в результате вместо четырех лет он провел в университетских стенах шесть. Зеэву было трудно общаться с людьми, он жил в постоянном страхе, никому не доверяя. Ночные кошмары преследовали его долгие годы, но он научился с ними жить. Государство тогда еще не знало, как помочь таким, как Зеэв. Прошло много лет, прежде чем в Израиле заговорили о посттравматическом синдроме у людей, переживших плен, и министерство обороны взяло их под свою опеку.

Со своей женой Тами Зеэв познакомилось случайно на улице. Он был очень молчаливым и стеснительным парнем. Мать Тами, узнав, что он вернулся из плена, стала говорить дочери: «Ты не боишься, что у него могут быть проблемы?». Девушка и сама порой спрашивала себя: «А что если он всегда будем таким?», но тешила себя надеждой, что со временем все изменится. Через два года они поженились, но и после свадьбы Зеэв продолжал оставаться таким же молчаливым и замкнутым. Он никогда не рассказывал жене о пережитом в плену. Об этом вспоминало только раз в году, когда родители Зеэва приходили к ним с бутылкой вина и тортом, чтобы отметить второе рождение своего сына – день его возвращения из сирийской тюрьмы. В родительском доме  хранились альбомы с фотографиями и документами того времени.

Время шло и ничего не менялось. Тами чувствовала себя ужасно одинокой. Она понимала, что Зеэв любит ее, но боится проявлять свои чувства. Когда приходили гости, он сидел в углу, словно чужой, и молчал. Жил только работой и ни с кем не общался. После рождения детей к его страхам добавился еще один: Зеэв начал панически бояться за сына и дочь: когда их не было дома, места себе не находил. Он любил детей, но и с ними боялся проявлять свои чувства: погладить лишний, раз, приласкать…. Все отцовское тепло достались только младшему сыну, который родился, когда Зеэву уже оказывали психологическую помощь, как и другим бывшим пленным.

…Постепенно все защитные блоки, которые Зеэв выстроил после возвращения из плена, падали. Он вдруг почувствовал вкус к жизни и, как младенец, который делает первые шаги, учился проявлять простые человеческие чувства: заботу о ближних, сочувствие к другим. Вдруг начал ходить на родительские собрания в школу, где никогда прежде не был. Это похоже на то, как человек, потерявший ногу, учится ходить с помощью протеза. У него никогда не будет ноги, но он сможет ходить…

Тами, как и дети, считала Зуева героем. Он перенес в плену ужасные страдания, но не сломался, не позволил себе расслабиться, не снял с себя ответственности за свое будущее. Закончил университет, работал, занимал высокую должность, стал хорошим мужем и прекрасным отцом. Можно считать, что свою личную войну с призраками прошлого Зеэв выиграл.


Ночной фантом


...Им повезло: они упали на территории египетской военной базы, где в этот момент находились десятки, а, может, и сотни солдат. Если бы «фантом» рухнул где-нибудь в другом месте, израильских офицеров, наверняка, добили бы местные федаюны (крестьяне) – такое уже бывало. Шла война на истощение.

…Это случилось 5 июля 1970 года в районе одиннадцати часов утра. Подавив одну из огневых точек противника в районе Суэцкого канала, израильтяне уже собирались поворачивать назад, как вдруг почувствовали сильный удар: египетская ракета угодила в заднюю часть «фантома». Самолет загорелся. Им не оставалось ничего другого, как катапультироваться. В отличие от своего напарника – майора Амоса Замира, принимавшего участие в Шестидневной войне, Амос Левитов был совсем новичком: всего третий месяц в небе. Судьба его хранила: он не получил ни одной царапины и, приземлившись, сразу вскочил на ноги, отряхивая пыль с колен. Амос Замир при падении получил легкое ранение. Со всех сторон к ним с криками бежали египтяне.

От скорой расправы членов экипажа спасли офицеры, которые сразу потащили их в бункер, где пленные увидели сидящих за столом советских специалистов в египетском камуфляже и майора-египтянина. Один из них обратился к Амосу по-русски и не получив ответа, повторил уже по-английски: «Ты русский!». Предки Амоса действительно жили когда-то в России, но сам он не понимал по-русски ни слова.

Ему скрутили руки, завязали глаза и бросили в джип. Первый допрос начался уже по дороге: «Из какой ты части? Номер эскадрильи. Как зовут командира?» Амос пытался запутать египтян: почувствовав ложь, они сломали ему палец. Пленник продолжал упорствовать, - ему сломали еще один палец.

Амоса бросили в карцер. Начались бесконечные допросы, длившиеся по десять-двенадцать часов. Его страшно били, пытали электрическим током, всячески издевались, устраивали представления с мнимым расстрелом. Через два месяца пленник превратился в живой скелет, покрытый плотной коркой засохшей крови и грязи. От постоянной жажды его губы потрескались, почернели, распухли. Но большие страдания причиняли не физические муки, а то, что египтянам удалось развязать ему язык. Амос не понимал, как такое могло случиться с НИМ, ведь он всегда был таким крутым парнем, настоящим мачо… - и все чаще думал о самоубийстве. Через два месяца его перевели из карцера в одиночную камеру.

На четвертый месяц пребывания Амоса в плену, к нему пустили представителей Красного Креста. Увидеть после стольких месяцев кромешного ада людей из того мира, к которому он когда-то принадлежал и осознать, что теперь его не убьют... Он расплакался, как ребенок.

Пленнику дали нормальную еду и сводили в душ. Допросы прекратились, а вскоре Амоса перевели в общую камеру, где он впервые за долгое время увидел своих, израильтян. В тесной комнате размером семь на шесть метров помещались одиннадцать человек. Резервист Дан Авидан (сын основателя дивизии "Гивати" Шимона Авидана); летчик «Миража» Ави Кальдес; десантники Давид Леви и Яир Дори; работники военного магазина «Шекем» Моти Баблер и Моти Коэн, захваченные египтянами в районе Суэцкого канала; пилоты "Фантома" Рами Арпаз и Ицик Пир, штурман Менахем Эйни и напарник Амоса – летчик Амос Замир.

Амос Левитов был самым молодым в этой группе, но поскольку у него за спиной уже были боевые вылеты, никто не относился к нему, как к мальчишке.

Пленные не знали, сколько времени им придется провести в этой камере, и выйдут ли они когда-нибудь из нее вообще. Примерно через год их снова начали таскать на допросы - с битьем, пытками... и это было даже страшнее, чем в первые месяцы: пленники едва успели «нарастить новую кожу», успокоиться, а их снова ввергли в ад. К счастью, вскоре допросы прекратились.

***

Они просидели в одной камере три года, и неизвестно, как бы все повернулось, если бы самый старший в камере -Рами Арпаз - не убедил товарищей по несчастью устраивать еженедельные совещания, где сообща решались все вопросы: во сколько вставать; во сколько ложиться; как проводить дневное время, чтобы не мешать друг к другу; кому вести переговоры с тюремной администрацией по поводу бытовых проблем. Таким образом были выработали не только правила поведения в камере, которых строго придерживались, но и открылись две группы по изучению математики и английского языка. Все это, безусловно, помогло израильтянам выжить в плену и избежать конфликтов между собой.

Жизнь пленников к тому времени была уже вполне сносной: их посещали представители Красного Креста; передавали посылки из дома и книги. За три года собралась целая библиотека, которую израильтяне увезли после освобождения из плена с собой.

Когда пленные начали получать посылки из дома, то поначалу даже не знали, как ими распоряжаться. С одной стороны, они сокамерники, у них общий быт; с другой – бритвенные лезвия, присланные родителями, или женой, для каждого не просто лезвия, а что-то очень личное, невидимая ниточка, связывающая его с домом. Дилемма…В итоге решили оставить за каждым право распоряжаться посылкой по своему усмотрению, но все равно получалось так, что содержимое поступало в общее пользование.

Будущее представлялось узникам в исключительно розовом свете. У Амоса Левитин и Амоса Замира и тени сомнения не было в том, что они вернутся из плена героями и тут же начнут летать. Кроме того, у каждого были свои маленькие фантазии. Рами Арпаз, например, мечтал о большой машине типа «Пежо-Стейшн» - для работы и семейных путешествий. Амос Замир веселил всех рассказами о том, как купит «Форд-Кортину», который выглядит не бог весть, но зато, когда он выжмет педаль газа, все водители, едущие позади него, сразу почувствуют «аромат» его машины. Эти фантазии очень помогали им пережить бесконечные дни плена.

Когда ты общаешься с одними и теми же людьми 24 часа в сутки на протяжении нескольких лет, тюремные стены как бы исчезают: возникает совершенно особый мир, где можно открыто говорить обо всем, что волнует и освобождаться от ложного эго. Пленные говорили о любви, отношениях мужчины и женщины, о том, где лучше растить детей - в городе, или в киббуце…Делились прочитанным.

Если бы не Война Судного дня,  неизвестно, сколько лет они провели бы еще в плену. О ее начале узники узнали от египетского генерала, который пришел к ним в камеру и сказал: «Вам нечего волноваться, эти события никак не повлияют на наше отношение к вам. А поскольку вы находитесь на нашей территории уже почти четыре года, то можете даже получить египетские паспорта и остаться здесь». Несмотря на то, что израильтяне отказались от этого предложения, надзиратели не изменили к ним отношения в связи с начавшейся войной.

Их освободили вместе с пленными Войны Судного Дня. В Израиле вырвавшихся из долгого плена летчиков встретили как героев. Выйдя из плена, бывшие сокамерники продолжали поддерживать тесные отношения друг с другом и говорили обо всем, кроме одного. Они никогда не вспоминали о том, что каждый из нас прошел во время допросов. Вскоре Амос Левитов снова участвовал в боевых операциях – в том числе и за пределами Израиля. Позднее он выпустил исповедальную книгу «Шекер ха-штика» («Лживое молчание») - о том, что ему довелось пережить в плену, которая выдержала уже три издания. В течение многих лет он выступает по всей стране с лекциями, рассказывая о пережитом в плену, и всякий раз ощущает, что вытащил из себя еще один комок боли, мешавший ему жить. Амос убежден, что у всех, кто прошел плен, осталась в душе незаживающая рана, о которой большинство предпочитают молчать, в том числе из чувства вины и стыда. Можно забыть о физической боли, но как забыть о нечеловеческом унижении и изощренных издевательствах, разрушающих в пленном личность? У подобных травм нет срока давности.

Амоса Левитова на протяжении многих лет преследует ночные кошмары: у него всего 24 часа на то, чтобы навестить семью и вернуться обратно, в Египет. Его допрашивают египтяне. У следователей в руках большие ножи. В какой-то момент Амос выхватываю у них эти ножи, убивает своих мучителей и охранника и бежит из всех сил к аэродрому. На взлетной полосе – самолет. Амос карабкается на крыло и оказывается рядом с летчиком. Тот пытается взять разбег и вдруг говорит: «Красная лампочка мигает – у нас поломка». Он начинает плакать во сне от страха и просыпается с ощущением ужаса.

…После возвращения из плена Амос Левитов побывал в Египте всего один раз, в 1995 году, когда у газетчиков возникла идея – посадить его с Амосом Замиром за штурвал маленького самолета и отправиться вместе с журналистом на место бывшей тюрьмы, которая уже давно разрушена египтянами: сохранилась только сторожевая вышка и части стен. Он вернулся оттуда с очень тяжелым чувством… Прошлое напомнило о себе с такой ясностью, будто это было вчера. Амосу
не хотелось бы встретиться ни с одним из следователей, которые его пытали. Но он никогда не забудет египетского майора, который принес ему первое письмо от мамы. Когда Амос увидел знакомый почерк, его ноги подкосились, и посланец сразу это почувствовал. При том, что майор производил впечатление сурового человека, он неожиданно погладил пленного по голове и тихо сказал: «Ничего, ничего, Амос, держись, все будет хорошо…»

Амос Левитин убежден, что государство поступает правильно, делая все для того, чтобы вернуть своих солдат – живых или мертвых. Люди должны знать, идя в бой (или провожая сыновей в армию), что если случится ужасное, государство заплатит любую цену, чтобы вернуть их домой. Но тут важен один нюанс: решения по поводу обмена пленными должны приниматься очень быстро, чтобы не упустить время.

- Я считаю, что парни, которые собираются идти в армию, или уже служат, должны знать: если с ними случится подобное, это можно пережить, - говорит Амос. - Меня в свое время очень поддерживала мысль о том, что наши летчики Гиора Ром и Нисим Ашкенази, сбитые годом раньше, были возвращены из плена спустя три с половиной месяца живыми – их не убили. Военная служба – дело непростое, может случиться всякое, но даже из плена можно выйти нормальным человеком.
У меня есть мечта, точнее, надежда, - добавляет он, - может быть, мы сумеем когда-нибудь все же договориться с нашими соседями, начнем жить по-человечески, и детям не придется воевать. Так хочется уже покоя и тишины для всех…

Глава 5. ИЗРАИЛЬСКИЕ ВОЙНЫ: ГЕРОИ ИЗВЕСТНЫЕ И НЕИЗВЕСТНЫЕ


Современные маккавеи


...Участник многих сражений, боец первого еврейского спецназа по борьбе с террором (101 подразделение) и командир одной из лучших десантных дивизий резерва, более известной как «дивизия Кача», 80-летний израильский полковник Шимон Каганер (Кача) убежден, что свои войны Израиль всегда вел исключительно ради мира – других целей не было.

Если допустить, что каждый человек состоит из воспоминаний, то Кача, хранящий на протяжении многих лет уникальные документы и фотографии периода первого еврейского спецназа и израильских войн; Кача, товарищами которого были Арик Шарон, Меир Хар-Цион, Мота Гур, Дани Матт, Эзер Вайцман и другие, чьи имена вошли в историю, - скорее носитель коллективной памяти. Меир Хар-Цион - друг его детства (вместе росли в Ришпоне), он же привел его в 101-е спецподразделение Арика Шарона. Участник самых рискованных операций 101-го подразделения в тылу противника, а так же боев за Иерусалим (1967) и сражений по ту сторону Суэца в районе Исмаилии (1973), Кача и по сей день в хорошей форме: возраст над ним не властен. Разве что напомнят о себе следы былого ранения - осколки, с которыми он не расстается уже более полувека.

Кача берет с полки арабский нож с кривым лезвием, поддевает им дверцу стелажа и извлекает пистолет, на стволе которого выбит немецкий крест и дата – 1941 год. Он хранит его с той памятной ночи – 21 декабря 1953 года, когда отправился с Меиром Хар-Ционом и еще двумя бойцами 101 спецподразделения на операцию в Хеврон. Выполнив задание, группа уже возвращалась назад, когда была атакована иорданскими солдатами, открывшими огонь из укрытия. Меир сказал Каче: «Когда покажутся - целься в главного. Они его подберут и отступят».

Но тут Меир ошибся. Египетские солдаты бежали, едва их командир упал, как подкошенный. Они и не думали его подбирать. Кача подумал, что тот ранен, вытащил фляжку с водой, чтобы дать раненому воды, но когда подошел, увидел, что офицер мертв.  Кача забрал его пистолет, и группа двинулась дальше. Когда он разглядел свой трофей уже в лагере, у него мурашки по телу побежали. Пистолет был немецкого производства. Изготовлен в 1941 году. Наверняка, не раз побывал в деле. Как он попал из Германии к иорданцам, один бог знает. Моше Даян, увидев увидел у Качи этот пистолет, сказал: «Можешь оставить его себе в качестве награды за операцию». С тех пор Кача с ним не расставался. Проблемы начались потом, когда уже в мирные дни от него каждый год стали требовать подтверждения лицензии на трофейный пистолет. В конце концов Каче это надоело, он залил его дуло свинцом и избавился от лишней «головной боли».

Второй трофей - автомат Калашникова, подобранный одним из его солдат в Синае во время Шестидневной войны Кача получил от родителей этого парня, который позднее подорвался на мине. Когда он приехал в дом солдата на «шиву», его отец вынес Каче автомат и протянул ему со словами: «Пусть будет у тебя. Еще пригодится». Родители этого погибшего парня выжили в Катастрофе: мать пятнадцатилетней девочкой покинула Вену с последним транспортом, отец бежал из окккупированной Польши, воевал в составе армии Андерса и остался инвалидом. У их сына был еще брат-близнец, который поклялся восстановить род за себя и за погибшего. И он выполнил свое обещание: в его семье девять детей и шестьдесят четыре внука и правнука. Что же касается Качи, то он прошел с подаренным ему трофейным автоматом всю Войну Судного дня. Когда дивизия получила винтовки М-16, Кача попросил одного оружейника сделать ему из «калашникова» гибрид, чтобы калибр был тот же, что и у его солдат. А в довершение ко всему еще и выбил на стволе свое имя – Кача. Получился именной «калашников».

...Много ли в Израиле дивизий, которые, кроме номера, носили бы спустя десятилетия имя своего лучшего командира? Участника израильских войн, чью руку пожимал Давид Бен-Гурион, и чьим мужеством восхищался премьер министр Англии Тони Блэр? Офицера, которого король Иордании Хуссейн лично приглашал в гости? Кача – это, без преувеличения, целое явление.

Право быть одним из многих

Сам же боец первого еврейского спецназа по борьбе с террором, участник многих войн и живое воплощение истории выживания израильского государства считает себя всего лишь одним из многих и не торопится писать мемуары. Хотя к его старым документам все время добавляются новые, которых набралась уже целая стопка. Вот, например,  заключение профессора медицины: «Мы лечим его более тридцати лет. Другой бы на его месте давно опустил руки, но речь идет об очень сильном человеке, который мужественно справляется со всеми последствиями тяжелого ранения».  Рядом еще одно заключение, правда, сорокалетней давности. Кача тогда лежал в больнице после тяжелого ранения в живот. Довольно долго часть его кишечника вообще была снаружи и его спасали антибиотиками. А тут начинается Синайская кампания и – никаких шансов на досрочную выписку. Разве он может оставить своих солдат! Кача звонит Шарону: «Арик, пришли за мной в больницу джип». Шарон тут же выполняет просьбу. Врачу остается только дописать в медицинское заключение последнюю строчку: «Курс лечения антибиотиками прерван. Больной из отделения сбежал». У Качи, который не раз попадал в больницу из-за последствий ранения, уже наберется десяток таких справок.

…Тут будет кстати упомянуть историю о том, как во время Шестидневной войны товарищ Качи по 101-му спецподразделению Меир Хар-Цион, оставшийся тяжелым инвалидом с недействующей рукой после вылазки в стан врага в начале 1950-х, в 1967-м поднялся в Иерусалим и присоединился к воюющим за Старый город. Сначала он пришел к Михе Капусте, который когда-то был его солдатом, а в Шестидневную вступил уже командиром. А потом они оба присоединились к бойцам Качи. «Я Меира понимаю. Разве мог он усидеть дома, когда шли бои за Иерусалим? Меир был человеком поступка и всегда добивался того, что задумал», - вспоминал о нем Кача.

«Он еще вырастет в льва»

Шимон Каганер (Кача) начинал армейскую службу в пехотной бригаде Нахаль. Армия тогда была еще слабая и не справлялась с арабскими бандами, проникавшими на территорию Израиля через границу почти каждую ночь. Грабежам и убийствам не было конца. Все понимали: эту проблему нужно решать как-то иначе. Бен-Гурион считал, что нестандартно мыслящий командир и неиспорченные традиционными учениями солдаты, способны совершить маленькую революцию и повести за собой всю армию. Моше Даян, в отличие от него, полагал, что с этой задачей справятся и опытные офицеры.

Шарону тогда было 25 лет. У молодого майора уже много чего было за спиной, начиная с Войны за Независимость. Арик не вписывался в привычные армейские рамки, а храбрости и отваги ему было не занимать. Поэтому ставку решили сделать на него. Но Шарон выдвинул три условия: «Каждого бойца для своей группы я буду выбирать сам - никто в это вмешивается! Мое участие в планировании всех операций обязательно, поскольку только я знаю возможности своих бойцов и их предел. И еще: мы получаем лучшее снаряжение, которое есть в армии. Если же моей группе понадобится особая обувь или нестандартное оружие, нас должны ими обеспечить!».

У Качи хранятся все документы, относящиеся к периоду создания и деятельности 101-го подразделения, которое по сути превратилось в первый израильский спецназ по борьбе с террором. Принципы были железные: все операции проводятся только на территории противника; спецназовцы Шарона атакуют банду еще до того, как она проникнет на израильскую территорию; ни одно действие грабителей и убийц не остается безнаказанным. Что касается последнего принципа – он диктовался не местью, а, скорее, идеологией.

В начале 1950-х бойцы 101-го подразделения и не мечтали о средствах, которыми располагает современный спецназ, и всю разведку на территории противника выполняли, полагаясь на свои глаза, уши и внутренне чутье, и ничем себя при этом не обнаруживая! Кача считает, что современный израильский спецназ готовится долго и действует на самом высшем уровне. Отбирают лучших из лучших. В то время как у бойцов 101-го подразделения практически не было времени на подготовку. Еще вчера Кача был простым солдатом в Нахаль, а сегодня уже выходит в составе небольшой группы на операцию по ту сторону границы - вот так это было!

В 101-е спецподразделение Качи привел Меир Хар-Цион, который  родился в Герцлии, а рос, как и Кача, в Ришпоне. Они дружили едва ли не с трех лет. Меир пришел к Шарону раньше, успел себя проявить, и одного его слова было достаточно, чтобы Арик сразу зачислил его лучшего друга в группу. Кстати, он же (Шарон) подбирал и новые имена бойцам 101-го подразделения. Меир, у которого была длинная и сложная в произношении фамилия, благодаря Африку стал Хар-Ционом. Ну а Шимон Каганер стал называть себя Качей еще до прихода в спецназ – в память об одном поселенце, убитом арабами в Тель-Хай.

Спецподразделение состояло из тридцати пяти солдат действующей армии и пяти «стариков». Один из них, Йоси, увидев 18-летнего Качу в первый раз, сказал: «Этот - совсем ребенок!», на что Шарон ему ответил: «Не волнуйся, он еще вырастет в льва».

101 подразделение просуществовало всего несколько месяцев. Решение Моше Даяна о прекращении его деятельности было воспринято спецназовцами тяжело. Они спросили Даяна: «Почему?». Тот ответил: «Вы сделали хорошую работу, но мне нужны не четыре десятка отчаянных храбрецов, а чтобы вся армия была такой, как вы». И бойцов 101-го подразделения  перевели в 48 дивизию, ту самую, которая впоследствии получит еще одно, неофициальное название – дивизия Качи. Слова Бен-Гуриона о том, что если группа справится со своей задачей, она поведет за собой всех остальных, стали реальностью. Этим во многом объясняется успех Израиля в Шестидневной войне и Синайской кампании. Маленькая революция в армии, которую имел в виду Бен-Гурион, произошла очень вовремя.

Как приняли «сорвиголов» Шарона в армейской дивизии? С одной стороны, на них смотрели с уважением. С другой стороны, были и проблемы. Например, был там один офицер-десантник, который служил в дивизии задолго до прихода туда людей Шарона. И с ним случилась такая история… Однажды Шарон назначил Качу командиром в ночной операции за пределами израильской границы, включив в состав группы и того офицера. Кача тогда был простым сержантом и не хотел нарушать субординацию. Он предложил Шарону: «Все, что нужно, я сделаю, но пусть командиром группы будет он, чтобы не получилось неудобной ситуации. Все же он старше меня и выше по званию». Но Арик был непоколебим: «Я назначаю командирами групп только тех, на кого могу положиться, как на себя самого. Точка!» Когда Кача сказал офицеру, что назначен командиром группы, тот заявил: «В таком случае я с вами не иду. В армии должна соблюдаться субординация!». Через пару дней этот офицер подал прошение о своем переводе из 48-й дивизии. С Меиром тоже была история. И даже покруче, чемчем у Качи. У Меира была такая «спина» в лице Шарона и Моше Даяна, что офицерское звание он получил безо всяких курсов, на которые пытался ходить, но через два дня бросил: «Я вообще не понимаю, о чем они там говорят!». Он был человеком действия. Что же касается Ариэля Шарона и Моше Даяна, те считали, что израильским офицерам есть чему учиться у бойца Меира Хар-Циона, а не наоборот.

Когда спецназовцы 101 подразделения стали частью дивизии Шарон первым делом приказал им провести роту молодых десантников по Израилю: «Они должны все промерить своими ногами, знать каждую тропинку». Иным это давалось тяжело. Ругались на чем свет стоит.

…В книге Меира Хаар-Циона есть эпизод, где он описывает одну из операций 101-го подразделения в Хевроне. Один из бойцов говорит Меиру: «Надо уходить, нам тут больше нечего делать». Дальше Меир пишет: «Я продолжаю молчать. Кача тоже молчит. Он такой же, как и я. Тут каждый из нас проходит экзамен, кто на что способен».

Как-то Меир сказал Каче: «В Израиле люди становятся друзьями или в детстве, или в армии, или когда связаны одной работой. У нас с тобой, Кача, есть все три причины для дружбы: детство, армия и работа». К словам Меира остается добавить: оба получили тяжелые ранения во время боевых операций.

…Однажды Меир отправился с группой товарищей в Иорданию, чтобы отомстить бедуинам, которые зверски убили его сестру Шошану и ее друга. Кача договорился с Меиром, что если на обратном пути он не выйдет на связь в условленное время, придется сообщить Шарону о том, что они ушли на акцию возмездия и не вернулись. Так и случилось. И Кача связался с Шароном. Тот ответил: «Подожди, я должен поговорить с Даяном», после чего вернулся к Каче и сообщил, что в Рамле готовы к вылету самолет, и если Меиру понадобится помощь, его можно задействовать. Кача взял бинокль, приготовил ящик с записками, которые собирался разбросать с самолета для Меира в пустыне, чтобы предупредить его о предстоящем аресте за самовольную вылазку. Вызволять группу Каче не пришлось: она уже возвращалась без потерь. Шарон велел Каче лететь вместе с Меиром к Бен-Гуриону в Сдэ-Бокер, но когда они уже были по дороге туда, снова связался с ними и все отменил: «Старик» уже знает. Возвращайтесь назад». Членов группы отвезли в полицию, где они некоторое время находились под арестом.

Много лет спустя Меир Хар-Цион выступил с очень резкой критикой Шарона по поводу его политики «размежевания»  и фактически отрекся от него. Кача узнал об этом еще до того, как об этом вышла статья в газете. Он попросил журналистку напечатать в том же номере и его мнение, где постарался смягчить нанесенный Меиром удар. Но прежде Кача предупредил Арика о том, что собирается это сделать. И что он услышал в ответ? «Только обещай мне, что Меир от твоего выступления в газете не пострадает!» Такое у Арика было уважение и бережное отношение к Меиру, несмотря ни на что!

…Каково ему было хоронить своих лучших боевых товарищей? В течение всего четырех месяцев (с декабря 2013-го по март 2014-го) ему пришлось проводить в последний путь Дани Мата, Ариэля Шарона и Меира Хар-Циона. На вопросы журналистов Кача отвечал односложно: «В конце концов каждый из нас когда-нибудь умрет», и один Бог знает, что творилось тогда в его душе.

…После траурной церемонии по случаю кончины Ариэля Шарона к Каче подошел бывший премьер-министр Британии Тони Блэр, которому переводчик рассказывал о каждом из тех, кто выступал с прощальным словом. Он пожал ему руку и произнес: "Я знаю, что ты особенный человек и очень много сделал для Израиля. Но мне понравилось в тебе и другое. Ты говорил сейчас от сердца, не как политики, у которых сегодня на уме одно, а завтра другое, - тут он сделал паузу и не без иронии добавил. - Я и сам когда-то был одним из них».

О том, при каких обстоятельствах пожал Каче руку создатель государства Израиль Бен-Гурион, и чем говорил с ним король Иордании Хусейн, мы узнаем чуть позже.

...Отказаться от заслуженной награды за Войну Судного Дня, быть на равных с солдатами и беречь их жизнь, как свою…Бойца первого еврейского спецназа и командира одной из лучших десантных дивизий резерва, без преувеличения, можно считать совестью израильской армии.

Не по уставу

Каждому из своих офицеров Кача всегда говорил: «Не старайся быть лучше других, а просто делай максимум того, что ты можешь. Выполни задание и сохрани жизнь солдат». Ему приходилось встречать отличных офицеров, которые были очень хороши в бою, но не слишком дорожили жизнью своих солдат.

За три года до Войны Судного Дня произошел такой случай. Командир дивизии Кача что-то обсуждал с командиром батальона Дани Маттом. Тут же находился еще командир роты. Вдруг подходит один из солдат Качи: «Кача, у тебя есть минутка? У меня проблема...» Кача обращается к Дани Матту: «Извини» и поворачивается к солдату. Оказывается, тому нужно срочно отлучиться из части домой: что-то у него там случилось. Выслушав солдата, он хлопает его по плечу: «Езжай!». Тот убегает. Дани Матт делает Каче внушение: «Знаешь, мне не нравится дисциплина в твоей дивизии. Ты стоишь с командиром батальона и командиром роты, в середине нашего разговора подходит твой солдат, никому не отдавая чести и обращаясь не по уставу. Такого в дивизии быть не должно!». Кача нашелся что ответить: «Дани, давай по существу. Ответь мне: когда объявили призыв, разве мои ребята прибыли не первыми? А на учениях разве они не показали себя лучшими? Так что же тогда не так?»  Командир батальона продолжает гнуть свое: «Это все хорошо для мирного времени, но когда начнется война, очень многое будет зависеть от дисциплины, - и приводит Каче в пример дивизию одного полковника - вот у него дисциплина на высоте. Солдаты всегда отдают ему честь, соблюдается строгая субординация». Но и Кача стоит на своем: «Уверяю тебя, что если случится война, мои ребята никого не подведут! Все будет в порядке». Через три года началась Война Судного Дня. И тот полковник, которого приводил в пример Дани Матт совершил во время боя тактическую ошибку, из-за которой погибли десять солдат и было много раненых. Те, что выжили, впоследствии устроили бойкот своему командиру. Ну а  дивизия Качи проявила себя в той войне очень хорошо, и в ней практически не было потерь. Через какое-то время Дани Матт сам заговорил об этом: «Кача, помнишь тот наш разговор – еще до войны? Ты был прав, и я беру свои слова назад. Если бы ты допустил оплошность, твои солдаты были бы за тебя горой, а дивизия полковника, которого я ставил тебе в пример,  от него отреклась: не хотят его больше знать!».

…После окончания Войны Судного Дня Качу вызвали на комиссию, где распределяли награды для отличившихся в боях. Он отказался получать награду и был в своем решении непреклонен: «Если награждать – то всю дивизию. Что я могу бы сделать один, без своих солдат? Как я им в глаза потом посмотрю?». Все годы Кача жил в полной уверенности, что принял тогда правильное решение. И еще он не забыл слова Моты Гура, с которым одержал победу в битве за Иерусалим в Шестидневной Войне: «Где знак доблести – ищи чей-то просчет. Когда все идет по плану, нет нужды потом совершать подвиги и раздавать награды». Для Качи нет большей награды, чем письма Арика Шарона, Моты Гура и Дани Матта, которые он хранит много лет. Не говоря уже о книге, написанной его другом и товарищем по 101-му спецподразделению Меиром Хар-Ционом, которую он подарил Каче с личным посвящением, и пожелтевших от времени фотографиях, которые напоминают мне о прошлом.

От нежинских огурчиков к еврейским коровам 

По-русски уроженец Израиля Шимон Каганер не говорит, но кое-что помнит. Например, фразу, которой мама всякий раз реагировала на записки учителя о том, что ее сын интересуется девочками больше, чем учебой: «Не хочу учиться, а хочу жениться!»

Предки легендарного спецназовца Качи, в точнее Шимона Каганера прибыли в Эрец Исраэль из Нежина в начале прошлого века. И, похоже, теперь самое время обратиться к началу истории, потому что не бывает дерева без корней, а человека – без рода и племени.

Родители его родом из Нежина, где у деда по линии отца – Каганера - была фабрика, на которой делали знаменитые на всю Россию соленья - нежинские огурчики. Семьи родителей Качи жили по соседству, а Ося и Ида считались женихом и невестой уже с пятнадцати лет. Под влиянием старшего брата Ося стал активистом нелегального еврейского движения еще когда учился в гимназии. В 17 лет его арестовали и выслали в Казахастан. Связь между Осей и Идой прервалась. Ида решила ехать в Палестину и ждать Осю там. В 1925 году она отправилась туда со своим старшим братом. А Осе неожиданно повезло: жена Горького, помогавшая политзаключенным, убедила Сталина отправить ссыльных евреев в Палестину. К тому времени Ося уже третий год отбывал ссылку в Казахстане. Когда ему сказали, что теперь ему можно уехать в Палестину, но без права возвращения, он возмутился: «Коммунисты придумали этот трюк, чтобы сломить сионистов! Так что я остаюсь здесь и буду продолжать свою борьбу». Ося не знал, что после его ареста Ида уехала в Палестину. И надо же такому случиться: буквально накануне, когда он должен был подписать согласие на выезд в Палестину, либо отказаться, товарищ передал ему почтовую открытку с фотографией, полученную от кого-то из Эрец-Исраэль. На снимке были отчетливо видны три еврейские девушки, работающие в поле. Когда Ося узнал в одной из них Иду, он тут же изменил свое решение и подписал согласие на выезд. Он стал называть себя Ашером, и, прибыв в Палестину, отправился на поиски Иды. Оказалось, что она уже во Франции - учится на агронома.

Теперь о том, как она там оказалась. Для этого отмотаем ленту времени назад. Когда в России начались погромы, дядя Иды эмигрировал в Америку. В Чикаго он неплохо заработал, и увидевшись с племянницей в Палестине, воскликнул: «Ида, ты с ума сошла? Собираешься всю жизнь оставаться сельскохозяйственной рабочей? Лучше уж тогда агрономом!», - и оплатил ей учебу во Франции. Так что Осе пришлось разыскивать ее новый адрес и сообщать во Францию, что он ждет ее в Палестине. Ида тут же ему ответила. Кача хранит у себя эти письма.  Его родители писали друг другу по-русски, но в конце непременно добавляли несколько слов на иврите. Они договорились, что на каникулах Ида приедет в Палестину, и тогда прояснится, как быть дальше: все же три года не виделись! Ося к тому времени находился в Рухаме и работал на участке, купленном бароном Ротшильдом для еврейских поселенцев. Чтобы встретить невесту, он взял коня с повозкой и целых три дня добирался до Яффо, куда прибыл корабль. Ида провела в Палестине неделю. Влюбленные решили пожениться, когда Ида закончит учебу. Она вернулась в Эрец-Исраэль в 1930-м году. В первый же свободный от работы день, когда из-за проливного дождя в поле невозможно было выйти, Ося и Ида поехали в рабанут. Дядя (тот самый, из Чикаго) предложил им в подарок купленный им участок земли (там сейчас центр Рамат-Гана): «Делайте с ним что хотите!». На что Ося заявил: «Мы будем жить своим трудом!» и убедил жену отказаться от подарка. Родители Качи были одержимы сионистскими идеями.

Кача родился в 1934 году, был первым сыном и получил имя Шимон в честь отца Иды. Потом родилась сестра Эмануэла, названная в честь бабушки Мани, и младший брат Авигдор, названный в честь своего деда по отцовской линии. Сестра Качи – преподает архитектуру, брат – профессор, ну а  себя он считает простым мужиком, фермером, посмеиваясь над тем, что больше всего близкие гордятся именно им.

Младший брат Качи родился через двенадцать лет после старшего (Качи), когда Ашер (Ося) вернулся с войны: он ведь служил в английской армии артиллеристом, воевал против Роммеля. Когда Каче было девять лет, отец еще воевал. В первый Пэсах, который семья отмечала без него, он прислал своему первенцу поздравление, где писал, что надеется на победу народа Израиля, и обещал будущий праздник встретить уже вместе с сыном.

В 1946-м, когда Ашер уже вернулся с войны, однажды вечером в дверь их дома постучали. Вошли двое мужчин. Каче тогда показалось, что они прилетели с Луны, ведь до этого он никогда еще не видел мужчин в костюмах и галстуках! Незнакомцы оказались агентами по продаже земельных участков. Ну а Каганеры угощали их по русскому обычаю чаем, а не кофе. Гости предложили родителям Качи два участка в районе Герцлии с большой скидкой. Глава семьи деловито спросил, какая там почва, есть ли вода? Те улыбнулись: «Эти участки предназначены для застройки, а не для сельского хозяйства. В будущем они многократно возрастут в цене. Сделка очень выгодная!». Но Ашер только что вернулся с войны, денег у него не было, и весь семейный капитал заключался в девяти коровах, о чем он гостям сразу и сообщил. «А почему бы вам не продать коров? Вот и деньги появятся!» - не унимались гости. - «Продать коров? Нет уж, спасибо!» - решительно заявил Ашер. Когда они уехали, Кача сказал отцу: «А, может, стоило согласиться? Ведь если участки подорожают, их можно будет продать по другой цене и купить гораздо больше коров. И тогда у нас будет большая ферма». Отец взглянул на сына так, словно видел впервые: «То есть купим дешево, а продадим дорого? Ты это имел в виду?» - «Да!» И тут Ашер с чувством произнес: «Шимон, запомни, мы не спекулянты и всегда будем жить только своим трудом! Это «там» (в Нежине) нас называли жидами-спекулянтами, а тут мы у себя дома, на своей земле, и того, что ты мне предлагаешь, не будет никогда!» С этими убеждениями Ашер Каганер не расстался до конца жизни.

Невеста из бочки и испорченный сюрприз

Кача считает, что у него были отличные родители, и сумели правильно его воспитать. Во всяком случае, Каче не так важно, ЧЕМ занимаются его дети и внуки, а важно, КАКИЕ они люди. И еще ему важно, чтобы они никогда отсюда не уехали. Их еврейский дом – здесь. Его невозможно выстроить в Америке или Европе. И у них есть ответственность перед будущими поколениями, перед историей.

Кстати, у жены Качи Рут тоже интересная семейная история.  Ее дед прибыл с семьей в Палестину из Литвы в конце позапрошлого века. Когда его супруга умерла, оставив его с маленьким ребенком, он какое-то время помыкался один, а потом не выдержал и написал письмо родне в Литву: «Нет ли у вас на примете подходящей еврейской девушки, которая согласилась бы выйти замуж за вдовца и стать хорошей матерью его ребенку?». Ответ не заставил себя ждать: «Невесту нашли. Отправляем на корабле. Встречай». У деда Рут был в Тель-Авиве магазинчик и он знал в порту многих грузчиков. Договорился, что они сразу сообщат ему, когда прибудет корабль. Но тут случилась беда: турки не позволили евреям сойти на берег. На помощь пришли те же грузчики-арабы. Они спрятали невесту в бочку из-под селедки и спустили с корабля с прочим грузом, а вечером доставили ее к отцу. Так что Кача с его завидным чувством юмора не упускает возможности напомнить об этом жене: «Если бы я знал, что твоя бабушка прибыла сюда в бочке из-под селедки, то еще подумал бы, жениться на тебе или нет».

Когда Каче исполнилось семьдесят лет, семья решила устроить ему сюрприз – созвать на юбилей множество гостей. Возвратившись однажды домой, он обнаружил  на столе груду неподписанных конвертов, а внутри их - открытки и тут рже устроил домочадцам дознание: «Это что?» - «Приглашения на твой юбилей. Тут только часть, мы не знаем точного адреса людей, которых собираемся пригласить». Кача принялся рвать конверты, потом спохватился:  «А где остальные конверты?» - «В мешке. Уже подписаны. Собирались нести на почту». – «Несите мешок сюда. Не будет никакого юбилея!» Его дети возмутились: «Но мы уже сами большие и вправе решать!» На что отец им ответил: «Когда я стану большим и мне будет лет 90, тогда и устроим юбилей».

Семейная реликвия

Где-то в начале 1990-х в Израиль прибыли кузены  Качи по материнской линии. Он был на резервистских сборах, но вырвался на день, чтобы с ними повидаться. И первое, что выпалил им с порога: «Ну, господа Кагановы, и где вы были эти пятьдесят лет?» Впрочем, встреча получилась замечательная. Наконец-то все собрались в Израиле. Но до этого произошло еще одно знаменательное событие.  Отец Качи в середине 1960-х ездил в Москву. Его старшего брата Воли уже не было в живых. Он встретился с его вдовой, и она отдала Ашеру семейную реликвию, которая передавалась с конца позапрошлого века по мужской линии  рода - от старшего сына к старшему сыну. Женщина полезла под кровать и извлекла из тайника миниатюрный ТАНАХ на иврите со словами: «Твой покойный брат, Ося, был первым сыном в семье и получил ее от отца. А я теперь вынуждена прятать вашу семейную реликвию под кроватью, потому что в России за такие вещи преследуют. Вот я и решила: пусть она лучше будет у тебя: отдашь своему первенцу Шимону!». Отец Качи привез реликвию в Израиль и ничего не рассказывал сыну о ней целых одиннадцать лет! Он ждал особого случая и дождался, когда вся семья собралась отмечать присвоение Каче очередного воинского звания. Вручая сыну ТАНАХ, он сказал: «Знаешь, Шимон, если бы твой прапрадед, который начал в нашей семье эту традицию, знал, что в итоге она окажется у его праправнука – полковника израильской армии, защищающей народ Израиля, он бы пустился в пляс от радости даже в могиле». С тех пор Кача не расстается с этой реликвией. Но это еще не конец истории!

Однажды Кача поехал на Кавказ в гости к своему другу. Поездка была отличной, но на обратном пути полковника неожиданно задержали таможенники, обнаружившие на досмотре ТАНАХ. Они заявили, что он не имеет права вывозить за пределы их страны подобные раритеты! Кача пытался убедить их, что привез книжечку с собой из Израиля. Те не верили. Между тем, началась посадка в самолет... Таможенники уперлись, но и Кача не уступил. Нетерпеливые пассажиры из очереди начали ему кричать: «Отдай им то, что они просят, и нас не задерживай!» И тогда Кача заявил таможенникам: «Хорошо. Вы можете взять у меня эту вещь, но только вместе с моей рукой!» На тех это почему-то вдруг подействовало, и Качу с его ТАНАХом через границу пропустили.

История трех снимков

За спиной Качи – большая цветная фотография, снятая в июне 1967 года на Храмовой горе. Бен-Гурион с улыбкой пожимает ему руку.

Шестидневную войну Кача начинал командиром роты, а заканчивал заместителем командира дивизии. Этому предшествовало одно событие. В первую ночь после начала боев за Иерусалим заместитель командира дивизии был ранен, и Мота Гур назначил вместо него Качу. Вместе с полномочиями он получил под непрекращающимся огнем карту раненого, все его бумаги и бинокль. Так что новую должность Каче пришлось осваивать в условиях боя. Спустя годы Мота Гур напишет ему в посвящении на титульном листе своей книги о Шестидневной Войне»: «Ты стал заместителем командира дивизии в трудный момент, когда она несла потери, но то, как ты бесстрашно вел себя под огнем, вселяло в солдат уверенность в победе».

Когда дивизия Качи находилась на Храмовой горе, появился Бен-Гурион. Он оглядывался по сторонам в поисках знакомых лиц и в этот момент его взгляд упал на Качу. Бен-Гурион улыбнулся, подошел и протянул ему руку. Они были знакомы, Бен-Гурион даже помнил о том, что еще до Синайской кампании Кача получил в одной из операций тяжелое ранение. В момент рукопожатия  кто-то из фотографов – а их там крутилось немало - щелкнул затвором камеры. Прошло двадцать лет. И вдруг товарищ Качи привозит из Америки журнал, выходящий в Нью-Йорке, и там – эта фотография! И на ней Бен-Гурон и Кача в каске со скошенным краем - осколок оставил отметину!

…В период переговоров Израиля с Иорданией об условиях мирного договора Качу включили в состав делегации. Когда официальная часть закончилась и началось неформальное общение, король Хусейн спросил Качу: «Что я могу сделать для тебя?» Тот ответил: «Если между нашими странами будет мир, мне бы хотелось побывать в вашем королевстве, встретиться с офицерами, которые воевали против нас в Иерусалиме летом 1967-го, и принять их у себя, в Израиле». В архиве Качи сохранилась фотографии, где запечатлен моменты его беседы с королем Хусейном и встречи с иорданскими офицерами, которые были противниками израильтян в Шестидневной войне.

Мне остается рассказать историю третьего снимка сорокалетней давности, запечатлевшего застолье офицеров. Один из них стоит и с улыбкой что-то говорит Каче, сидящему вместе со всеми за накрытым столом. Перед тем, как оставить Исмаилию и вернуться домой, в Израиль, израильтяне устроили прощальный ужин по ту сторону Суэца, пригласив на него офицеров ООН.  На всякий случай «шифровались», скрывая от гостей свои настоящие имена - ведь офицеры ООН общались и с противниками израильтян - египтянами. Качу его товарищи во время ужина именовали Закан (борода). Но в какой-то момент полковник ООН вдруг встал и сказал, обращаясь к командиру дивизии: «Надеюсь, что когда-нибудь мы узнаем и ваши настоящие имена, правда, Кача?» Все, конечно, сразу поняли, что, оказывается, в ООН об израильтянах знали гораздо больше, чем тем казалось, и, конечно, оценили юмор.

Несостоявшаяся миссия

Когда началась Война Судного Дня, дивизия Качи была на севере, в районе Бейт-Шеан. Кача уже знал, что Шарон на юге, и там очень «жарко». Рвался туда. Сам искал для себя войну. Но командир округа сказал: «У вас особая миссия, помяни мое слово - вы еще войдете в историю, и ты будешь меня за это благодарить. Завтра ты с членами оперативного штаба должен прибыть в аэропорт. Там получите секретное задание». И вот они уже в самолете. Кача открывает карты и видит: задание рискованное и очень смелое. Он со своими бойцами уже в воздухе, но в последний момент все отменяется: авиация нужна на Суэце, и их не смогут прикрыть с воздуха. Возвращаются назад и наконец-то (!) дивизию  бросают на южный фронт, в Синай. Офицер связи из оперативного штаба Шарона узнает об этом первым и тут же связывается с Ариком: «Тут твой бородатый друг с севера прибывает». Арик сразу понимает, о ком идет речь и говорит ему: «Очень хорошо! Он нам нужен тут!» И Кача со своими бойцами сразу подключается к операции в районе Суэцкого канала, продвигаясь к Исмаилии. В этих боях дивизия потеряла одного солдата.

…По случаю двадцатилетия окончания Войны Судного Дня Ариэль Шарон напишет Каче: «Спасибо за твой вклад. Я знал, на кого можно положиться. В Войну Судного Дня твоя дивизия была для нас на южном фронте как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи». Это письмо полковник  хранит вместе с запиской от своего бессменного водителя, прошедшего с ним не одну войну: «Кача, береги себя!»

«Мы воевали ради мира…»

После соглашения о прекращении огня между Израилем и Египтом дивизия Качи еще довольно долго продолжала оставаться в «Африке» (по ту сторону Суэца). Едва появилась первая возможность съездить домой в отпуск, на летном поле выстроились две очереди – из офицеров и солдат. Кача стоял в одной из них (офицерской), когда увидел, что в обход первой и второй очереди к самолету проходят солдаты, которых почему-то беспрепятственно пропускают. Поймал одного из них (он был ему незнаком): «В чем дело? Как это у вас получается?» А тот шепчет ему на ухо: «Скажи, что ты из дивизии Качи – и тебя пропустят!». Качу в армии знали и уважали все. Он с каждым говорил как с равным, невзирая на разницу в возрасте и звании. Сам же он считал, что командир не обязан быть товарищем каждому солдату, но солдат должен чувствовать, что его жизнь командиру так же небезразлична, как и его собственная.

…Мне остается добавить к истории о Каче кое-что еще. Все его дети - десантники. И все они живут в Израиле. Потому что, как и их отец считает, что у евреев нет и не может быть другого дома. На одном снимке Кача снят вместе со своими детьми и внучкой перед совместным прыжком с парашютом. Все пятеро - в форме ЦАХАЛа.

«Если нам и приходится еще воевать, то мы воюем не ради войны – ради мира», - говорит мне Кача.


Последние снимки


Не получившие офицерских званий из-за внезапно начавшейся войны, танкисты получали их уже в бою, заменяя убитых командиров. Говорят, на торжественной церемонии по случаю окончания офицерских курсов, намеченной на начало октября 1973 года, должна была появиться сама Голда Меир... В 2003 ее уже давно не было в живых, и уцелевшим курсантам звания присваивал тогдашний министр обороны Шауль Мофаз. Скорее, символически. С опозданием в тридцать лет. По случаю очередной годовщины Войны Судного Дня.

Долгие годы искала женщина парня, вывезшего с поля боя тело ее сына. Теперь у ее мальчика хотя бы есть могила... Может быть, тот парень выжил? Так хочется его поблагодарить...

Мальчики давно выросли. Некоторые поднимаются в Латрун уже со своими детьми. «Папа, - говорит отцу подросток-сын. – Кажется, этот человек ехал сзади нас, а сейчас собирается занять стоянку перед нами». Отец бросает взгляд на водителя. Похоже, узнает его и улыбается сыну: «Не волнуйся. Этому человеку я уступлю стоянку всегда. Благодаря ему я жив. Если бы он не подобрал меня тогда в Синае, тебя бы тоже, скорее всего, не было».

Об этом коротком разговоре отца и сына Ярон узнает чуть позже, как и о том, что мать погибшего парня, тело которого он вывез с поля боя в октябре 1973-го, разыскивает его на протяжении многих лет.

Герой мой немногословен. Военная привычка. При том, что с армией расстался много лет назад. Ярон Матт. Танкист, удостоенный высокой воинской награды за спасение боевых товарищей во время Войны Судного Дня. Сын легендарного полководца Дани Матта, чьи десантники форсировали Суэцкий канал, изменив ход всей военной кампании. Осенью 1973-го Дани и Ярон вели бои были буквально в нескольких километрах друг от друга. 18 октября – при переброске танков на ту сторону Суэцкого канала, из разделяло расстояние не больше пятидесяти метров, о чем оба и не подозревали, но увиделись они только после окончания войны, когда отец приехал в больницу навестить раненого сына. О чем говорили? Ну о чем можно говорить после такой войны? Радовались, что оба живы, что ранение не очень тяжелое... И этого было вполне достаточно.

Каково ему было расти в семье, где оба родителя – участники Войны за Независимость, и отец больше времени проводит в армии, чем дома? Никакой телефонной связи. Дети не видят отца неделями. Приезжает из армии на сутки и снова – в часть. Единственный раз, когда семья не разлучалась целых два года, Ярон будет вспоминать всю жизнь. Счастливейшее время: отец учился в военной школе во Франции, они виделись каждый день, а по выходным всей семьей путешествовали по Европе.
 
Кстати, его родители и познакомились тоже в армии. Отец – командир, мать – солдатка из его отряда. В одной из операции ее ранило. Отец поехал в больницу навестить, ну а дальше началась совсем другая история, в результате которой в 1953-м на свет появился Ярон, а вслед за ним и его братья-сестры.

Понятно, что в семье, где родители-герои, а отец - командир десантников, растешь с ощущением, что от тебя тоже ждут каких-то подвигов. И понятно, что твоя дорога изначально предопределена: боевые войска, а еще лучше - спецназ.

Вот и Ярон начинает десантником. С ним – парень из его класса. Тяжелейшие сборы. Ярон – впереди всех, а у товарища дела - хуже некуда. Комбат вызывает Ярона: «Или отчисляем его, или бери на себя». С этого момента сын прославленного полководца все делает за двоих: буквально тащит на себе в марш-бросках своего неудачливого товарища и его амуницию. От перегрузок сдают ноги. В результате врачебный вердикт: «Полгода на восстановление». Идти в «джобники» пусть даже на полгода? Да ни за что! Нельзя прыгать с парашютом – можно воевать в броне. Чем танкисты хуже дусантников? Спросил отца. Тот выбор одобрил. В общем, решено.

Позже он скажет мне, что в танковых войсках добился даже большего, чем в десанте. Две недели тяжелейших боев. Спасение товарищей под нгепрекращающимся огнем. Собственное ранение – уже по ту сторону Суэца, в районе Дженифы, буквально за два дня до прекращения огня. А потом еще Первая Ливанская – в самых горячих точках...

Итак, решено: он будет танкистом. Три месяца офицерских курсов, еще три месяца учений. На торжественную церемонию присвоения танкистам офицерских званий собирается прибыть сама Голда Меир. И вдруг, буквально за неделю до получения званий, парней неожиданно перебрасывают самолетом в Синай. Начав войну стрелком, Ярон закончит ее командиром. После огромных потерь каждый уцелевший офицер на счету - пусть даже не успевший получить звание.

Так что же рассказать про начало той войны – его первой войны, но, как время покажет, не последней. В первые часы свежеиспеченные офицеры, не успевшие получить званий, даже не очень понимают, что происходит. Им кажется, все закончился в течение нескольких часов: очередной локальный инцидент. Поначалу они даже стараются двигаться по обочине, чтобы не повредить дорожное покрытие гесеницами танков. Парни еще не знают, что скоро им будет не до этого. Не до дорог...

У Ярона вот уже сорок лет хранится снимок - самый первый из того времени. Фотографировались с ребятами утром 6 октября, еще до того, как поднялись на танки. Думали, едут на операцию. Договорились встретиться после ее окончания в ресторане - отметить первое боевое крещение. На снимке – четверо парней. Уцелели только двое. Да и те вернулись с войны уже другими.

…Первые дни Войны Судного Дня были самыми тяжелыми. Египтяне удивили израильтян «сагерами» (противотанковыми ракетами), насквозь прошивающими броню, которыми они вооружили своих пехотинцев. На третий день войны Ярону и самому удалось едва уцелеть: успел нагнуться, и «сагер» пролетел в нескольких сантиметрах от головы. Танкист срезал кусок веревочного хвоста, с помощью которого египтянин управлял едва не убившей его ракетой, повесил его на шею вместо амулета и прошел с ним всю Войну Судного Дня, а потом и Первую Ливанскую.

Спускаясь к Суэцу, они миновали «останки» бригады, вступившей в бой накануне. Танки, подбитые или столкнувшиеся друг с другом в жуткой неразберихе, обугленные тела... страшная картина. Со стороны «китайской фермы» доносились звуки боя, но никто толком не знал о том, что там происходит. Утром танкисты вступили в бой. Их потери были огромными, но у египтян - еще больше. Один только танк Ярона вывел из строя двадцать пять египетских.

...Забегая вперед скажу, что едва Ярон выпишется из больницы после ранения - еще со свежими ранами и рубцами - он вернется в часть и поедет в Синай. Проезжая знакомой дорогой, свернет к песчаным дюнам, остановится у одного из двадцати пяти подбитых его экипажем египетских танков и сфотографируется рядом с ним на память. А теперь снова вернемся к первым дням Войны на юге.

Итак, они продвигались к Суэцу под грохот взрывов, все еще уверенные в том, что операция закончится очень быстро, но когда оказались на месте, увидели, что танковая бригада, удерживавшая северную часть Суэца, практически уничтожена: от тридцати трех танков осталось от силы два. Но и от бригады Ярона после тяжелых боев уцелело не больше четверти машин: одни подорвались на минах, другие пострадали от прямого попадания, третьи застряли в болотах. От египетских укреплений их отделяло километра три, откуда те непрерывно вели огонь. На глазах Ярона снаряд угодил в «командирский» танк, где были четыре офицера. Все они погибли - буквально в двадцати метрах от танка с экипажем Трона. Еще день войны, еще убитые... И груды искореженного железа. На второй день боев Ярон увидел в трехстах метрах от своего танка другой, который стоял неподвижно. Он получил повреждения, но слышно было, что мотор работает. В это время по рации все время шли сообщения от товарищей, чьи танки были подбиты. Они оказались в ловушке: территория открытая, все время под обстрелом, укрыться негде и уйти нельзя. Ярон  вызвался перейти на этот танк и собрать уцелевших танкистов, в то время как его экипаж продолжит движение. Забравшись внутрь, он наткнулся на тела трех танкистов в лужах крови. Тело четвертого члена экипажа лежало рядом с танком на песке. Двоих из погибших Ярон хорошо знал. Танк был поврежден, но ходовая часть не пострадала. И вот уже Ярон кружит среди среди искореженной техники под непрерывным огнем египтян, безо всякого прикрытия, и парни из подбитых машин прыгают прямо на броню его танка... Он вывез их в безопасное место и там же с их помощью выгрузил тела погибших членов экипажа. Именно за эту операцию по спасению под шквальным огнем уцелевших танкистов Ярон Матт будет удостоен высокой воинской награды.

…Высадив парней, Ярон сказал им, что возвращается назад, к Суэцу, и если кто-то из них готов пойти с ним, не дожидаясь распоряжений других командиров - то они могут снова подняться на танк. Вызвались двое солдат-новобранцев. Как офицеру, Ярону пришлось взять на себя командование танком. В этом составе экипаж участвовал в самых тяжелых боях по обе стороны Суцкого канала. 20 октября, в районе Дженифы Ярона ранило: он поднялся наверх, чтобы оценить обстановку, а в это время в нескольких метрах от танка разорвался сняряд. Раненого командира вытащили из танка, эвакуировали в Израиль геликоптером, а его место занял другой танкист. Через два дня – Ярон в это время был еще в больнице - его танк подбили,  одни члены экипажа погибли, другие получили тяжелые ранения. Один из выживших впоследствии стал профессором.

...В ту войну Ярон сделал много снимков благодаря фотокамере, обнаруженной в одном из поврежденных танков. Позже он узнает, что экипаж его цел – просто перешел на другой танк. Техника на войне порой выживала лучше людей. «Раненые» танки с наступлением ночи ремонтировали, заправляли топливом, загружали снарядами. Наутро место убитых танкистов занимали их товарищи и танки снова шли в бой.

Ну а что же с камерой? Уцелев однажды в поврежденном танке, она все же будет разбита при прямом попадании в танк, которым за два дня до этого еще командовал Ярон. Но – не чудо ли? - катушка с пленкой при этом не пострадает. После войны пленку проявят и окажется, что многих танкистов, снятых Яроном в передышках между боями, уже нет в живых. Это были их последние снимки... Спустя сорок лет после описываемых событий Ярон скажет мне: «Лучшее, чему может научить война – это избегать последующих войн и делать все возможное, чтобы их не было».

...Этот вопрос: есть ли место страху на войне, и особенно – в первом бою? – я задавала отцу Ярона, Дани Матту, незадолго до его смерти. Спросила о том же и сына.

- Первый бой... А я сразу даже и не понял, что нахожусь в настоящем бою, и это уже не учения. Все произошло слишком быстро. По поводу страха... Его приходится преодолевать. И это тоже происходит очень быстро. Но то, что ты видишь во время боя, уже на забудешь. Моя дочь говорит, что я травмирован войной. Думаю, она права... На второй своей войне (Первой Ливанской) я был уже осторожнее. Может, потому что уже был женат, и отвечал не только за себя, но и за семью. Но вот ведь какая штука: это все равно ничего не меняет, и ты делаешь ровно то же, что и всегда - по максимуму, помня о товарищах, которые рядом; о том, насколько они зависят от тебя, а ты от них; о том, что мы все должны вернуться. Такие связи – они навсегда. Не случайно мои самые лучшие товарищи – все оттуда, с войны.

...В книге об истории танковой бригады Ярона мемориальные страницы занимают едва ли треть. Фотографии погибших танкистов. Даты рождения – 1953. Даты смерти – 1973. Этим парням было отмерено всего двадцать лет и навсегда остаться в юности. В памяти своих товарищей они продолжают жить уже сорок лет...


Цвет надежды и цвет беды


К скудной черно-красной палитре войны Реувен добавил еще одну краску – голубую. Цвет глаз Офера. У этого парня были самые красивые глаза во всей роте. Голубое среди сплошной черноты – такое не забудешь. После гибели Офера он понял: голубой - не только цвет надежды.
 
Даже спустя годы десантник и участник нескольких войн, начиная с Шестидневной, израильский скульптор Реувен Гафни не сможет отделаться от ощущения, будто он проходил тогда в Синае между каплями дождя, только дождь был свинцовым. Его товарищи гибли в полуметре от него, пули свистели над головой, а он всякий раз выходил из боя без единой царапины.

...Перед штурмом Суэца ребята из его роты писали короткие записки своим близким и совали их Реувену в карман рубашки, будучи уверенные в том, что в отличие от них, он наверняка уцелеет. Правда, в том бою за Суэц судьба хранила и их: рота входила в город уже после танков. Те, что не погибли позже, в Первую Ливанскую, встречаются много лет, вспоминая своих товарищей, которых уже нет. Из их десантной роты уцелели немногие.

Война щадила Реувена, словно зная о том, что этому парню предстоит запечатлеть ее образы, которые станут своего рода посланием для других. Изрешеченная сотнями пуль металлическая бочка просвечивала как кружево: он вывез ее с собой из Ливана, куда входил не один раз. Мог ли Реувен тогда представить, что спустя пятнадцать его военный трофей целый год простоит в центре Тель-Авива. Однажды он поехал по делам в город и решил навестить свою "бочку»: внутри ржавого «кружева» он поместил символ мира - белую керамическую голубку. Скульптура стояла на месте, но из-за того, что рядом все время горели свечи, голубка начала покрываться копотью и ее вытащили наружу, прикрепив вверху конструкции и просунув в клюв фигурки веточку оливы. Реувен протянул руку, чтобы проверить надежность крепления, и в тот же момент на него налетели несколько парней и девушек, которые, как выяснилось, охраняли «бочку».  Скульптор понял, что его работа  теперь живет своей отдельной жизнью и у нее другие хозяева. Это было довольно сильное ощущение...

…В армию Ярон уходил из киббуца Доврат. У всех киббуцников тогда было одно желание: служить в боевых войсках. Он попал в спецназ, как и мечтал, и первых убитых увидел в боях за Иерусалим.

Спустя шесть лет был Синай и кровопролитные бои по обе стороны Суэцкого канала. Реувен вернулся в киббуц спустя пять месяцев, зимой, покинув Синай с последним транспортом.

 В 40 лет он захотел стать скульптором. Друзья-киббуцники посмеивались над Реувеном: не поздно ли тебе учиться? Но бывший десантник не привык отступать. Освоив множество техник, Реувен, наконец, сумел освободить свою память от теснящихся в ней образов войны. В результате получилась выставка из 72 двух скульптур - история израильского мальчишки, который вырос и пошел воевать, чтобы защитить свою страну. Он еще не забыл детскую жеребьевку «ножницы, камень и бумага», только теперь от нее зависела уже судьба солдат: кому идти первым, а кому прикрывать, кому возвращаться, а кому погибать. Одна из фигур, помещенная между двумя зеркалами, создавала иллюзию солдатского строя, уходящего в бесконечность. У каждого мальчика, живущего в стране, никогда не знавшей покоя, всегда бывает первая, или последняя война.

Начальник генерального штаба Амнон Липкин-Шахак, заменивший в боях за Иерусалим его первого ротного командира, убитого в метре от Реувена, после посещения выставки своего бывшего солдата скажет: «Мы все травмированы войной, но Гафни, наверное, больше, чем другие...». На протяжении трех лет выставка будет находиться в мемориале славы Гиват ха-Тахмошет, увековечившем память погибших в боях за освобождение Иерусалима солдат, после чего переедет в Латрун. Скульптуры Гафни увидят многие участники израильских войн, и в том числе – отец его первого ротного командира Эхуда Шани, погибшего на глазах Реувена. Эта случайная встреча станет для обоих настоящим потрясением.

Тот, кто не воевал, не участвовал в операциях в Газе, никогда не поймет, насколько важен мир. Реувен прошел через все это, и когда надевал форму цвета хаки, понимал, что люди, не имеющие отношения к войне, тоже платят за нее тяжелую цену. У каждого человека есть семья, родные люди и дом: никто не хочет увидеть свое жилище разрушенным, а своих близких убитыми. Поэтому тема войны в его скульптурах всегда переплетена с темой надеждой на мир, на лучшие времена. Войну Судного Дня, которую он прошел с первого и до последнего дня, по его мнению, выиграли солдаты и младшие командиры. Реувен  уверен: настоящего мира Израиль достигнет не усилиями политиков и дипломатов, а усилиями простых людей, которые к нему стремятся всегда, даже находясь находясь по разные стороны границ. Это - встречное движение, и результат обязательно будет.

...После выставки, посвященной боевым товарищам, Гафни потихоньку освобождался от груза тяжелых воспоминаний о войне, открыв для себя, кроме цвета хаки, другие цвета, и украсив площади более сорока городов. Его скульптуры можно увидеть в Нетании, Нес-Ционе, Ариэле, Кирьят-Моцкине, Петах-Тикве... Лишь один тяжелый день войны навсегда отпечатался в его памяти, когда ему пришлось добавить голубой цвет в черно-красную палитру войны. Среди раненых товарищей, которых он вместе с другими поднимал в вертолет, чтобы вывезти с поля боя, был парень в обугленной форме и совершенно черный – видимо, горел. Похоже, уже не жилец. Его не могли опознать и все время спрашивали: «Кто ты? Назови себя». Парень пытался произнести свое имя, но ничего нельзя было понять. И вдруг, перед тем, как уйти в небытие, он на секунду открыл глаза, и его сразу его узнали. У Офера были самые красивые глаза во всей роте, и они не пострадали от огня. Голубые глаза на совершенно черном выженном лице. У Реувен эта картина до сих пор перед глазами...


Солдат пустыни


Человек профессии сугубо военной на самом деле войны не любил, утверждая, что победителей в ней не бывает. Впервые я увидела друзского полковника Хамзи Арайди в пустыне Арава, на месте гибели спецназовца Ротема Шани, куда в этот день в девятый раз съехались близкие и однополчане Ротема, чтобы почтить его память.

Последний разговор

Хамзи, специалист по выживанию на войне и в любых экстремальных ситуациях - учитель Ротема, создавшего позднее в ЦАХАЛе уникальное спасательное подразделение. Трагическая гибель ученика Хамзи, способного уцелеть в самых немыслимых ситуациях, была совершенно неожиданной и нелепой: Ротем пересекал ночью на мотоцикле пустыню, которую знал, как свои пять пальцев. По обыкновению, без каски...

…Хамзи увидел Ротема впервые, когда служил на границе с Египтом, а тот только призвался в «Гивати». Едва полковник увидел Ротема, сразу сказал его командиру, с которым был дружен:  «Этот парень останется со мной». У Хамзи был особый дар: он  чувствовал людей и понимал, на что они способны. Когда он сказал Ротему: «Ты в свое отделение не вернешься, останешься со мной на границе», тот не поверил и только улыбнулся, зная, как непросто перевести солдата из одной части в другую.

Хамзи вырастил Ротема, который постоянно находился при полковнике, был его правой рукой, учился «читать» пустыню по следам и определять, кто по ней прошел. Специалист по выживанию с самого начала знал, что Ротем будет хорошим учеником: он продвигался очень быстро, стал лучшим из лучших и получил звание майора без офицерских курсов, что случается крайне редко.

В 1992-м полковник Арайди ушел в отставку, отслужив в армии 28 лет, а Ротем продолжал служить, и всякий раз, когда он бывал на севере, звонил  своему учителю еще с дороги и неизменно произносил одну и ту же фразу: «Хамзи, ставь кофе». В любую погоду, даже если на севере бушевал ураган.

Однажды все с самого начала пошло не так. Ротем позвонил и спросил: «Хамзи, как дела?»  Тот привычно ответил: «Кофе на огне. Жду» и вдруг услышал: «Хамзи, я звоню из дома. Я у себя, на юге». Через два дня, когда полковнику Арайди сообщили, что Ротем погиб, он вспомнил его последний звонок, и его как молнией ударило: «А ведь Ротем звонил, чтобы проститься!» Звонок был очень странный. Как будто это не Ротем говорил, а его душа. Он ведь, как и Хамзи, был человек не слова, дела, и совершенно не в его характере было звонить просто так и вести пустые разговоры в духе «как дела?» и «что слышно?». Последний звонок Ротема на самом деле означал: «Прощай». Он, наверняка, что-то предчувствовал...

После его смерти Хамзи написал о своем лучшем ученике нем несколько строк, но не в прошлом – полковнику было тяжело писать о нем в прошлом - а так,  будто тот жив. Уроженец друзской деревни Хамзи Арайди верил в переселение душ, и писал, обращаясь к мальчику, в котором теперь живет душа Ротема.

Война не по правилам

Полковник Арайди принимал участие в трех больших войнах, начиная с Шестидневной. Конец Войны Судного Дня он провел в песках Синая, обезвреживая засевших там египетских спецназовцев. При этом умудрился не сделать ни одного выстрела, не потерять ни одного солдата и не застрелить ни одного пленного. Предпочел оружию громкоговоритель. Группы египтских коммандос общей численностью в семь сотен человек были обезврежены силами четырнадцати израильских спецназовцев под его командованием.

В этой операции был всего один погибший – египетский офицер, не желавший сдаваться в плен, который выпустил себе пулю в лоб. Группы обессиленных египтян засели в лощине, запасы воды у них кончились. Хамзи обращался к ним по-арабски через громкоговоритель, убеждая, что сдаться в плен означает для них спасение – без воды они в пустыне не выживут. В составе первой группы, которую пленили израильтяне, находился египетский офицер по имени Имад. Хамзи заговорил с ним по-арабски, угостил сигаретой и кофе. Тот проникся к нему доверием и сказал, что одну из групп, за которой продолжается охота, возглавляет его друг Абед, и он боится за него: «Характер у него такой, что может оказать сопротивление. Обещай мне, что вы оставите его в живых. Абед мне как брат». Хамзи ответил: «Послушай, Имад, это война. И я не могу подвергать из-за него опасности моих солдат. Если твой друг начнет стрелять – мы ответим. Единственное, что я могу тебе сказать: я постараюсь взять его в плен живым».

Им тогда действительно удалось захватить Абеда живым. Хамзи увидел перед собой высоченного мужчину с длинной бородой в чине капитана. С ним был его заместитель Саид. Пока саперы обезвреживали лощину, решили сделать привал.
Хамзи положил рядом свой автомат, вытащил флягу с водой и сигареты, протянув их египетским офицерам, и вдруг обнаружил, что они остались втроем, в то время, как его спецназовцы уже довольно далеко – у вертолетов. Пленные тоже это заметили. Абед бросил красноречивый взгляд на автомат израильтянина, после чего посмотрел в глаза Саиду. Хамзи напрягся, но волнения не выдал и спокойно спросил по-арабски: «Абед, что-то не так?» Тот отвел глаза и сказал: «Твоя вера – она не отсюда...». – «Но она уместна?» - спросил Хамзи. – «Если ты положил оружие на землю, понимая, что мы можем тебя убить, то, да, уместна». И тут Хамзи произнес: «Имад просил передать тебе привет». Абед схватил его за руку: «Он жив?» - «Жив, успокойся. Когда встретишься с ним в тюрьме в Тель-Авиве, спроси, сдержал я свое слово, или нет». – «О чем ты говоришь?» - «Он тебе все расскажет».

Больше Хамзи никогда не видел этих офицеров, но через четыре года после окончания войны неожиданно получил привет от Имада, когда поехал в составе израильской делегации заключать мир с Египтом. К нему подошел незнакомый египетский офицер и спросил: «Это ты Хамзи?» - «Да». – «Тебе привет от Имада, он был моим командиром и рассказывал о том, как вы встретились на войне. Он теперь в таком же звании, как и ты – полковник».

Впоследствии, вспоминая свой поступок, Хамзи считает его безумным. Но такая у него тогда была, да и осталась вера в людей. Он отнесся к пленным с уважением: дал им воду, угостил сигаретой... Ему казалось, что они должны это оценить.
Во время той операции в Синае был еще один интересный эпизод. Когда десантники высадились из вертолетов в лощине, молодые парни были на взводе и рвались в бой, но Хамзи остудил их пыл, предложив сначала выпить кофе. Один резервист постарше, по профессии ученый, наблюдавший за этой картиной, позже сказал Хамзи: «Ты своих солдат с ума сводишь». На что тот ему ответил: «Доктор Коэн, но иначе было нельзя. Ты видел, что они рвались в бой с пеной на губах и могли натворить бед. Пока мы пили кофе, все пришли в себя, и мы спокойно сделали свою работу без единого выстрела. И сами уцелели и пленных пощадили».

Среди пленных египтян оказался летчик, который кому-то проговорился, что у него в этот день должна была состояться свадьба. Когда Хамзи узнал об этом, он собрал своих ребят, приготовили кофе, вытащили печенье и устроили пленному символический праздник, пожелав, чтобы невеста дождалась, пока он вернется домой, и они смогут сыграть настоящую свадьбу.

Конечно, Хамзи приходилось стрелять на войне, но он всегда считал, что лучшее оружие – это громкоговоритель.

Во время службы в армии полковник Арайди предпочитал носить военную форму без знаков различия, и в связи с этим не раз попадал в забавные ситуации. Однажды ему пришлось ловить попутку, чтобы добраться до своей части. Шофер-новобранец оказался очень разговорчивым и болтал всю дорогу. Пока не договорился до того, что, якобы, он – правая рука очень крутого «рембо» из своей части – самого полковника Арайди и тот берет его с собой на самые опасные операции – больше никому доверить не может. В ту же минуту Хамзи приказал остановить машину и вышел на пустынной дороге со словами: «Не люблю врунов».

В другой раз ему самому пришлось подобрать на дороге новобранца, который задавал ему в пути слишком много вопросов. Пришлось пойти на уловку. «Я мало что знаю, потому что служу в части водителем». Каково же было удивление полковника, когда спустя несколько дней этого самого новобранца назначили его персональным водителем!...

…Хамзи Арайди – выходец из бедной крестьянской семьи. Родился в деревне Мугар на севере страны, где его предки живут уже шесть столетий. Закончил восемь классов. В 1963-м призвался в армию и остался в ней на долгие 28 лет, дослужившись до звания полковника. Написал сценарий фильма, издал несколько книг.

Когда ему было 18 лет и у него не было ничего, Хамзи решил взять на себя ответственность за свою судьбу и выйти из предначертанного ему круга. Много лет спустя, когда у Хамзи было все, и он находился на пике армейской карьеры, неожиданно для всех полковник пришел к заместителю министра обороны Матану Вильнаи и сказал, что уходит в отставку. Тот подумал, что Хамзи шутит: «Не многие в армии добились того, чего добился ты, армия нуждается в таких командирах». Но полковник был непреклонен в своем решении. Он считал, что уходить нужно вовремя, когда достиг своей вершины. Впрочем, в армии знают, что если случится война и понадобится его опыт, Хамзи Арайди без промедления окажется на передовой.

Его бесполезно спрашивать о датах, у Хамзи другое отношение ко времени – не такое, как у большинства людей. Он слышит о Войне Судного Дня, и ему кажется, что это было вчера. Он видел сорокалетних «стариков» и 70-летних людей, которые жили так, словно им еще нет и 30, и все у них еще впереди. Он никогда не ходит с часами на руке – когда полковнику надо знать, который час, он это просто чувствует…

Время и вечность

Выйдя в отставку, полковник Арайди купил на севере участок земли и превратил его в прекрасный уголок под названием «Швиль ха-гива» (тропинка на холме), украсив его скалами и восстановив старый византийский колодец, которому полторы тысячи лет. Когда его спрашивают: «Ты хозяин этого места? Это твой колодец?», он неизменно отвечает: «Как может принадлежать мне колодец, который старше меня на сотни лет? Пока я здесь, я ему принадлежу, оберегаю его и высаживаю вокруг деревья».

По его мнению, то, кто говорит: «Этот участок берега мой, это дерево мое», не сознает того, что природа не может принадлежать человеку. Он всего лишь гость, который приходит на слишком короткий срок и на самом деле ему на земле ничего не принадлежит. Хамзи спрашивает парня, собирающегося  спилить старую оливу: «Какое у тебя на это право, когда тебе всего 20 лет, а ей уже 800!»

- Человеческая жизнь коротка. В 80 лет человек уже видит ее конец. «Ад меа эсрим!» - это всего лишь слова... Мы не видели никого из тех, кто жил за 200 лет до нас, и те, что будут жить через 200 лет, уже не увидят никого из нас. Люди, как листья – расцветают и опадают. И надо радоваться тому, что ты пока еще есть, что ты цветешь, - размышляет он.

Искусство выживания

...Мы идем по пустыне, и полковник Арайди учит выживать в ней. Оказывается, даже если у тебя кончилась вода, и поблизости нет источника, а путь еще далек, можно добыть воду из растений, обвязав ветки полиэтиленовым мешком и наклонив их с помощью груза. К утру в мешке соберется не менее полулитра воды.

- Пустыня – это суровый отец, который воспитывает, - говорит он мне. - Север, где много зелени, киббуцев, мошавов, воды – совсем другой. Там все, что человеку нужно - на расстоянии протянутой руки. В пустыне нет почти ничего. Тишина и пески. И если ты забыл воду – умрешь. Пошел неизвестной тропой и заблудился – никто тебя не выведет. Суровость пустыни учит тебя быть настоящим до конца. Я водил в пустыню разных людей. Но даже те, кто чувствовали себя в течение дня героями и хорохорились, с наступлением темноты затихали и спрашивали меня, как испуганные дети: «Разве не опасно спать на земле? Ведь в пустыне водятся скорпионы и змеи». Я объяснял, где нужно выбирать место для ночлега и как себя вести в ночной пустыне, а утром они уже смотрели на меня уже совсем другими глазами, потому что я, в отличие от них, пустыню знал и был способен выжить в ней даже в одиночку. Я не ботаник, но знаю, из каких растений можно приготовить суп и заварить чай, а к каким прикасаться нельзя. Когда ты знаешь суровость пустыни, и знаешь, как найти в ней источники воды и неприметные тропинки, она становится другом, который помогает выжить.

Природа гораздо сильнее нас и ведет себя как хочет, - продолжает он. - Куда нам против нее со всеми нашими технологиями! Вот пробудился всего один вулкан, и самолеты уже не летают, все остановилось... Люди слишком маленькие по сравнению с землей, солнцем и звездами. Я люблю бывать в пустыне, потому что после этого на все начинаешь смотреть другими глазами. Самое важное – быть искренним. Настоящим. Таким, как природа. Потому что нет ничего естественнее природы. И ты должен принимать ее правила. Если ты ничего не понимаешь в наводнениях и отправляешься зимой в пустыню, у тебя могут быть проблемы.

...Полковник Арайди постоянно занимается поиском пропавших людей и делает это добровольно уже на протяжении многих лет. Ему удалось найти очень многих.

...Прекрасно ориентирующийся в условиях пустыни, полковник Арайди иногда совершенно теряется в городе, который живет совсем по другим законам, из-за чего не раз попадал в рискованные ситуации. Иной раз выручало чувство юмора. Например, перед девушкой из военного патруля, задержавшей его за неправильную парковку, он прикинулся бедуином, живущим в пустыне, и разыграл целую сцену: «Я верблюда привязываю в любом месте пустыни. Почему не могу поставить в любом месте машину?» Поначалу девушка даже растерялась и не могла понять: перед ней – военный джип, человек в военной форме, правда, без знаков различия. При этом несет какую-то чушь на ужасном ломаном иврите. И только заглянув в его документы, она все поняла, но оценила чувство юмора полковника и ограничилась предупреждением, не стала наказывать.

Своя дорога

Полковник Арайди пишет книги: пять уже изданы, сейчас он работает над шестой. Манера его письма очень афористична – в основном он пишет о природе или приводит истории, услышанные им от друзских старейшин, которые, по его мнению, исполнены мудрости.

- У каждого человека своя дорога, - говорит он мне. - Иногда наши дороги пересекаются, и мы должны уважать не только свой выбор, но и выбор других. Когда люди уважают друг друга – все сразу становится на места. В каждом человек есть и хорошее, и плохое. Важно – понимать другого и уметь уступать. Это отнюдь не проявление слабости, как считают многие, а, наоборот, внутренней силы.

Есть вещи, которые не зависят от нашего выбора. Ты можешь выбрать себе друзей, или профессию, но не родителей и не семью, в которой родился, и даже не внешность. Я друз, ты – россиянка: это то, что мы получили изначально и должны принимать. Иногда я вижу, как человек кичится богатым наследством или своей красивой внешностью и думаю: «Как можно гордиться тем, что ты получил в дар, для чего ты тяжело не работал? Гордиться можно тем, чего добился сам. Потому что это был твой собственный выбор, никто за тебя ничего не решал...»

Я не раз убеждался, - продолжает он, - что если во что-то веришь, обязательно этого добиваешься. И лучше заниматься тем, что на самом деле любишь. Многие далеко не сразу понимают, в чем их призвание, но зато, когда это происходит, они сразу становятся настоящими. Сделав доброе дело, не нужно говорить об этом самому – пусть другие скажут.

Я человек поступка и считаю, что нужно очень ответственно относиться к своим словам. Когда ты говоришь кому-то: «Я тебя люблю» - это звучит странно. Можно ли вместить огромное чувство в какие-то три слова? Надо поменьше говорить, не превращать то, что ты чувствуешь, в нечто несоизмеримо маленькое. С другой стороны, когда ты говоришь новичку, как он должен вести себя в пустыне, ты спасаешь ему жизнь. Слова могут спасти и могут обесценить что-то очень значимое. Но важен еще и опыт. Важно чувствовать окружающий мир и понимать его. Впрочем, собственный опыт не всегда помогает: не обязательно прыгать в опасную яму, в которую до тебя уже прыгали другие, и не всем из них удалось выбраться наружу. Чтобы узнать, что такое наркотики, их не обязательно нужно пробовать. Вокруг немало семей, которым наркотики уже принесли несчастье. Посмотри на них...И о здоровье мы начинаем заботиться только, когда заболеваем. Но стоит посмотреть на инвалидную коляску, чтобы понять – ведь можно заранее позаботиться о том, чтобы обойтись без нее...Иногда в нашей жизни происходят события, напоминающие камнепад. Вчера ты был богат – сегодня все потерял. Вчера был счастлив и любим – сегодня одинок. И вдруг стоишь среди руин, глядя на груду камней. Это неправильно. Никогда нельзя останавливаться, надо двигаться дальше и искать свою новую дорогу.

Главная граница

Полковник Арайди, охранявший израильскую границу на протяжении двух десятков лет, признает одну границу – между сушей и водой.

- У нас не так много времени, человеческая жизнь слишком коротка, а мы постоянно отгораживаемся друг от друга, возводим границы тут и там, - говорит он мне. - Я признаю одну границу: между сушей и водой. Это очень ясная граница, и она всегда была, есть и будет. Там где суша, растут деревья и стоят горы. Там где вода – есть только вода. Мы всего лишь маленькие люди, и что значат возводимые нами границы с с точки зрения истории и времени? Если спуститься с Хермона и поехать в Эйлат, будут меняться не только пейзажи, но и люди. Люди по темпераменту похожи на место, где они живут. И каждое поселение выглядит как отдельная страна. Мне важно, что происходит у нас в Израиле. Я друз, и для меня Израиль – источник, из которого я пью. И пока я тут живу, я должен охранять этот источник и следить за тем, чтобы в нем была чистая вода. Потому что вода – это жизнь. Но так же хранят свои источники и мои сородичи-друзы, живущие в Ливане, или Иордании. И я отношусь к этому с уважением.

На войне победителей нет

Он не любит войн, хотя и много воевал.

- Когда я был командиром и должен был вести солдата в бой, всегда говорил ему: «Я смотрю на тебя и вижу целую шеренгу, которая стоит за тобой – твою мать, отца, сестер и братьев. Делай только то, что я тебе скажу, чтобы вернуться к ним живым».

Даже на войне, когда в тебя стреляют, ты должен оставаться человеком и не испытывать в душе ненависти, - добавляет он. - Кто не был голодным, не поймет, что такое хлеб. Кто не умирал от жажды, не поймет, что такое вода. Кто не был на войне, не видел раненых, убитых, инвалидов, семьи погибших, не поймет, как важен мир. Каждая мать, потерявшая сына на войне – мать. Любое слово против ее горя – ничто. Оно уже ничего не изменит в их жизни. Я бы не хотел, чтобы наши внуки прошли то, что довелось пройти нам и готов отдать ради этого все, что у меня есть. Я готов быть подопытным кроликом, только чтобы наши дети и внуки – не только в Израиле, но и вообще на всей земле, выжили. Чтобы они жили по-другому. Не так, как мы. И признавали одну границу – между сушей и водой. Я не думаю, что среди нас, людей в форме цвета хаки, есть такие, кто на самом деле жаждут войны. Никто этого не хочет. Что плохого в том, если нас будут разделять не стены и рвы, а поля, заросшие цветами, когда между вчерашними врагами расцветет торговля и установится культурный обмен. Обрати внимание, насколько разные люди легко находят общий язык в еде, любят пробовать национальные блюда друг друга. Почему мы не можем найти общего языка и в других вещах, во всем?

Если бы меня спросили, что бы я хотел выучить раньше – язык другого народа, или его традиции, я бы предпочел второе. Потому что языковые ошибки мы прощаем друг другу легче, чем незнание обычаев. Когда ты видишь в Синае бедуинский шатер, тебе кажется, что он открыт со всех сторон. Ты и представления не имеешь о том, что гостю можно заходить только через мужскую половину, и если ты правилом пренебрег, бедуины воспримут это так, словно ты вломился к ним через окно...Нам надо научиться понимать и слышать друг друга, даже если для этого потребуется много лет.



О тех, чьими именами могли быть названы улицы


Незнаменитые герои знаменитых войн были всегда. Далеко не всем из них посчастливилось войти в историю. Их именами не названы улицы израильских городов, из не найдешь на страницах школьных учебников…

Начнем с события, предшествовавшего Войне за Независимость, которое получило впоследствии название «ночь мостов». В ночь на 17 июля 1946-го года участникам еврейского сопротивления удалось взорвать на территории подмандатной Палестинцы несколько мостов, главным из которых был мост Алленби через реку Иордан. Об этом событии написано немало, и имена людей, которые стояли за этой акцией, хорошо известны: Хаим Бар-Лев (непосредственный командир операции), Узи Наркис (командовавший группой атакующих). В операции принимали участие пять офицеров, которые не делились информацией с рядовыми бойцами из соображений безопасности. Забегая вперед, скажу, что все пятеро "провались" во время проведения самой акции, что не помешало им впоследствии сделать неплохую карьеру: один возглавил Генштаб, а двое дослужились до генералов.

Всего в операции участвовали 35 бойцов, поделенных на восемь боевых групп, и в том числе - группы подрывников, одной из которых командовал сержант Арье Теппер. Его имя никому теперь неизвестно, однако только благодаря этому человеку и его помощнику Гершону Давенбойму операция по взрыву моста Алленби прошла успешно.

Дело в том, что с самого начала все пошло наперекосяк: часовой, стоявший на мосту, обнаружил группу. Хаим Бар-Лев, вместо того, чтобы затаиться и переждать, выстрелил в него, наделав шума. Началась пальба со всех сторон. Ситуация вышла из под-контроля. Участники сопротивления ринулись в укрытие. И только двое подрывников не растерялись и сохранили способность к действию: Арье Теппер и рядовой Гершон Довенбойм (Гершон Довенбойм погиб два года спустя, в 1948 году, Арье Тепперу была суждена долгая жизнь, он умер в 1996-м). Оба не знали плана операции на случай, если англичане, или иорданцы обнаружат группу и откроют огонь. И между ними состоялся такой диалог: Гершон: «Что будем делать, Теппер?» - «Взрывать мост!» - «Вдвоем?» - «А почему нет? Вперед!»

Подрывники начали перебегать под огнем с рюкзаками, заполненными взрывчаткой, распределяя груз между двух центральных опор моста. И тут вдруг выяснилось, что при планировании операции толщину опор определили неверно, и теперь им не хватало четырех метров, чтобы произвести взрыв. К тому же взрыватель замедленного действия находился у другого участника операции, засевшего в укрытии, когда открылась стрельба. У Теппера были считанные секунды для принятия решения, но он сообразил, что в такой ситуации лучше разобрать заряды и сложить их заново в центре моста. Вместе с Давенбоймом Теппер быстро перенес заряды, присоединив к ним бикфордов шнур длиной меньше метра, так что на отход у них была всего минута. Тепер поджег шнур спичкой, и оба опрометью ринулись с места – вскоре за их спиной раздался мощный взрыв.

При том, что Хаим Бар-Лев писал в своем отчете: «Все шло точно в соответствии с намеченным планом», а Игаль Алон, составляя бюллетень, распространяемый в частях ПАЛЬМАХа, отмечал «высокий уровень командования и координации между членами группы», на самом деле операция осуществилась только благодаря простому сержанту Арье Тепперу, не растерявшемуся,  в отличие от других, в сложной ситуации и вместе с Гершоном Давенбоймом взорвавшему мост. Однако его имя было незаслуженно забыто. Оно не упоминалось даже во время торжественной церемонии, проходившей в Израиле в связи с 60-летием «ночи мостов». Как видим, официальная история не всегда идентична истории реальной. При том, что о ПАЛМАХе написана масса книг, и в том числе – о «ночи мостов», однако, когда начинаешь снимать с этой истории о взрыве моста Алленби один слой за другим, неизбежно упираешься в непреложный факт: успех операции обеспечили Арье Теппер и его помощник Гершон Давенбойм, у которых украли славу другие.

В операции в Синае 1956-го года Иегуде Кен-Дрору выпала судьбоносная роль, решившая ее исход. Между тем он не был даже младшим командиром и служил простым водителем в батальоне, которым командовал Аарон Давиди. Когда израильские парашютисты застряли в ущелье Митла, расположенном в 30 километрах к востоку от Суэцкого канала, и несли тяжелые потери, он совершил поступок, который повлиял на исход этого боя. Проблема была в том, что египтяне успели укрепиться в Митле, заняв стратегические позиции, и простреливали проход по ущелью с двух сторон, а израильтянам никак не удавалось засечь их огневые точки. Все это затрудняло продвижение по ущелью прибывших на место пехотных подразделений батальона под командованием Ариэля Шарона.

Бой в ущелье Митла описан во многих книгах и школьных учебниках. Однако за известной всем строчкой «31 октября 1956 года в ходе очень тяжелого боя израильские парашютисты очистили от египтян ущелье Митла» скрывается малоизвестный факт. Прием «живая мишень» хорошо известен, он использовался и во время второй мировой войны. Вот и на этот раз решили найти добровольца, готового проехать по ущелью, вызвав на себя огонь противника и тем самым обнаружить его позиции. Этим добровольцем оказался водитель Иегуда Кен-Дрор.

Он сел в джип и повел его под шквальным огнем. Машина перевернулась и начала гореть. Однако за те короткие мгновения, которые водитель успел проехать по ущелью, израильтянам удалось засечь огневые точки египтян. Все думали, что Иегуда погиб. Его даже не искали – ни сразу, ни позже, когда забирали раненых. Умирающий водитель прополз несколько сот метров по направлению к своим и в конце концов оказался среди других тяжелораненых, спешно эвакуированных в больницу Тель ха-Шомер. Только по прибытии санитарного транспорта на место выяснилось, что доброволец, благодаря которому израильские части получили возможность беспрепятственно продвигаться к Суэцкому каналу, жив. Врачи упорно боролись за жизнь Иегуды Кен-Дрора, и когда им уже казалось, что произошло чудо и главная опасность позади, на следующий день он неожиданно умер.

***

Амос Нейман во время Шестидневной войны он был майором. В те дни небольшое иорданское военное подразделение захватило здание ООН в Армон ха-Нацив. Вроде бы, незначительное происшествие, не представлявшее для Израиля стратегической ценности: ведь территория находилась под контролем ООН, однако, сыгравшее в истории Шестидневной войны свою роль. Генерал Узи Наркис поспешил передать в генштаб ошибочную информацию о том, что иорданцы готовятся к атаке, после чего в этот район направили Иерусалимскую бригаду, призванную взять Армон ха-Нацив в кольцо. Однако приказа о начале атаки не было. Моше Даян предъявил наблюдателям ООН ультиматум с требованием удалить из здания иорданцев. Начались бестолковые переговоры: сроки ультиматума все отодвигались и отодвигались. Ситуация была абсурднейшей, ведь на самом деле Моше Даян не собирался вести военных действий в районе Армон ха-Нацив. Этот вопрос решил за него майор Амос Нейман, который отдал приказ об атаке на свой страх и риск, не получив на то никаких полномочий. В результате Армон ха-Нацив был очищен от иорданцев в течение считанных минут: отчасти легкость победы объяснялась тем, что противники, разграбившие накануне принадлежавший ООН склад с алкогольными напитками, были просто пьяны. Бойцы же Иерусалимской бригады продолжили наступление в сторону укреплений «Накник», расположенных уже на иорданской территории, откуда двинулись на Цур-Бахер и Рамат-Рахель. В дальнейшем это повлекло за собой целую цепь событий, благодаря чему была освобождена южная часть Иерусалима. И все это произошло вопреки плану - благодаря инициативе одного майора.

***

В ночь с 15 на 16 октября десантный взвод Хези Дахбаша первым принял на себя удар египтян в районе «китайской фермы», продержался в самом пекле восемнадцать часов и последним покинул место боя (очень драматичные 18 часов, если учесть, что половина отборнейшего десантного батальона вышла из строя в первые минуты боя – такого в истории ЦАХАЛа еще не было). Однако в течение более тридцати лет к десантникам, принимавшим непосредственное участие в боях за «китайскую ферму» относились так, словно их и не было. При этом небольшой участок пустыни под названием «китайская ферма» впоследствии стал неплохим плацдармом для блестящих военных и политических карьер в нашем государстве: офицеры, командовавшие осенью 1973-м на Южном фронте дивизиями, батальонами и полками, заняли ключевые посты в верхних эшелонах власти, стали премьер-министрами, министрами обороны, получили генеральские звания. Хези Дахбаш, в отличие от них, не удостоился ни высоких званий, ни наград. И даже не считается инвалидом ЦАХАЛа, хотя у него проблемы со слухом - после того, как будучи окруженным египтянами, он вызывал огонь на себя.

В течение десятилетий Хези Дахбаш выступает в воинских частях, рассказывая солдатам срочной службы о бое на «китайской ферме», и его история сильно отличаются от описанного в учебниках и от того, что они слышат в армии. Бывший десантник обнажает правду, которая и сегодня мешает многим, но они вынуждены с этим мириться, потому что Хези находился в эпицентре боя на «китайской ферме» и каждая его фраза – свидетельство не просто очевидца, но командира, участвовавшего в нем с первой и до последней минуты.

В числе самых блестящих летчиков Войны Судного Дня можно назвать Гиору Эпштейна-Эвена, сбившего семнадцать самолетов противника (однажды он умудрился в одиночку выиграть бой против шести египетских самолетов, сбив четыре из них, а два обратив в бегство) и Юваля Эфрата. Юваль Эфрат дважды, в нарушение существующих инструкций, совершил вылеты для того, чтобы вывезти наших десантников, обнаруженных противником во время секретной боевой операции. Благодаря его инициативе уцелел Шауль Мофаз (впоследствии - министр обороны), Амос Ярон (впоследствии – генеральный директор министерства обороны) и другие. Сам он был ранен и впоследствии летал уже только на вертолетах.

В рассказе  о малоизвестных героев нельзя не упомянуть и бедуина Абуль-Маджид эль-Мазаребе, который более известен под именем Амоса Яркони, дослужившегося в ЦАХАле до звания подполковника. Амос Яркони (будем называть его так) на протяжении многих лет возглавлял антитеррористическое спецподразделение «Шакед», пресекавшее подрывную деятельность на юге страны. Стоит упомянуть и резервиста Офера Хаклаи, уничтожившего во время Первой Ливанской войны в районе деревни Эйн-Зхальта сирийских коммандос с помощью винтовки с оптическим прицелом, благодаря чему была спасено около десятка израильтян, отрезанных от основных сил и попавших в засаду, а так же устранена помеха, препятствовавшая продвижению израильских войск на Бейрут. Не забыть так же сержанта Идо Анбаре, которого по праву можно считать «Эдисоном» операции в Энтеббе: именно он вспомнил о том, что здание аэропорта в Энтеббе возводила израильская строительная компания «Солель Боне» и предложил использовать сохранившийся в ее архиве план застройки. И еще о многих других малоизвестных людях, которые сыграли свою роль в истории нашего государства и незаслуженно забыты.

О легендарном Меире Хар-Ционе, названном впоследствии лучшим солдатом ХХ столетия; Авигдоре Кахалане, добившемся перелома в танковом сражении на Голанах в первые дни Войны Судного Дня; Ариэле Шароне, чье имя связано со многими блестящими израильскими битвами, Рафаэле Этайне и многих-многих других известно многим. Именами одних названы улицы наших городов, о других написаны книги и сняты фильмы. Но нужно отдать дань памяти и другим героям, которые незаслужено забыты. Как говорят, из песни слова не выкинешь. А из истории - тем более.


Дневник Авраама


Уцелев в израильских войнах, начиная с Шестидневной, и сотнях рискованных боевых операциях, бывший десантник Авраам Орни, о чьем бесстрашии в ЦАХАЛе ходили легенды, едва выжил, поскользнувшись на крыше своего строящегося дома и упав с шестиметровой высоты. Это случилось в 2008-м году. Длительная кома. Возвращение из небытия. Авраам восстанавливал память постепенно, с помощью дневника, где описывал события своей жизни, уместившейся на 29 страничках машинописного текста.

Детство Авраама

Самому младшему ребенку в семье (старшему брату Реувену было двадцать, когда родился Авраам) и всеобщему любимцу все сходило с рук – любые проделки. Он легко уговаривал отца дать ему плитку дефицитного - по талонам - шоколада, предназначенного для всей семьи. Не доносил до дома полным бидон молока, за которым его посылала мать, выплескивая часть содержимого на дорогу ради облегчения ноши. Школьные товарищи поражались его умению карабкаться на самую вершину дерева, прыгать с большой высоты и делать сальто. Девочка по имени Зазик, ставшая впоследствии его женой, влюбилась в красивого и улыбчивого мальчика с первого взгляда, едва он переступил порог их класса: им было тогда по шесть лет и они до сих пор вместе. Кстати, Зазик (Заава) была единственной женщиной, которой удалось побывать осенью 1973-го по ту сторону Суэца, где после перемирия еще долгое время оставались израильские войска. Чтобы доставить к себе жену, Авраам разработал целую операцию, договорившись со знакомыми летчиками, переодев Зазик в солдата и спрятав ее от бдительных пограничников между ящиками со снаряжением. И как назвать то, что он вытворял с самого начала своей армейской службы – нарушением дисциплины, изобретательностью или отчаянной смелостью?

 Украденный джип, бег в ботинках и Моше Даян

Незадолго до окончания курса десантников, солдаты получили задание – совершить бросок в район горы Кармель и, оставшись незамеченными, нанести на карту нужные объекты.
«Чтобы облегчить себе задачу, наша «пятерка» угнала маленький джип прямо от дома, где жил один из офицеров. Благодаря отцу я с детства знал на Кармель все дороги и тропинки и сразу сел за руль. Днем, чтобы не «засветиться» перед офицерами, мы прятали джип в зарослях и топали по горе пешком, а ночью спокойно разъезжали по ней и наносили на карту нужные объекты, - пишет Авраам в своем дневнике. – Когда бензин был на исходе, пришлось «позаимствовать» его с помощью трубки из бака припаркованной на стоянке машины. Выполнив задание намного раньше остальных, мы отлично выспались, надежно спрятали джип и спокойно спустились с другими десантниками вниз, предварительно опустив закатанные рукава рубашек, якобы, защищавшие нас от колючих зарослей, через которые приходилось «пробираться» днем и ночью.»

Между тем, офицеры подняли шум по поводу исчезнувшего джипа. Десантников выстроили в шеренгу и потребовали признаний. «Пятерка» хранила стойкое молчание. Лишь после того, как выяснилось, что накажут всю роту и никто не поедет на выходные домой, пришлось сознаться, указать место, где спрятан джип, и провести Шабат на базе. «Пятерку» наказали, но изобретательность Авраама, задумавшего это рискованную авантюру, и его отчаянная смелость, сметающая любые границы, не остались незамеченными.

«Вскоре командир решил послать меня от нашей дивизии на соревнования по бегу в честь Дня Независимости, в которых участвовал так же израильский чемпион по бегу, - пишет Авраам. –Мне сообщили об этом после ночных учений, которые проходили у нас в районе Рамат-Гана, и я тут же отправился пешком в район Нетании в чем был - в военной форме, а потом еще бежал вслед за чемпионом трехкилометровую дистанцию, гремя своими красными ботинками десантника. На финише мне удалось его даже обойти. Он спросил: «Слушай, а почему ты не надел, как другие, беговые туфли и спортивную форму?» Я ответил, что у меня просто не было на это времени, поскольку я пришел на соревнования пешком из Рамат-Гана сразу после ночных учений. Он потерял дар речи».

После Шестидневной Войны, когда израильские войска уже находились в Газе, бесстрашному офицеру-десантнику поручили сопровождать туда министра обороны Моше Даяна, который хотел встретиться с остающимися в Газе солдатами: Авраам отвечал за его безопасность. Предприятие было рискованное: в Газе еще отовсюду стреляли.

«Я показал Моше Даяну, как именно он должен садиться в «нагмаш» (бронетранспортер израильского образца – Ш.Ш), чтобы его не достала случайная пуля, - пишет в своем дневнике Авраам. – Встреча министра обороны с солдатами была недолгой, после чего я в целости и сохранности доставил его прямо к армейскому вертолету, специально присланному за ним».

Горящий автобус, осколок-ветеран и спасение командира

Десантников-резервистов из дивизии под командованием бывшего бойца 101-го спецподразделения Шимона Каганера (Качи) собрали утром, за несколько часов до известия о начале Войны Судного Дня, и поначалу держали на севере, опасаясь нападения со стороны Иордании. Когда же их решили перебросить в Синай, там уже шли тяжелые бои.

«Мы сели в автобусы и поехали на юг. Целая дивизия. Автобусы битком. Пришлось разместить снаряжение на крыше, - пишет Авраам, в ту пору уже занимавший в дивизии должность офицера по планированию операций. – Дорога на Синае обстреливалась, снаряды египтян падали справа и слева, и один из них угодил в наш автобус – к счастью, после того, как мы из него уже вышли. Автобус загорелся. Я вскарабкался на его крышу и быстро начал сбрасывать вниз все наше снаряжение, пока от приближающегося огня не успели рвануть гранаты. Снаряды продолжали ложиться рядом: один из наших офицеров получил тяжелое ранение и упал в нескольких метрах от меня. Я успел спрыгнуть с крыши, сбросив вниз последний тюк ровно за минуту до того, как автобус взорвался, быстро отскочил в сторону, взвалил на спину раненого и побежал в сторону медиков. В тот момент я даже не заметил, что меня тоже сильно посекло осколками, а один из них вошел в грудь. Врач, принимавший раненого, увидев мою окровавленную рубашку, осмотрел меня и сказал, что я тоже ранен, но не смертельно, и я помчался к своим солдатам. Этот осколок я ношу в груди уже сорок лет».

Командиры и боевые товарищи Авраама, в том числе Матан Вильнаи, упоминают в документальном фильме, посвященном ему, о невероятной интуиции и мгновенной реакции командира Орни на опасность, которая не раз уберегала от верной смерти его солдат. Ведя бронетранспортер, он мог неожиданно резко поменять направление и поехать в объезд, словно чувствуя, что дорога заминирована. А в одном из боев в районе Суэцкого канала Аврааму довелось спасти командира своей дивизии.

«Он стоял возле стены, я заметил, что в него целится египтянин и быстро толкнул командира дивизии на землю. Он даже сразу не понял, что произошло. Пуля просвистела у Качи над головой. Он до сих пор не забыл этого случая и когда несколько лет приехал навестить меня в больнице, где я лежал еще в коме, сказал моей дочери, что жив благодаря мне», - пишет Авраам.

 Угнанный грузовик и высокий гость

После заключения перемирия резервисты-десантники находились в районе Исмаилии еще долгие месяцы. Они заняли пустующую египетскую виллу, покинутую хозяевами с началом войны, где Авраам делил комнату с командиром своей дивизии. Именно в те дни он сумел организовать в обход пограничников прилет из Израиля своей жены. Зазик провела с мужем три дня, после чего Авраам отправил ее с теми же знакомыми летчиками назад, домой, где их маленькая дочь оставалась в это время с бабушкой. В семейном альбоме хранятся фотографии, сохранившие память об этом необычном вояже Зазик в Исмаилию.

Война Судного Дня началась в октябре, когда еще стояли по-летнему теплые дни. С наступлением зимы пришли холода. Легкая военная форма не спасала, а теплой одежды у резервистов не было. Никто не предполагал, что им придется задержаться по ту сторону Суэца на целых полгода. От своего старого друга Дани, офицера итендантской службы, Авраам случайно узнал, что грузовик с новыми теплыми куртками американского образца уже прибыл. Он попросил Дани обеспечить ими дивизию Качи, находившуюся в самой северной точке, где зимой особенно холодно. Тот пошел к своему командиру, передав ему просьбу Авраама, но получил отказ: приказа от высшего руководства о порядке распределения доставленных на Синай курток еще не поступало.

«И тогда я решил обеспечить нашу дивизию теплыми куртками сам и угнать грузовик, - пишет Авраам. – Ближе к ночи я пришел туда, где он стоял, увидел, что охранявшие его солдаты поставили сзади небольшое заграждение, а сами вместе с водителем расположились неподалеку от передних колес. Дождавшись, пока все трое крепко заснут, я незаметно пробрался в кабину грузовика, резко сдал назад, легко преодолев заграждение и помчался по ночной пустыне в нашу дивизию. Все наши ребята, включая бойцов, младших командиров и Качу, наконец, были избавлены от холода: каждый получил теплую куртку, после чего я поставил грузовик с оставшейся в нем одеждой, в укромном месте.

Наутро все принялись искать исчезнувший грузовик. Мой товарищ Дани приехал ко мне, чтобы поделиться своей проблемой и попросить помощи в поиске пропажи. И пока мы говорили, мимо нас успели пройти несколько наших десантников в новых куртках. Не дожидаясь, пока Дани все поймет, я сказал ему, что грузовик у нас и после того, как мы обеспечили теплой одеждой свою дивизию, он может забрать его к себе на базу со всеми оставшимися куртками. Сказал, что мы готовы рассказать, как все было: ведь Дани хотел помочь десантникам, обратился к командиру с просьбой, но тот отказался ее выполнить».

История не прошла для Дани бесследно: его командир создал подчиненному невыносимые условия, после чего тот уже не мог оставаться в своей части.
«Когда я узнал об этом, сразу попросил Качу добиться перевода моего товарища к нам в дивизию, - пишет Авраам. – Но чтобы преодолеть все формальности, требовалось разрешение генерала Ариэля Шарона. Тот знал Качу еще по 101-му спецподраделению и часто навещал своего старого приятеля на вилле, где мы размещались. Доставку Ариэля Шарона к нам Кача доверил мне, и я отвечал за его безопасность. Часто нам приходилось ехать с ним по пустыне ночью в кромешной тьме, к тому же мы находились на египетской териитории. Так что задача была не из простых. Ну а судьба Дани благодаря генералу Шарону решилась довольно быстро: моего товарища в тот же день перевели к нам в дивизию и мне оставалось только подыскать для него спальное место на штабной вилле».

«Шеш-беш» по-арабски и «подарок» Голды

После перемирия Авраам, легко сходившийся с людьми, познакомился с египтянами, распролагавшимися неподалеку, чтобы быть в курсе их планов. Он ходил к ним на кофе и «шеш-беш», слушая их разговоры. Те и не подозревали, что израильтянин, общающийся с ними исключительно по-английски, так же свободно владеет и арабским. Египтяне, получавшие письма от жен, показывали Аврааму фотографии близких, и в том числе, детей, которые успели родиться за это время без них, жаловались на тоску по дому, иногда от избытка чувств плакали. Между собой они общались на родном языке, будучи уверенными в том, что гость их не понимает.

«Однажды я услышал, как один из египтян предложил меня прикончить, и уже приготовился дать им отпор, - пишет Авраам. – Но находившийся с нами египетский офицер сказал им по-арабски: «Нет, не нужно!».

Чуть позже Аврааму довелось встретиться с этим офицером в необычной ситуации. Один из подбитых израильских танков оказался после перемирия на египетской стороне. Было неизвестно, успели его покинуть танкисты, или там продолжали оставаться их тела. Понадобилось вмешательство представителей ООН, чтобы египтяне согласились допустить израильтян к осмотру танка. Стоя по обе стороны условной границы солдаты были готовы в случае непредвиденной ситуации тут же открыть огонь.

«Я был в числе нашей делегации и единственным, кто залез внутрь танка, оказавшегося пустым. Среди египтян находился тот самый офицер, с которым мы пили кофе и который не разрешил меня убить. Он сделал вид, что меня не знает, но когда проходил рядом, тихо поздоровался, - пишет Авраам. – Мне показалось: это довольно необычно. Совсем еще недавно мы вели тяжелые бои, стремясь уничтожить друг друга, а теперь оказались просто людьми».

В один из дней в район Исмаилии прибыла Голда Меир, решившая навестить солдат. Ее визита ждали, и едва вертолет приземлился, все тут же бросились к ней, чтобы посмотреть на главу правительства вблизи. Двое солдат, прибывших на трофейном советском джипе, доставшемся им от египтян, в спешке забыли в замке зажигания ключ, чем Авраам тут же и воспользовался. Резервистов, которым предстояло провести здесь долгие месяцы, транспортом не баловали, так что трофейный джип был для дивизии совсем не лишним.

Едва успев отъехать от места, где царил большой ажиотаж по случаю прибытия в Исмаилию израильского премьер-министра, Авраам встретил своего старшего брата-десантника, чья часть стояла неподалеку от его дивизии. «Откуда джип?» - спросил его Эзра. – «Голда подарила», - не моргнув глазом, ответил младший брат. Так он и колесил по всему Синаю на этом джипе до возвращения в Израиль.
На память о пребывании в Исмаилии у Авраама осталась на подбородке отметина, которая заметна до сих пор.

«У нас в дивизии было четыре мотоцикла, и только такой сумасшедший, как я, мог устроить эти рискованные соревнования, - пишет Авраам. – Мы разгонялись на предельной скорости и пролетали в воздухе над небольшими водоемами, где египтяне разводили рыб. Но и этого мне показалось мало. Внизу стояли в ряд наши тяжелые армейские грузовики. Я решил перемахнуть и через них. В одном из прыжков приземлился не совсем удачно, разбил подбородок и потерял сознание, но быстро пришел в себя. А шрам на подбородке так и остался на всю жизнь».

...Дневник, который Авраам вел в больнице, где провел после падения с крыши больше года, помог ему полностью восстановить память. Тело тоже не забыло прежней выучки: домой бывший десантник вернулся не в инвалидном кресле, а своим ходом. И теперь, спустя шесть лет, он водит машину, занимается спортом, поддерживает раненых солдат, проходящих реабилитацию в больнице Ливенштейн, и навещает своих друзей, с которыми прошел не одну войну.



Странная война и ее герои


….И снова, как в 1990-м - очереди за противогазами. И снова спрос на полиэтилен, клейкую ленту, консервы и бутылки с минеральной водой (по сообщению ивритских газет, цены на эти товары за последнее время подскочили аж на 30 процентов). И мы уже знаем, каким будет пароль воздушной тревоги в-случае-чего: «хомат барзель» (железная стена). Хотя старый - «нахаш цефа» (гадюка), по-моему, был гораздо точнее. То, что мы, необстрелянные репатрианты начала 1990-х (большинство из нас никогда не слышали звука взрыва) ощущали тогда, и впрямь напоминало ощущение человека, остолбеневшего от вида приближающейся ядовитой змеи.

«Нахаш цефа»

Саддамова гадюка вползала в Израиль по ночам, загоняя всю страну в укрытия под жуткий вой сирены. У этой маленькой периферийной войны, далеко отстоящей от настоящих боев, которые вели против Ирака американцы; странной войны - без жертв и особых разрушений - оказалась очень долгая память и свои герои. Портреты пресс-секретаря армии Нахмана Шая, общавшегося со страной по радио во время ракетных атак, выставлялись в витринах магазинов: в считанные дни этот человек превратился в национального героя, хотя никакими подвигами отмечен не был - он, как и все военачальники, в канун войны практически не покидал подземных помещений здания генерального штаба, откуда шло вещание. Но каждому, кто слышал в приемнике этот голос, объявляющий о начале и конце воздушной тревоги, казалось, что пока Нахман Шай в эфире - армия контролирует ситуацию, и с Израилем ничего не случится. Так это, наверное, и было.

Позднее бригадный генерал запаса Нахман Шай занял пост генерального директора и заместителя президента объединения еврейских общин Северной Америки. Вспоминая о войне в Персидском заливе, он отнюдь на считал себя «звездой» и преувеличенное внимание к своей персоне воспринимал с юмором. Он ведь просто выполнял свою работу - информировал население о происходящем, и старался делать это как можно лучше, чтобы в стране не возникло паники в связи с ракетными обстрелами, которым Израиль подвергся впервые со времени своего существования. И тем более, что в страну накануне войны в Персидском заливе прибыло очень много репатриантов, для которых это была первая война, в отличие от уроженцев страны и ее старожилов.

…Я была уверена, что известность Нахмана Шая во время войны в Персидском заливе наверняка сыграла свою роль в его дальнейшей карьере. Но оказалось, что успешная карьера его случилась гораздо раньше. В Шестидневную войну Нахман Шай был уже журналистом армейской газеты и печатался в «Едиот Ахронот» (дали о себе знать дедушкины гены: тот, будучи выходцем из России, обладал талантом к писательству); во время Войны Судного дня - военным корреспондентом израильского телевидения; затем пресс-секретарем представительства Израиля в ООН, пресс-секретарем министра обороны Моше Аренса, Ицхака Рабина, возглавлял армейскую радиостанцию «Галей ЦАХАЛ». Как раз его предыдущий опыт работы и определил во время войны в Персидском заливе выбор руководства ЦАХАЛа: именно 44-летнему Нахману Шаю (уже в то время пребывавшему в звании бригадного генерала) было поручено общаться с населением от имени армии.

Второе мое предположение оказалось тоже ошибочным. Мне, прильнувшей во время ракетных атак к радиопримнику в условно загерметизированной комнате с двумя огромными, кое-как заклеенными окнами, казалось, что Нахман Шай знает ВСЕ. Ну кто еще мог бы быть так близок к главным источникам информации, как не пресс-секретарь ЦАХАЛа? Наверняка, он и о первой атаке Ирака знал гораздо раньше остальных.

…Нахмана Шая, как и всех в ту январскую ночь поднял с постели звук сирены. Тут же позвонили из геншатаба прислали машину. И вот он едет с водителем в Тель-Авив и видит в стороне пламя на месте падения одной из ракет. Оба еще не знают, с какой начинкой прилетел «гостинец» от Саддама. А противогаз один на двоих. («И вот мы смотрим с водителем друг на друга - этот момент я запомнил на всю жизнь - и каждый думает про себя: «Если я надену противогаз, то умрет он». После секундного замешательства я говорю водителю: «Жми на газ! Быстро смываемся отсюда!»)

Вся информация, которую сообщал в те дни Нахман Шай, делилась надвое: одна предназначалась для жителей страны (сообщалось, где упали ракеты, что нужно предпринять и т.д.), вторая шла за рубеж и информировала о происходящем в Израиле. После войны Нахман Шай посчитал, что со своей ролью он справился: удалось предотвратить панику внутри страны и вызвать сочувствие жителей других стран в Израилю. Правда, пришлось заплатить за это свою цену - за всю войну Нахман Шай ни разу не появился дома (семья приезжала навестить его в Тель-Авив), поскольку он неотлучно находился в генштабе.

- Я вспоминаю о том времени лишь тогда, когда мне напоминают о нем напоминают незнакомые люди, которые слушали мои обращения по радио. Правда, история иногда повторяется, но она никогда не возвращается именно в том виде, как это уже однажды было. Даже если нам доведется в будущем пережить нечто подобное, мы будем реагировать на это иначе. Потому что в Израиле с тех пор многое изменилось. Сегодня мы более опытны, более сильны. Мы прошли ЭТО в 1991-м и знаем, как защищаться.

«У микрофона - Мордехай Кармон»

У репатриантов, не знающих иврита, были свои герои. Один из них - журналист радио «Коль Исраэль» Мордехай Кармон, ведущий передач на русском языке. Уже после войны, заслышав его - такой узнаваемый - голос на улице, люди оборачивались вслед его обладателю, а некоторые подходили и произносили неизменное: «Вы Мордехай Кармон? Мы слушали вас всю войну».

С Мордехаем Кармоном связана одна курьезная история: однажды он начал свой выход в эфир с оговорки, от которой у многих радиослушателей затряслись поджилки: «Дорогие радиослушатели, только что мы с вами пережили еще одну ядерную атаку на Израиль, но, тем не менее, наша программа - снова в эфире».

Ведущий тут же извинился за оговорку, но, тем не менее, некоторые радиослушатели изводили его потом вопросами: «А была ли это оговорка? Может быть, от нас скрывают ужасную правду?»

Теперь о том, как все было. Тревога прозвучала в тот день как раз накануне выхода в эфир. Кармон вместе с другими сотрудниками «Коль Исраэль» находился в соседнем здании - в загерметизированном помещении. Все думали, что выпуск передачи придется отменить - никто не знал, когда прозвучит отбой. И вдруг объявляют отбой воздушной тревоги - за две минуты выхода в эфир. Мордехай Кармон бежит в студию, на ходу срывая противогаз. Звукооператор уже на месте, включает вступительную мелодию, ведущий сходу произносит первую фразу и видит, что звукооператор отчаянно машет ему рукой. Кармон прикрывает микрофон рукой и спрашивает: «В чем дело?» - «Ты сказал ЯДЕРНАЯ атака!» Ведущий тут же начинает извиниться перед радиослушателями за оговорку. Через день в одной из русскоязычных газет написали, что в других странах за такую оговорку уже поставили бы к стенке, на что Кармон тут же отреагировал, сказав, что слава Б-гу он уже давно не живет в других странах (Мордехай Кармон репатриировался в Израиль в 1970 году, принимал участие в Войне Судного Дня).

Руководство «Коль Исраэль» после происшествия устроило ведущему «разбор полетов»:  «О чем ты думал?», на что он ответил: «Я не думал, я бежал к микрофону, чтобы успеть к началу выпуска».

…Конечно, Кармон он отдавал себе отчет в том, что тысячи новоприбывших ловят каждое его слово, но для него
это была обычная повседневная работа, которой во время войны просто стало больше. Получасовой выпуск «Алло, я вас слушаю» вместо еженедельного превратился в ежедневный. Кроме того, Мордехай Кармон я стал выходить в эфир с 15-минутной программой «Юмор военного времени», в котором звучали шуточки типа «на территории Ирака в библейские времена находился эдемский сад, а теперь там находится саддамский ад», и так далее.

Реплика в сторону

Это правда, юмор очень спасал  новоприбывших от страха и тревоги за близких в ту войну. Я помню, как наш приятель художник Марк Точилкин нарисовал на большом, в человеческий рост, холсте, фигуру солдата-победителя на фоне развивающегося израильского флага, и попирающего ногой извивающуюся гадину с лицом иракского диктатора. В том месте, где помещалась голова солдата, Марик вырезал дырку, в которую любой желающий мог вставить свою голову.

Наш сосед по квартире композитор Михаил Агре, подрабатывавший по вечерам игрой на рояле в лобби-баре тель-авивского «Шератона», каждый вечер отправлялся на работу без противогаза. Моя 11-летняя дочь однажды не выдержала и спросила его: «Миша, почему ты не берешь с собой противогаз?» - «Видишь ли, Наташенька, он мне очень не идет» , - ответил музыкант, поглаживая лацканы своего элегантного пиджака.

Рассказывали и такое: люди, которых воздушная тревога застала в тель-авивском супермаркете, с удивлением спросили человека, начавшего снимать противогаз до окончания воздушной тревоги, почему он это делает. «А наш район уже освободили, я живу в Иерусалиме», - ответил он.

«У микрофона – Мордехай Кармон» (продолжение)

Довольно часто Мордехай Кармон приглашал на свои передачи разных специалистов психологов, представителей гражданской обороны и других. Однажды он пригласил ветеринара, который объяснял, как обеспечить защиту домашним животным во время ракетных атак. Поскольку противогаз исключался, предлагалось загонять животное под стол, постелив на него полиэтилен, свисающий вниз наподобие скатерти, до самого пола. По этому поводу, как вспоминает Мордехай Кармон, было две интересные реакции. Один возмущенный радиослушатель позвонил во время передачи с гневными восклицаниями: «Тут люди во время атак от страха чуть не помирают, а вы о кошечках и собачках!» Другой радиослушатель, напротив, поблагодарил за дельный совет и поделился интересным наблюдением: «В первый раз пса очень трудно было загнять под стол, зато во время очередных атак он сам пулей несся в импровизированное убежище».

…Помимо всышеупомянутых передач, Мордехай Кармон выступал с актуальными обзорами событий. Никаких особых источников информации у ведущего не было. Прослушав новости иврите, он переводил их на русский и выходил в эфир. В то время, когда еще не было РЭКИ,  русский отдел на «Коль Исраэль» относился к категории иновещания (то есть вещания на другом языке). Позднее РЭКА стала одним из признанных - наравне с другими - средством массовой информации. И произошло это во многом благодаря войне в Персидском заливе, когда стала очевидна необходимость расширить вещание на русском языке.

На самом деле Мордехаю Кармону во время войны в Персидском заливе приходилось выступать не столько в роли ведущего, сколько в роли психолога. Репатрианты, запертые в загерметизированных комнатах, имели единственную связь с внешним миром - радио (израильское телевидение тогда на русском не вещало). Мордехаю Кармону, педагогу по образованию, было легче было справляться с этой ролью. К тому же он много лет работал переводчиком, сопровождавшим иностранные делегации.

«У вас будет всего три минуты»

Во время войны в Персидском заливе дети Нахмана Шая были уже тинейджерами (ныне Идо Шай - ночной редактор газеты «Гаарец», а Ноа Шай совмешает учебу в университете с работой на втором канале телевидения). А вот дочке полковника запаса Йоси Софрина, одного из реорганизаторов израильской службы тыла в 1990-х годах, в то время было всего полтора года. С началом воздушной тревоги ее тут же клали в мамат*, откуда малышка, как уверяет ее отец, улыбалась Нахману Шаю, завидев его изображение на экране телевизора.

Позднее Йоси возглавил службу тыла. Мне казалось, что смена пароля в период угрозы повторных атак со стороны Ирака объяснялась тем, что у людей, переживших войну в Персидском заливе под стук метронома и словосочетания «нахаш цефа», развился постравматический синдром. Все оказалось проще: раз в несколько лет армия обязательно меняет пароли. И пароль «хомат барзель» был утвержден гораздо раньше, чем возникла новая угроза ракетного нападения со стороны Ирака в 2002 году.

Со времени войны в Персидском заливе прошло одиннадцать лет, и очень многое изменилось. В 1991-м службы тыла, отвечающей всем международным критериям в стране просто не было. А было нечто подобное тому, что в бывшем СССР называлось отрядами гражданской обороны. В 2002-м в Израиле уже существовала служба, способная действовать в любой критической ситуации, связанной с национальным бедствием, будь то экологическая катастрофа в связи с аварией на промышленном предприятии, землетрясение, наводнение, авиакатастрофа, обширные пожары и так далее. Во время войны в Персидском заливе были задействованы пенсионеры - ветераны ЦАХАЛа. В 2002-м служба тыла насчитывала полторы сотни тысяч человек, в том числе - специалистов в разных областях. И, что немаловажно - была отработана скоординированность действий всех служб, которые обычно первыми приходят на помощь в экстренных случаях: полиции, пожарных, врачей, спасателей.

К примеру, на курсах службы тыла санитара не учат  перевязкам - это он знает и так. Ему объясняют другое - куда он должен прибыть в случае экстренной ситуации, к кому обращаться и что делать. То есть, каждый, кто входит в структуру службы тыла, имеет представление о том, как она построена и как действует. Именно служба тыла определяет, люди каких специальностей ей нужны, в каком количестве, и согласованность их действий с другими службами и организациями (в том числе - с правительственными учреждениями, местными советами, электрической компанией, управлением водного хозяйства и другими) в экстренном случае. Это позволяет быстро принимать решения, действовать оперативно, слаженно, а в результате  -  избежать больших жертв в случае катастрофы национального масштаба. Кромке того, с 1992 года в Израиле начали строить дома с индивидуальными бомбоубежищами в каждой квартире (и это требование вменяется в обязанность строительным подрядчикам). Многие израильтяне уже живут в таких домах.

…В заключение самое важное. Страх убивает раньше, чем пули. Это главный урок, который мы вынесли из войны в Персидском заливе.

*«мамат» - специальное защитное приспособление для младенцев на случай применения неконвеционального оружия



В бой идут одни «старики»



«Спасибо тем, кто молился за нас, - скажет он позже. – Это помогает. После того, что мы прошли там, в Ливане, я знаю это наверняка». Во время тяжелых боев в деревне Айта-Шаеб, продолжавшихся два дня, Миша Скрицкий был вынужден взять на себя командование взводом и эвакуировал тяжелораненого под непрекращающимся обстрелом, не дожидаясь темноты. Только благодаря этому Вадика Гобермана удалось спасти.

***

Когда началась война, они находились в Хевроне: до окончания службы оставался всего месяц. В их батальоне были парни с севера, чьи близкие сидели в убежищах, спасаясь от ракетных обстрелов. Парни рвались в бой, но приказа все не было. 890 десантный батальон перебросили на север только 23 июля. В ночь на 24-е они перешли границу.

В ночь на первое августа десантники получили приказ выбить боевиков Хизбаллы из деревни Айта-Шайб. На то, чтобы пройти полтора километра, ушло несколько часов: передвигались медленно, чтобы себя не обнаружить. Зашли в деревню под утро, и сразу завязался бой. Группа, в которой были Миша и Вадик, захватила один из домов и начала отстреливаться. В первые же десять минут погиб доброволец из США Майкл Левин, прибывший в Израиль с началом войны, а командир роты получил ранение в голову. Миша бросил гранату в окно, из которого стреляли, подозвал на помощь гранатометчика, и они начали метать туда одну гранату за другой. На какое-то время стрельба стихла. К Мише подошел замкомроты, заменивший раненого в бою командира, попросил показать, откуда стреляли. Миша повернулся в его сторону, и тут же услышал свист снайперской пули, пролетевшей мимо головы. Так он уцелел в том бою впервые.

Бой продолжался до вечера. С наступлением темноты прибыли вертолеты и вывезли в Израиль 60 раненых и одного погибшего.

К утру десантники получили приказ продвигаться вглубь села и заняли большой дом, куда зашла вся рота. Миша получил приказ захватить соседний дом – тот был лучше, окна не такие большие. Он взял с собой группу из одних «стариков» (эфиоп, трое русских и трое уроженцев страны). Десантники закрепились на втором этаже, но в какой-то момент боевики начали пробивать дом противотанковыми ракетами: и это укрытие оказалась не слишком надежным, но выйти наружу – означало понести большие потери. Здание стояло на главной улице и хорошо простреливалось изо всех ближайших домов, где засели снайперы.

Десантники решили поменять этаж. Миша начал спускаться с гранатометчиком вниз по лестнице, приказав двоим парням прикрывать их сверху. В этот момент раздалась автоматная очередь, и гранатометчику перебило осколком нос. Передавая Мише гранаты одной рукой, второй он зажимал рану, из которой хлестала кровь. Миша забросил две гранаты в окно дома, из которого стреляли, а одну – взорвал у двери, чтобы перекрыть боевикам выход из здания.

Вадик, занимавший позицию в одной из комнат второго этажа, заметил под окном двух боевиков с противотанковой ракетой, выстрелил, а через минуту снова стал с оружием к окну, ожидая, когда боевики придут за трупами, и в этот момент в него попала пуля (вторая с начала боя за деревню: от первой его спас бронежилет). На сей раз Вадика ранили серьезно: пуля пробила легкое и задела позвоночник. Он уже не видел, как боевики пришли забирать трупы и были сражены очередью, которую выпустил по ним Миша. Миша и сам едва бы не убит в той перестрелке: две пули угодили в бронежилет, одна в затвор автомата, четвертая пробила дырку в ремне, на котором он висел. Когда его отбросило назад, и в лицо брызнули осколки горячего железа, он подумал, что ранен. Проверил, вроде, целый, и снова занял прежнюю позицию у окна, где ранили Вадика. Боевики пытались зайти в дом снизу, Миша бросал гранаты вниз, отгоняя их от входа и рискуя обрушить дом. Другого выхода у него не было: если бы противнику удалось проникнуть в здание, они закидали бы гранатами второй этаж, где засели десантники.

В это время Вадик уже находился в безопасном месте, и санитар пытался остановить ему кровь. Входное отверстие было маленьким – туда было достаточно засунуть два пальца и просто держать. А вот на выходе пуля вырвала кусок ткани размером с большое яблоко (позже Миша подобрал его и, протаскав в нагрудном кармане до следующего утра, передал раввину уже в Израиле: у десантников такое правило – они не оставляют на месте боя ничего – даже окровавленных обрывков формы). Санитар заткнул рану в спине Вадика отколотым от стены камнем, предварительно обмотав его стерильным бинтом.

От большой потери крови Вадик терял сознание. Спасти его мог только врач, а он находился в соседнем здании. Пройти эти 20 метров под непрекращающимся огнем было все равно что пробежать по минному полю. Миша скомандовал двум бойцам прикрывать с балкона доктора и сопровождающих его десантников, которые пробирались к ним из соседнего дома. Через 15 минут врач был уже возле Вадика и сразу приступил к операции, чтобы стабилизировать положение раненого. Он потерял слишком много крови – до вечера ждать нельзя, а вывозить под огнем рискованно: могут погибнуть другие. Миша решил: будем вывозить. Вышли на связь, запросили помощь. К приходу танка Миша уже стоял на выходе, а позади него - шестеро «стариков» из его призыва с носилками. «Старики» сами вызвались принять участие в этой опасной операции, не доверив ее новичкам.

Задача была не из простых: надо было каким-то образом еще просунуть носилки с раненым в небольшое круглое отверстие БТР «пума», расположенное наверху – и все это в условиях непрекращающейся стрельбы со всех сторон. К счастью, эвакуация прошла успешно – никто не погиб. Только у Вадика в спешке сломали три ребра, чего он почувствовать уже не мог, поскольку находился без сознания.

Десантники вернулись в дом и продолжили бой, а «пуму» на границе встретил вертолет, который доставил Вадика в больницу «Рамбам». Вместе с раненым в Израиль были доставлены обрывки его окровавленной формы, срезанные доктором во время операции, ботинки, бронежилет и оружие. Как я уже сказала выше: десантники ничего не оставляют на месте боя.

В том бою, растянувшемся на два дня, было убито более четырех десятков боевиков. Для Хизбаллы это было ощутимый удар, а для израильтян – серьезное продвижение по фронту.

Когда десантников вывезли в перерыве между боями на двое суток в Израиль, они тут же поехали в «Рамбам» навестить Вадика. Это случилось через неделю после его ранения. Парни зашли во главе с командиром в больничную палату, предварительно натянув на голову береты, и это было очень сильное зрелище. Вадик, едва пришедший в себя после ранения, не мог сдержать слез: он боялся получить известие о том, что все его товарищи погибли в том бою, а они стояли перед ним на расстоянии вытянутой руки целые и невредимые.

***

Для Миши война закончилась через месяц после объявления о прекращении огня. Еще в течение нескольких недель он совершал рейды на ливанской территории, рискуя напороться на мину или получить случайную пулю от сумасшедшего фанатика. Миша покинул Ливан в числе последних и только тогда смог сказать себе: слава богу, все, конец. Он вышел из боев целым и невредимым, если не считать проблемы со слухом из-за постоянной стрельбы. Тогда Миша еще не знал, что через год получит воинскую награду за рискованную и опасную операцию по спасению тяжелораненого.

Возвращаясь мысленно к тому бою, где был ранен Вадик, Миша снова и снова задавался вопросом: можно ли было всего этого избежать? - и всякий раз отвечал себе, что комната, где ранило Вадика, была очень важна для группы в стратегическом плане: из ее окон можно было вести прямой огонь против боевиков, засевших в доме напротив. Кроме того, если бы Вадик не занял эту позицию, боевики могли залезть в окно и забросать десантников гранатами.

О будущем Миша не думал. На этом этапе он хотел забыть страшные картины войны и просто плыть по течению – куда вынесет. Может быть, пойдет пока учиться на курсы бармена, а там видно будет.

Вадик, в отличие от Миши, хотел продолжить армейскую карьеру, но боялся, что обратно его не возьмут из-за низкого профиля, полученного после тяжелого ранения. Едва выписавшись из больницы, он приступил к тренировкам. В прошлом – сильный каратист, на сей раз он еще увлекся кикбоксингом и бегом.

Вернувшись к мирной жизни, оба испытали большое разочарование, осознав, что никому в Израиле нет никакого дела до тех, кто воевал в Ливане, кто сложил там голову. Люди жили своей обычной жизнью, сидели в кафе, ходили на дискотеки, жили своими мелкими заботами. Десантникам казалось теперь, что самые чистые отношения могут быть только на войне – и все самое светлое и настоящее осталось там, несмотря на кровь и грязь. Они пытались сохранить это в себе и цеплялись друг за друга, как утопающие, чтобы не быть снесенными грязным мутным потоком неизвестно куда.


***

Теперь отмотаем ленту событий назад и попытаемся понять, как Миша шел к своему решению, которое поставило на карту его жизнь и жизнь других десантников ради спасения одного раненого.

Миша мечтал о морских коммандос с момента прибытия в Израиль. И это было не простое мальчишество. Он с одиннадцати лет воспитывался на рассказах деда, участвовашего во второй мировой. Все мужчины в его семье были воинами. И не только мужчины: бабушка тоже воевала и закончила войну аж в самой Японии. Добавим к сему дядю-полковника и кузена – боевого офицера-десантника, прошедшего Чечню. Миша просто не видел для себя иного пути. А после того, как во время теракта в «Дольфи» погибли его друзья, желание попасть в десант только усилилось.

Миша призвался в 2003-м, сумел пройти отбор в морские коммандос, где из 400 претендентов оставляли всего 20. Через неделю пришел неожиданный отказ. Никто не объяснял причин. Это его решительно не устраивало. Он снова прошел отбор – на сей раз в другое спецподразделение, и снова оказался в числе 15 счастливчиков, которые оказались лучшими из двухсот. И снова через неделю пришел отказ. Его словно преследовал злой рок. Эту свою обиду на армию Миша не может забыть до сих пор. Забегая вперед скажу, что после окончания войны ему не раз предлагали остаться в армии, но он говорит себе «слишком поздно» и отвечал решительным отказом.

А тогда, в 2003-м, он пошел в обычный десант. В его отделении из 18 человек «русские» составляли ровно половину, остальные – уроженцы страны и репатрианты из Эфиопии. Сабры научили «русских» и «эфиопов» игре в «шеш-беш», а «русские», в свою очередь, научили тех резаться в «дурака». Никакого деления на «наших» и не «наших» у них в десанте не было: когда постоянно участвуешь в боевых операциях (а они прошли Шхем, Дженин, Бейт-Лехем, Кабатию, Хеврон), каждый парень из твоего отделения становится для тебя братом. Иначе не выжить.

Когда друзья на гражданке спрашивали Мишу: «Что ты чувствуешь во время боя?», он отвечал односложно: «Ничего. Когда я иду в бой, я забываю обо всем, кроме своих ребят, которые дышат в спину. И чувствую адреналин в крови». Позже Вадик скажет мне о Мише: «Если посмотреть на него со стороны – обычный парень, ничего особенного. Но в бою он другой: превращается в кусок металла, сметающий все на своем пути. У него внутри столько силы! При этом не строит из себя строгого командира, никогда не запрет своего солдата на базе на выходные за какую-нибудь провинность, скорее, прикроет его перед вышестоящим начальством. Наше отделение называли в батальоне самым трудным: никто с нами не мог совладать. Могли устроить драку в столовой, взбунтоваться на базе против какого-нибудь сволочного офицера. Но во время операции мы всегда были как один кулак. И все это знали. После второй ливанской командир батальона сказал, что за последние пять лет мы были самыми «безбашенными» на базе, но самыми профессиональным в боевых условиях за последние десять лет».


***

Когда я увидела их в «Азриэли», то в первую минуту даже не поверила, что это именно те парни, десантники, один из которых получил награду, а второй, можно сказать, вернулся с того света. Мне они представлялись совсем иными. Более суровыми, что ли. Со взглядом, который бывает только у тех, кто побывал на войне и кому приходилось убивать. Как им удалось самосохраниться и продолжать жить так, будто ничего этого не было? И возможно ли такое вообще?

Они не испытывали ненависти к противнику, считая себя солдатами, а не убийцами. Так получилось, что каждый воюет за свое. Во время боя ситуация предельно простая: или ты его убьешь, или он убьет твоих товарищей и тебя. Это война, и она не оставляет выбора. Только это очень непросто – застрелить человека на расстоянии десяти шагов, когда ты видишь его лицо. Тот, кто испытывает от подобного удовольствие – просто больной человек, и ему нужен психиатр.

У них и до Ливана было множество боевых операций, где приходилось стрелять и видеть трупы убитых. Но там, на войне, все совсем по-другому. Ты словно находишься внутри фильма с самым напряженным сюжетом, какой только можно представить, разве что там есть картины, которых не увидишь в кино, и очень непросто потом о них забыть, чтобы они не мешали жить.

Когда у тебя на глазах убивают товарища, когда ракета пролетает в метре над твоей головой, а две снайперские пули ударяют в бронежилет, ты уже не можешь остаться тем, кем был до войны, ты перестаешь чего-либо бояться и относишься к жизни гораздо проще, не строя грандиозных планов… После выхода из Ливана Мише долгое время снились сны, где убивают его друзей, которые на самом деле живы, и он просыпался с жутким ощущением. После того, как Миша поехал «гулять» по миру - побывал в Ирландии, Бразилии, слетал на Украину - страшные картины стали постепенно вытесняться из его подсознания.

Они убеждены, что война, при всей ее жестокости, очищает человека от всего мелочного, ненужного. Где еще человек может проверить, что у него есть друзья, которым он могу доверить свою жизнь? На войне - там все настоящее, никакой фальши.

Когда Вадик после ранения снова и снова повторял Мише: «спасибо», тот его сразу обрывал: «Дурак, это тебе спасибо, что выжил. Я бы себе никогда не простил, если бы тебя убило».

На самом деле, спасая Вадика, Миша рисковал и собой, и другими, и принял нелегкое решение. С Вадиком он был в армии с первого дня, и тот был для него как брат, а если есть одна тысячная вероятности, что брата можно спасти, ты будешь его спасать! У них были в тот день и другие раненые, но они могли ждать до ночи. А Вадик ждать не мог – он потерял слишком много крови и просто не дотянул бы до темноты.

…Когда они вернулись с войны и посмотрели на все другими глазами, им вдруг открылась бессмысленность происходящего на гражданке, где другие ищут противника внутри, убивают друг друга в дорожных авариях, на дискотеках, в уличных драках, совершенно забывая о том,  столько противников у Израиля за пределами его границ, и нужно быть едиными, как никогда. Им казалось, что если тех, кто ищет врагов внутри страны послать хотя бы на день туда, где они побывали, они бы ко всему стали относиться иначе. Про пять минут боя можно рассказывать целый год.
Война закончилась, но нужно помнить тех, кто с нее не вернулся и помогать их близким всем, чем только можно. Это делает нас людьми.



Доктор Жизнь



Вот вам еще одна особенность нашей маленькой страны: врачи в Израиле отправляются на войну в защитной форме, с автоматом, и находятся не где-нибудь на периферии главных боев, а на самой что ни на есть передовой. Только в отличие от других бойцов, они должны не стрелять, а спасать тех, кто уже поймал свою пулю или осколок снаряда. И бессмысленно объяснять тем, кто прибыл в Израиль в гости или по другой надобности, почему у нас врачи на передовой. Даже после того, как ты выслушаешь массу вполне логичных вопросов: «У вас что, в стране, перебор с врачами? Для чего же они учились в университетах столько лет - чтобы стоять на линии огня наравне с простыми солдатами?» Все равно им не понять нашей израильской специфики! Ну а сами-то себе мы все способны объяснить?

Доктор Алексей Калганов просто и буднично, безо всякой патетики, рассказывает мне о том, как он спас своего первого солдата. «Я человек простой, в облаках не витаю», - скажет он мне позже.

Это было в 2004-м, в районе Бейт-Лехема. Четверо солдат получили тяжелое ранение. Одному пуля угодила в рот. Доктор Калганов посмотрел - все дыхательные пути разворочены, казалось, что он умер, но пульс еще прощупывался. Алексей быстро вставил раненому тубус в горло, откачал кровь из легких, и парня эвакуировали вместе с другими ранеными. По правде говоря, у Калганов не было сомнений в том, что тот не жилец, а раненый  не только выжил, но полностью восстановился, в отличие от других солдат, которых  в тот день эвакуировали вместе с ним. Все решили какие-то секунды. Ему просто повезло, что рядом оказался не просто врач, а хирург.

Через некоторое время доктор Калганов получил за спасение этого солдата свою первую воинскую награду, чему сперва немало удивился. В Израиле, не как в бывшем СССР, воинские награды дают очень редко - отличившимся в бою, или награждают погибших, посмертно. И вдруг решили дать награду «русскому» врачу, который просто спас одного солдата, и ничего больше. Алексей, репатриировался в 1992-м, еще помнил, как местные газеты писали о том, будто «русские» специалисты, и в том числе врачи, приехали сюда с «купленными» дипломами. И вдруг он получил такую награду!

***

Своего второго солдата доктор Калганов спас во время второй Ливанской войны.  Боевики начали обстрел утром 5 августа. Израильтяне потеряли одного солдата, пятерых ранило, но не тяжело. Но тут противник принялся расстреливать ракетами дом, в котором они укрывались. Доктор Калганов едва успел из него выскочить вместе с другими, и в этот момент снаряд угодил во второй дом, где укрывались еще несколько бойцов. У большинства были легкие ранения, а один парень не успел выскочить вслед за всеми - задохнулся от едкого дыма, быстро распространившегося после взрыва.  Доктор Калганов попытался вставить ему в горло тубус, чтобы восстановить дыхание, и не смог: у того уже успел развиться сильный отек. Тогда он рассек раненому гортань –  обычная хирургическая операция, только в полевых условиях - и вставил трубку прямо в горло. Алексею казалось, что парень уже умер, но тот вдруг задышал. Эвакуировать его под таким шквальным огнем было невозможно – ждали наступления темноты. Ближе к ночи вызвали вертолет и эвакуировали парня с десятком легкораненых. И он выжил.


***

Доктор Калганов выглядит намного моложе своих сорока. Его можно было бы принять за студента, если бы не едва заметная седина в волосах. Он приехал в страну в 1992-м из Челябинска: после мединститута успел три года поработать в «травме» городской больницы. Первый и пока единственный врач в своем роду, Алексей получил свое имя в память о старшем брате отца, погибшем в Брестской крепости в первый день Великой Отественной. Второму дяде повезло больше: всю войну прошел боевым летчиком и вернулся домой целым.

Калганов занял свою нишу в израильской медицине довольно быстро – через пару лет после приезда. С тех пор работает в больнице в Хадере. Хирург-ортопед. Операции – практически каждый день, это не считая консультаций и приема больных. Домой возвращается ближе к ночи. Отпусков практически нет, отдыхает только в субботу и во время резервистских сборов, в которых участвует каждый год в качестве командира медицинского подразделения.

Военврач Калганов со своими санинструкторами спасает на войне раненых, оружие приходится применять только в крайнем случае. Самое страшное для него – жить с ощущением, что ему повезло, он выжил, а того парня уже нет –  убили на его глазах. И потому у него очень тяжелый осадок от второй Ливанской.  Впрочем, от любой войны остается плохой осадок. Что же касается страха - пока в тебя не попала пуля, или осколок снаряда, его нет. На войне ты постоянно испытываешь сильный стресс, но внутри живет странное, ничем не объяснимое, чувство уверенности, что тебя не убьют. Такая своеобразная защитная реакция организма на происходящее. Ему трудно определить, какая картина из тех, что  приходилось видеть на войне, самая страшная. Доктор Калганов ведь не первый год оперирует раненых в больнице, пришивает оторванные конечности. То же самое он делает и на войне, только в полевых условиях. У него нет никакого пост-травматического синдрома. Все аде не мальчик, сорок лет, врач. Труднее привыкнуть ко всему этому солдатам, которым пришли в армию после школы и сразу попали на войну. Те возвращаются назад  совсем другими.

Алексей участвует в резервистских сборах с середины 1990-х, в качестве военврача участвовал во многих боевых операциях, дослужился до капитана. У него до сих пор нет ответа на этот вопрос: почему в израильской армии врачей посылают вместе со всеми на линию огня. Ведь на самом деле наши фельдшеры прекрасно обучены и способны реанимировать тяжелораненого не хуже врача. Для этого не нужно заканчивать медицинский институт. Он не знает, в какой еще армии мира врачей посылают на передовую: это высококвалифицированные специалисты, и в любой стране они очень ценятся. Но, с другой стороны, сознает, что когда ты идешь с солдатами на передовую, они верят в тебя как в бога, им кажется, что если рядом с ними врач – ничего не случится. Калганов никогда не считал раненых, которых, возможно, спас от смерти. Но вот те два солдата, действительно могли умереть, если бы его в тот момент не оказалось рядом: счет шел на минуты, и помочь им мог только опытный хирург. Вообще, это, наверное, нелегкое бремя – постоянно жить с мыслью, что ты обязан жизнью совершенно случайному для тебя человеку. Солдаты, которых он спас, до сих пор испытывают потребность в общении с ним, они никак не могут забыть о том, что вопрос их жизни и смерти решила та самая минута и простая случайность.

Военврач Калганов смотрит на возможность очередной войны немного иначе, чем доктор Калганов на гражданке, поскольку наблюдал за событиями не со стороны, а участвовал в них. И он твердо знает, что Израиль должен выживать несмотря ни на что, и страна с этим справится. К тому же, любую войну при желании можно прекратить. И, наконец, у израильтян хорошая армия. Калганов приходилось видеть на войне тех ребят, которые в обыденной жизни для большинства - просто «продавцы фалафеля». Они отчаянно смелые мужики, ничего не боятся, умеют хорошо воевать, не считая себя при этом героями. Такими они всегда были и такими останутся. Армия сглаживает все различия, которые есть между людьми. Это именно та структура, которая всех объединяет, независимо от национальности, культуры и образования, - сплачивает и дает чувство безопасности.

Что же касается «русских»: казалось бы, выросли в стране, которая после Второй Мировой и не знала больших войн. И отец Калганова, в отличие от живущего в Израиле сына, никогда не приходил домой с автоматом. Он был доцентом на кафедре, преподавал в институте. Парадокс был лишь в том, что в бывшем СССР всех постоянно готовили к войне – на уроках гражданской обороны в школе, на военной кафедре в институте. Выращивали «виртуальных» солдат… Это тоже не прошло бесследно. Во второй Ливанской участвовало много «русских» и все они, включая военврача Калганова, совершенно органично вписывались в общую картину, хотя, в отличие от израильтян, выросли в иных - невоенных реалиях. Для сыновей Алексея, родившихся в Израиле, совершенно привычная картина, что отец приходит иной раз домой с автоматом и в военной форме. Они знают, что он был на войне и получил награды. Растут израильтянами, привычными ко всему, и в том числе к войнам. Вырастут и будут защищать страну, как все. И никто их «в море не сбросит», и никакой серьезной угрозы государству нет. Войны еще будут, это неизбежно, но, по мнению доктора Калганова, уже сама жизнь – это вечная борьба за выживание. Для него трудности всегда были только стимулом, чтобы двигаться дальше.

***

...Военврача Калганова ранило в последний день Ливанской войны, 13 августа. Боевики «Хизбаллы» стреляли по израильским солдатам противотанковыми ракетами с лазерным наведением. Одна из них угодила в дом, где находилась часть подразделения: одного убило, двоих тяжело ранило. Калганов побежал туда. Один солдат получил ранение в голову – он вел себя очень беспокойно, второй не подавал признаков жизни – большой осколок угодил ему прямо в грудь. Доктор бросился к нему, хотел поставить дренажи, чтобы реанимировать, и в этот момент в укрытие угодила еще одна ракета. Прямое попадание. Офицер, который помогал врачу спасать тяжелораненого, был убит на месте. И солдат, стоявший рядом, тоже погиб. Если бы снаряд был фугасный, никто бы не выжил. Но боевики выстрелили противотанковой ракетой: она пробивает броню танка и не предназначена для осколочного поражения противника. Однако в тот момент доктор этого знать не мог. Его просто ослепила вспышка взрыва, и он понял, что умер: ведь если в тебя попала ракета, ты не можешь остаться живым. Но потом вдруг пришел в себя и тут же принялся ощупывать руки-ноги, пытаясь понять, что оторвано, а что цело. Боли не было. В состоянии контузии ты не чувствуешь ничего. Когда доктор понял, что ранение не тяжелое, осколочное, он попытался встать на ноги. Вокруг были убитые, раненые. Его санинструктора, к счастью, не пострадали: в момент взрыва они стояли за спиной своего командира и он заслонил их собой от осколков. Отдав распоряжение быстро перевязывать раненых и уходить, доктор попытался нащупать пульс у того парня, которому оказывал помощь до того, как упала ракета: тот был уже мертв.

Стрельба постепенно стихала. Заканчивался последний день войны, за время которой его отделение потеряло пять человек. Пришел транспорт – всех раненых эвакуировали. Два дня доктор Калганов провел в больнице в Нагарии, а потом его перевезли в Хадеру – в больницу, где он работал с середины 1990-х и откуда был призван на вторую Ливанскую. Осколков было много, но боли он почти не чувствовал: правду говорили раненые, которых ему приходилось лечить, что осколочные ранения, в отличие от проникающих, не такие болезненные. Доктору мешали два крупных осколка, он вытащил их сам - остальные не трогал. Потом позвонил жене и сказал, что война закончилась и с ним все в порядке. Он не стал говорить Илане о ранении, понимая, что ей будет гораздо легче принять подобное известие уже после того, как она увидит его целым, чем услышит о случившемся по телефону.



Вдова



...Иногда бывает так, что прикасаясь к чужой судьбе, вдруг чувствуешь, как она тебя обжигает. При этом неважно, знал ли ты этого человека, или видишь впервые, где он вырос и на каком языке говорит. Так обожгла меня судьба Сарит – молодой матери и вдовы, которых у нас прибавилось после второй Ливанской войны…

Я не знаю, чем занимались в тот день наши военачальники и руководители государства, о чем они думали, как им спалось, был ли у них аппетит, не мучила ли бессонница. Но я знаю, как провел свои последние в его жизни часы летчик Дани Гомез – один из 33 погибших на исходе второй ливанской войны, а точнее, один из 33-х, напрасно принесенных в жертву парней, о которых говорится в отчете комиссии Винограда. Мне рассказала об этом его молодая вдова – Сарит Гомез, которая родила от него сына - единственного ребенка Дани, появившегося на свет после его смерти.

В тот день, 12 августа 2006-го года, Дани проснулся счастливым. Накануне ему сообщили, что он летит в Ливан. Свершилось то, чего он добивался всю войну, вывесив от отчаяния на двери своего командира плакат «Дайте мне летать!» Вылет был назначен на четыре дня. С пятницы в доме гостили друзья: приехали на выходные. Дани был в приподнятом настроении – смеялся, шутил… Время летело незаметно. После обеда все разошлись по комнатам на пару часиков отдохнуть.

Когда Дани уходил, Сарит еще не проснулась. Лишь на секунду выплыла из сна, когда муж на прощанье поцеловал ее со словами: «Я люблю тебя, милая. Береги себя» и снова отключилась. Проснувшись и не увидев рядом с собой Дани, вспомнила – у него же сегодня вылет! - и неожиданно для себя подумала: «Надо было сказать ему, как я люблю его, вдруг это в последний раз…» и тут же испугалась своей мысли.

На исходе шабата, когда друзья уехали, Сарит позвонила Дани на мобильник. Телефон не ответил. Она позвонила в эскадрилью. Ей сказали, что Дани в воздухе. Это был его первый боевой вылет за всю войну, но Сарит почему-то была уверена, что ничего не случится. Они жили на летной базе уже год, и она успела привыкнуть к тому, что ее муж каждое утро уходит на работу в небо, а вечером возвращается - и как все мужчины после трудового дня - идет в душ, а потом садится за стол - ужинать.

Сарит включила телевизор: передавали выпуск новостей. И вдруг она услышала, что на территории Ливана упал израильский вертолет. Сердце нехорошо дернулось, но она сказала себе: «Это другой вертолет. Не тот, на котором Дани…». Выпуск новостей еще не закончился, как в доме начал, не переставая, трезвонить телефон. Сначала позвонили друзья, которые гостили у них в шабат, за ними - родители: «Дани еще не вернулся? Ты звонила ему?» Сарит повторила то, что ей сказали в эскадрилье: Дани в полете. Потом начали звонить родственники других летчиков – спрашивали, известно ли ей что-нибудь о вертолете, который упал? Удалось ли ей поговорить с Дани? Сарит вышла во двор, чтобы заглушить в себе растущую тревогу, и начала развешивать выстиранное белье, но ее вернул в дом очередной телефонный звонок. Снова звонили друзья, гостившие у них в шабат: «Сейчас по радио сообщили, что упал «ясур»». «Ясур» - это был как раз тот тип вертолета, на котором улетел Дани. Раньше он летал на маленьких вертолетах - «Яншуфах», а год назад ему предложили перейти на «Ясуры», чему Дани очень радовался.

Ей было невыносимо находиться внутри дома одной, все валилось из рук… Сарит снова вышла на улицу и тут же столкнулась со знакомым летчиком с их базы, который сообщил, что сегодня в операции участвовали два «ясура», и тот, что упал – из эскадрильи Дани. Сарит заплакала и бросилась в дом – к телефону. Трясущимися руками набрала номер эксадрильи, ей ответил дежурный. «Могу я поговорить с Дани?», - спросила она, пытаясь скрыть волнение. «Он в полете», - сказал дежурный. «С ним все…в порядке?» - выдавила из себя она. - «Да». «Если дежурный сказал мне, что все в порядке, значит, так оно и есть, он ведь все время на связи с летчиками», - подумала Сарит, но ее сердце считало почему-то иначе. Сарит по-прежнему не находила себе места, снова и снова набирала номер Дани. Он не отвечал. В этот момент позвонила мама из Ришона: «Доченька, может быть, я к тебе сейчас приеду? Ты в порядке? Дозвонилась до Дани?» «Он в полете, - ответила Сарит. – Мама, я буду ждать его, во сколько бы он ни вернулся, не пойду спать…». Едва она успела закончить разговор с матерью, позвонила соседка. Сарит сказала ей, что Дани еще не вернулся, и в этот момент в дверь постучали. У нее все внутри похолодело. Их дом, находящийся на территории военной базы, никогда не запирался, и Дани вошел бы без стука. Сарит повесила трубку и пошла к двери. На пороге стояли командир базы, командир эскадрильи, где служил Дани, и врач. Увидев их, она заплакала. «Очень жаль, но это был вертолет Дани, и надеяться не на что, - сказал командир отряда и добавил ужасную фразу – «масок нимхак» (вертолет стерт с лица земли, от него ничего не осталось - автор.). Потом ее спросили, может ли кто-то из родственников сейчас приехать, чтобы побыть с ней. Сарит позвонила матери. Услышав страшную весть, мать зарыдала. Отец перехватил у нее трубку и сказал: «Дочка, держись, мы выезжаем». Через минуту раздался еще один звонок. Подруга спросила, надо ли приезжать. «Да», - ответила Сарит, и та сразу все поняла.

На следующий день Сарит впервые заперла дом и отправилась на «Шиву» в мошав Нахалим, к родителям Дани. Все это время она не слушала новостей и не знала, что война закончилась. Ее волновало лишь одно - чтобы тело мужа поскорее доставили в Израиль.

На месте падения сбитого ракетой вертолета в течение многих часов все было охвачено огнем - туда невозможно было пробиться. Кроме того, на территории Ливана еще шли бои. Едва лесной пожар утих, командир десантников Иуда Унгер начал пробираться со своей группой к обломкам вертолета, чтобы забрать тела. По рации его предупредили, что операция связана с большим риском – группу могут обнаружить, но Иуда решил идти до конца. Когда десантники прибыли на место и увидели страшную картину, некоторые из них не вынесли зрелища, не смогли участвовать в сборе останков, и командир заменил их другими. Тела летчиков – точнее то, что от них осталось, нашли почти сразу. Потом обнаружили тела еще троих членов экипажа, находившихся в задней части вертолета. В ночь с воскресенья на понедельник останки погибших были доставлены на вертолете «Яншуф» в Израиль. Экипаж «Ясура» в том смертельном полете состоял из пяти человек – летчиков Нисана Шалева и Дани Гомеза, механиков Сами Бен-Ама (отца троих детей), Рона Машиаха, чья жена находилась на пятом месяце беременности, и единственной женщины-военнослужащей, погибшей во второй Ливанской войне - Керен Тандлер.

Дани хоронили в мошаве Нехалим, на его похороны пришли тысячи людей. В момент прощания Сарит обняла могилу мужа и сказала: «Я очень люблю тебя, Дани, и буду каждый день молиться за тебя, а ты охраняй нас с сыном с неба».

После Шивы Сарит не вернулась в свой дом на военную базу – поехала жить к родителям в Ришон. 24 ноября 2006 года у нее родился сын. Когда она пришла в себя после родов, окруженная близкими людьми, то ощутила смешанное чувство. С одной стороны, ее переполняла радость – ведь теперь у нее есть сын. Но вместе с тем, в больнице она особенно остро ощущала, как ей не хватает Дани: к другим женщинам приходили счастливые отцы, говорили нежные слова, умилялись, глядя на своих малышей.

Они с мужем не успели выбрать сыну имя, и теперь она мучительно перебирала варианты, пытаясь угадать, какое из имен могло понравиться Дани. В конце концов пришлось созвать всех родственников и принять решение на семейном совете буквально в последний момент накануне брит-милы. Мальчика назвали двойным именем: Авиа-Даниэль. Он был удивительно похож на отца. И чем старше становится, тем более напоминал его и всеми повадками. Сарит вспоминала, как разглядывая изображение плода на снимке, полученном от врача, Дани уже тогда умудрился разглядеть, что сын похож на него, а она даже слегка обиделась: «а от меня у него совсем ничего нет?»

Через полгода Сарит почувствовала, что у нее уже достаточно сил, чтобы вернуться в свой дом, порог которого она не переступала с того трагического дня. Для начала Сарит переставила в нем всю мебель. И так она переставляла ее восемь раз, пока все вещи не вернулись на свои места: все-таки вариант, на котором они когда-то остановились с Дани, был самым оптимальным. Сарит не могла заставить себя прикоснуться к вещам погибшего мужа. Одежда, которую он снял с себя в ванной и повесил на крючок в последний день, когда принимал душ перед полетом, и по сей день висит на том же месте, хотя прошло уже полтора года. Все рубашки и брюки мужа по-прежнему в шкафу, на своих местах.

Сарит вспоминала, как они познакомились с Дани. Она тогда училась на юридическом в Бар-Илане, он служил в военной части. В тот день подруга предложила ей приехать в Тель-Авиве, и в последний момент неожиданно сообщила, что пригласила на прогулку еще двух знакомых парней. В первый момент Сарит возмутилась: «Зачем? Давай лучше погуляем с тобой по Шенкин одни, походим по магазинам…». «Извини, но ребята уже по дороге в Тель-Авив», - ответила подруга. Делать было нечего – пришлось согласиться.

Дани понравился Сарит с первой минуты. Этот парень был очень хорош собой, у него была чудесная улыбка и отменное чувство юмора. Неожиданно для себя Сарит мысленно связала свое имя и его, ей показалось, что они хорошо звучат вместе. Пожалуй, она могла бы даже выйти замуж за этого парня… Но Сарит чувствовала, что Дани не слишком в ней заинтересован. Правда, он улыбается ей, что-то рассказывает, но…и только. Сарит решила взять инициативу в свои руки. Они стали встречаться, а через два месяца Дани неожиданно сказал, что вряд ли у них что-нибудь получится, и он не хочет невольно причинить ей боль… Неделю они не виделись, а потом Дани неожиданно позвонил и сказал: «Давай все-таки попробуем дать этому шанс». С этой минуты все пошло по-другому. Они все больше и больше нуждались друг в друге… Через год и четыре месяца состоялась свадьба. Первое время молодожены жили в Гиват-Шмуэль, а после того, как Дани получил новое назначение, перебрались на военную базу в Тель-Ноф.

…Еще она думала о том, что каким-то непостижимым образом самые радостные и самые тяжелые события в ее жизни связались с одним летним месяцем: в августе она родилась, в августе пошла под хупу, в августе потеряла мужа…

Иногда Сарит спрашивала себя: «А как бы я повела себя, если бы знала, что все кончится так ужасно?…» Она вспоминала, как радовалась вместе с Дани в тот день, когда его включили, наконец, в состав экипажа, вылетающего в Ливан. Он так этого ждал, так добивался, был так счастлив, что все-же добился...
Нет, она не смогла бы удержать его, но в те последние часы, что он был дома, не отошла бы от него ни на минуту и повторяла бы, как она его любит и будет молиться за него.

Тяжело растить ребенка, когда в тебе живет большая печаль. С тех пор, как погиб Дани, не было ни дня, чтобы Сарит не думала о нем, не ощущала с той же остротой, как и в момент рождения сына, как ей не хватает мужа. Боль настолько глубоко проросла в ней, что стала частью ее самой. Но Авиа-Даниэль не должен этого почувствовать – пусть он растет в веселом, полном радости доме. Когда-то они договаривались с Дани, что он будет воспитывать сына по-мужски, в границах разумной строгости, а она, напротив, будет баловать малыша и потакать его маленьким прихотям. По идее, ей бы теперь не мешало быть чуть построже, ведь мальчик растет без отца, но у Сарит это плохо получалось. Она разрешала сыну все – устраивать в доме балаган и есть столько сладостей, сколько он захочет. Мальчишку переполняла та же бьющая через край энергия, что отличала и его отца – как она могла остановить этот тайфун? Дело доходило до того, что на строгий окрик – «Сейчас же иди ко мне!», маленький Авиа-Даниэль реагировал прямо противоположным образом, убегая во всю прыть, или затевая с матерью игры в прятки.

Едва сын достиг сознательного возраста, она показала ему фотографию Дани и начала рассказывать ему о том, как отец его очень любит, хотя и живет высоко, на небе, где у него есть невидимый вертолет и много друзей.

…Просыпаясь по утрам, перед тем, как идти в садик, Ави-Даниэль подходит к портрету отца, здороваясь с ним и целуя его. Он уже понимает, что его папа необыкновенный, не как у других детей, и он никогда его не увидит, но Ави-Даниэль знает главное – папа его очень любит и он всегда рядом.

***

…На вид Сарит совсем девчонка – тоненькая, хрупкая, быстрая, хотя еще уже 27, у нее две академические степени, и она работает в суде адвокатом. Ее сын растет счастливым, ничем не обделенным ребенком. Он знает, что мама любит его здесь, на земле, папа любит его на небе, а еще есть бабушки и дедушки, которые души в нем не чают. Авиа-Даниэль – единственное, что у семьи  осталось от Дани. Сарит не хочет, чтобы ее  сын когда-нибудь догадался, о том, как ей трудно бывает по ночам, как мучительны для нее воспоминания и одиночество. Для того, чтобы это понять, надо знать, каким человеком был Дани. Она убеждена, что из него бы получился замечательный отец – он был таким добрым, веселым, открытым. У него было столько друзей – они до сих пор без конца о нем говорят, вспоминают его шутки, розыгрыши…Многие из них остались  друзьями Сарит, поддерживают все это время, но разве они могут заменить ей ее семью, Дани? Это очень нелегко – растить сына одной. Сарит надеется, что соберется с силами и уедет отсюда. Ей все тяжелее оставаться на военной базе, где все напоминает о том страшном дне и где Сарит окружают молодые счастливые семьи летчиков, живущие по соседству. Нет, она никому не завидует. У каждого своя судьба. Просто прошлое держит ее  как в тисках. Никто не знает, что происходило с экипажем – связь с вертолетом прервалась в момент поражения ракетой. Сарит хочется думать,  что все произошло мгновенно и Дани не мучился…Первое время после его гибели она думала только об этом, а по прошествии времени начала спрашивать, что-то узнавать, и ей открылась ужасная картина: 33 человека, и в том числе Дани погибли напрасно. Когда до Сарит дошло, что в момент обсуждения резолюции ООН уже не было никакой необходимости отправлять ее мужа и других ребят из его экипажа в Ливан, она написала письмо в комиссию Винограда, потом встретилась с ее представителями и сказала все, что она думает по этому поводу. После того, как был обнародован отчет комиссии, Сарит узнала об ужасных провалах, вызванных безответственными решениями и неправильными действиями руководства. И при этом действующий премьер-министр Ольмерт еще пытается всех убедить, что выводы комиссии не так ужасны, и, если придется снова воевать, он готов извлечь уроки из всех ошибок, которые были допущены. Она бы не хотела когда-нибудь увидеть, как он попытается это сделать за счет других солдат. Сарит растеряна и не знает, что делать. Она не представляет, как можно уберечь своих близких от всего этого…У нее растет сын. Дани хотел, чтобы он тоже стал военным летчиком...



Охотник, или жизнь в тени



Раствориться среди чужих. Ходить по краю. Делать ради спасения жизни израильтян то, чего не сделает никто другой... Отслужив двадцать лет в полицейском спецподразделении «мистаарвим» («псевдоарабы») подполковник Яаков Берман, отмеченный двумя высокими наградами «За храбрость» и «За мужество», вышел из тени, возглавив полицию Реховота и окрестностей с территорией ответственности в 227 квадратных километров. В свой новый кабинет он принес из прошлой жизни фотографию друга, погибшего в одной из операций, и клинки, подаренные товарищами по оружию.

Искусство выживания в условиях тотальной абсорбции

Так с чего же начать рассказ о нем? С того, что он родился в Москве, в обычной интеллигентной семье? Тем более, что он и сам говорит об этом так: «Ничего особенного, папа – инженер, мама – экономист...». Потом, правда, добавляет: «Но наша семья была еврейской, и мы всегда об этом помнили. Родственники мамы погибли в Бабьем Яру. Папа начал учить иврит еще в Москве».

Или начать с того, что он оставил в Москве, уезжая в Израиль с аттестатом об окончании средней школы? Конечно же, первую любовь, чистую и трепетную, как это бывает только в 16 лет, а так же друзей-товарищей по школе и двору. Но связь с ними оборвалась навсегда. А от первой любви осталось лишь воспоминание. Побывав в разных странах, Яаков никогда больше не возвращался в Россию и не испытывал ностальгии по бывшей родине.

А, может начать рассказ с того, как он обживался в Израиле? Но и здесь нам не найти красивого сюжета, «американской мечты» на израильский лад. Обычная «олимовская» жизнь, чехарда съемных квартир, случайные заработки, потеря социального статуса. Ульпан Яаков бросит через пару недель, устав от унылых «олимовских» разговоров о неустроенности, и пойдет работать. «Моим первым словом на иврите было слово «мататэ» (метла), - вспомнит он спустя двадцать лет. Впрочем, о своем выборе ни старшие Берманы, ни их единственный сын не пожалеют никогда. Израиль – это дом. Единственный настоящий еврейский дом. «В России у меня ничего подобного не было и не могло быть», - скажет Яаков.

Вот с чего, пожалуй, стоит начать: Яаков живет ожиданием армейского призыва. Он вовсе не собирается служить по правду единственного в семье ребенка - поблизости от дома и в обычных войсках. И вся его дальнейшая история берет начало именно из этой точки. На призывном пункте, не вполне еще владея еще ивритом, Яаков предъявит ультиматум: «Или боевые войска, или не тратьте мое время», а его отправят в армейский ульпан. Опять же из-за слабого иврита он не вполне даже поймет, куда попал, а узнав от старослужащих, что самое крутое в армии - это «сайерет маткаль» (спецподразделение генштаба), заявит командирам: «Хочу туда!». Ему ответят: «Это навряд ли. А чего ты, парень, собственно говоря, хочешь?» - «Служить по максимуму!» - «Тогда тебе туда», - и укажут на автобусы «мишмар ха-гвуль» (пограничные войска).

Теперь самое время вспомнить, что дело происходит в 1993-м году, во время первой интифады. На границе не спокойно, в теленовостях то и дело - сюжеты об очередных столкновениях и джипы пограничников. У Яакова ощущение, что его место – там, и он без малейшего колебания отправляется к автобусам «мишмар ха-гвуль». С этого места в его судьбе обозначивается новый поворот. И мы погружаемся в историю человека, двадцать лет находившегося в тени, чье подлинное имя никогда не упоминалось в СМИ, разве что - лаконичное прозвище «цаяд» (охотник).

Жесткий отбор

Итак, он определился и проходит курс молодого бойца на базе МАГАВа, замечая, что там периодически возникают люди в гражданской одежде, к которым старослужащие относятся с пиитетом. Незнакомцы небриты и нестрижены. У них другое оружие, да и машины отличаются от тех, что у пограничников. Узнав, что речь идет о «псевдоарабах», борющихся с террором на территории противника, Яаков решает стать одним из них. Он вовсе не уверен в том, что его возьмут, и не только из-за ашкеназской внешности и слабого иврита, но и по более веской причине: доверят ли секреты безопасности страны парню, прибывшему из Советского Союза всего полтора года назад? И все же после окончания курса молодого бойца Яаков просит направить его в спецподразделение «мистаарвим» и неожиданно получает разрешение участвовать в отборе на выносливость. Трое суток изнурительных марш-бросков... А что у Яакова в прошлой жизни? Спортзал, занятия акробатикой, он не мастер спорта и даже не кандидат в мастера. В общем, ничего сверх, и в конце испытаний от нестерпимой боли в руках и плечах он уже с трудом натягивает на себя форменную рубашку, но зато получает в награду известие: прошел! Впрочем, ничего удивительного. Ведь кроме физической силы есть еще сила внутренняя. И, вероятно, она угадывалась в нем уже тогда. У командиров спецназа глаз наметанный: они безошибочно определят, кто из новобранцев чего стоит.

Впрочем, до окончательной победы еще далеко. Прошедшим отбор предстоит еще курс интенсивной подготовки, о подробностях которой умолчим. В пограничный супер-клуб настоящих мужчин попасть невероятно сложно: что ни день – отчисляют очередного кандидата, в итоге от набора остается только треть. И в том числе - один «русский». Яаков Берман.

Тут я вынуждена пояснить, что речь идет о спецподразделении пограничных войск, существующем с 1987-го года. Оно создавалось с целью антитеррористической деятельности на территории противников Израиля, где бойцы действуют, маскируясь под местных жителей, и владеют всеми навыками, позволяющими им растворяться в толпе, а так же специальными средствами для проведения «ювелирных» операций по обезвреживанию и ликвидации лидеров боевых группировок и особоопасных террористов. И здесь важен не только результат, но и психологическое воздействие, которое они оказывают на врагов Израиля. Те понимают: «псевдоарабы» где-то рядом и рано или поздно доберутся до каждого из них, и это лишь вопрос времени.

Перемена участи

И кто теперь разберет, есть ли в этом некий высший смысл, или простая случайность, но Яаков Берман не раз предпримет попытку выйти из тени и заняться обычным делом. Однако, судьба распорядится иначе.
Итак, он попадает в спецподразделение в конце 1993-го. В то время там служит еще один «русский» - из предыдущего набора, но, в отличие от Яакова, уже собирается на гражданку. До соглашений в Осло еще не меньше двух лет, в Израиле интифада, но все осложняется еще и тем, что отчаянные ребята переживают гибель своего командира, погибшего в одной из операций.

«Псевдоарабы» - микромодель Израиля, здесь представители почти всех общин. Яаков впитывает в себя все, чем богата эта земля. Превращение вчерашнего московского мальчика в настоящего израильтянина происходит с космической скоростью еще и потому, что день в «мистаарвим» идет за два, и никогда не знаешь, кто вернется на базу после очередной операции, а кто нет.

А что же родители? Прожившие в СССР немалую часть жизни, они не задают лишних вопросов, и особенно, если это касается безопасности страны. Поначалу, конечно, недоумевают: как сыну позволяют в армии ходить с неуставной щетиной и не стричь волосы? Ну а он о себе, понятное дело, лишнего не рассказывает: к чему волновать близких?

Три года армейской службы подходят к концу. Пора на гражданку. Родители считают, что у сына должно быть высшее образование, он и сам к этому стремится. Забегая вперед скажу, что впоследствии Яаков получит не одну, а целых три ученых степени, продолжая служить в «мистаарвим». Потому что делать все по максимуму – его главный жизненный принцип.

А теперь снова вернемся в 1996-й: после соглашений в Осло воцаряется относительное затишье. Работа у «мистаарвим» есть всегда, но адреналин постепенно уходит, и появляется ощущение рутины. Яаков решает не тратить свое время: пора уходить! Но неожиданно начинается операция, продолжающаяся несколько месяцев, где он очень нужен. Так он становится сверхсрочником. Время, между тем, идет, и вот уже Яаков собирается на гражданку в очередной раз, но тут командир отправляет его на офицерские курсы. Яаков в раздумьях: вообще-то он привык принимать для себя решения сам, однако, приказ есть приказ. После окончания курсов он возглавляет группу «мистаарвим». Проходят еще два года. И снова - знакомое ощущение рутины и мысли о демобилизации. Но тут приходит 2000-й год, а с ним интифада, и Яаков вдруг понимает: все, что они делали в «мистааврим» до сих пор на протяжении семи лет, было лишь подготовкой к этим событиям. Его затягивает в новые реалии как в водоворот. В 2002-м Яаков уже командует ротой. В том же году в одной из операций погибает его друг Патрик. Большей потери в его жизни не было, и она невосполнима...

В 2006-м Яаков получает новое назначение, теперь он командир части «мистаарвим», работающей в Восточном Иерусалиме и его окрестностях. За четыре года он в ней все кардинально перестраивает, меняя тактику действия групп, после чего снова возвращается в свою часть, где когда-то начинал служить бойцом, но уже в звании подполковника и становится ее командиром. Теперь Яаков сам разрабатывает операции и решает, на каком участке ему быть, когда и зачем.

Родители узнают о том, чем единственный сын занимался все эти годы, начиная с 1993-го, лишь двенадцать лет спустя, когда их пригласят на церемонию вручения ему высокой воинской награды «За мужество», которой в последний раз в Израиле награждали четверть века назад участника Первой Ливанской Войны. Добавим к сему, что высокую награду полиции «За храбрость» он получил еще раньше.

Он никогда не решится рассказать родителям о том, что пережил в 2004-м году в схватке с главой исламского джихада, когда шел по самому краю, - зато извлечет из случившегося профессиональный урок, научив свою группу избегать подобных рисков. А еще он запомнит на всю жизнь ощущение, которое испытал тогда, в 2004-м: все человеческие сомнения исчезают на границе, разделяющей жизнь и смерть.

Территория ответственности

Всему есть цена. И у тяжелой мужской профессии есть свои издержки, когда очень трудно совмещать работу и семью. В 2008-м Яаков переживет развод, заново обретя детей и разглядев, наконец, красоту окружающего мира, мимо которого мчался на большой скорости с тех пор, как попал в «мистаарвим».

- Если бы не развод, я бы до конца жизни не понял, что значат для меня дети, которых прежде не видел месяцами, живя среди чужих. Я вдруг стал замечать вещи, которых прежде не видел, полюбил природу, горы... Может быть, это испытание было дано такому трудоголику, как я, не случайно? – задумчиво произносит он. – Я пытаюсь жить осознанно, анализирую все, что происходит в моей жизни и профессии, читаю «знаки» судьбы и прохожу свои уроки. Я очень признателен своим ребятам, без которых ничего бы не смог сделать. Мы были командой в полном смысле этого слова. Они были частью меня, а я – их. Иногда я был очень жестким командиром, но они понимали, что иначе нельзя.

Он ушел из «мистарвим» спустя двадцать лет, когда понял, что достиг в этой области своей профессиональной вершины и полностью себя реализовал. Тратить время на рутину человеку, живущему с ощущением включенного счетчика, не хотелось. В 39 лет полковник Берман возглавил полицию Реховота и стал первым представителем большой алии в этой должности. Когда-то он отвечал за безопасность нескольких человек, потом их стало несколько десятков, а сейчас территория ответственности Яакова Бермана - 227 квадратныхкилометров и  благополучие 250 тысяч живущих в Реховоте и его окрестностях. Полковник  не любит рассуждать о том, что ему мешает в других, предпочитая говорить о достоинствах людей:  «Я люблю людей благородных и безошибочно замечаю эту черту в других и ценю ее не меньше, чем способность людей быть настоящими, которые не прячутся за масками, говорят то, что думают, а не то, чего хотят услышать другие. Люблю людей профессиональных, неважно, в какой области - когда они что-то делают мастерски..».

...Я смотрю на присланную Яаковом детскую фотографию, где он снят в матроске и с игрушечным автоматом в руке, и думаю: неисповедимы пути судьбы... И еще я думаю о том, что встречи с такими людьми укрепляют мою веру в человечество и надежду на лучшие для Израиля времена.



Была у солдата «мать»



Сначала они услышали «бум», потом будто по стенам застучали мелкие камешки. Все заволокло пылью. «Я ранен!» — закричал Хамуз. Карасенти бросился к нему. Матари почувствовал, что ногу свело судорогой. Из семи человек, находившихся в тот момент в комнате, ранило их троих. В последний день резервистских сборов! Когда именно они — Хамуз, Карасенти и Матари — должны были «сворачивать» базу и отправлять солдат домой. Следом за первым фугасом от палестинцев прилетел второй «подарок», упавший неподалеку от столовой. К счастью, людей там не было.

Полгода спустя. У Хамуза до сих пор в ноге осколок. Железяка сидит глубоко: чтобы удалить ее, нужна серьезная операция. Карасенти стал хуже слышать, правда, рана на бедре давно затянулась. У Матари благополучно извлекли осколок из икры.

Они появились передо мной, как и было оговорено, минута в минуту. А друг с другом встретились на два часа раньш. К счастью, Карасенти не застрял в пробках, хоть и добирался аж из Кирьят-Аты. Мужчины уселись в городском парке и первым делом извлекли из сумки маленький примус и джезву, отдавая дань многолетней армейской традиции. («Однажды Хамуз и Матари решили меня навестить. Зашли в гостиную, расположились на ковре, вытащили примус. Моя жена уже привыкла. А за столом мы кофе пьем только поодиночке», — скажет мне позже Карасенти.) Распивая в парке дымящийся кофе, вспомнили последние сборы. «Как этот парень, забыл его фамилию, — начал Матари, — уговаривал тогда Йоси: «Поехали ко мне домой после сборов», а тот ему: «Что я у тебя забыл?» А парень в ответ: «Я обещал детям привезти настоящую обезьяну». Все захохотали, вспомнив поросшие волосом уши Йоси. Потом вспомнили другой случай, как они специально вырядились, чтобы поднять настроение усталым солдатам, возвращавшимся с поста на базу под проливным дождем. Когда те вошли в столовую, промокшие до нитки, они увидели стол с дымящейся едой и троицу, одетую в белые поварские колпаки и...кальсоны. Напоследок всплыла в памяти еще одна история: в Газе бой, пальба. Десантники стреляют из укрытия. Ротный командир, не отводя глаз от прицела, машинально фиксирует все, что происходит рядом. «Солдат, а ты что не стреляешь?» — стучит он рукой по мешку с песком, приняв его за солдатскую голову. Насмеявшись вдоволь, ровно в пять троица поднялась и поехала на встречу со мной.

— Мы — треугольник, жесткая конструкция, — скажут они мне позже. — Убери у треугольника одну из сторон, и все рассыплется.

Потому и выбирали так долго день встречи. Чтобы приехать смогли все.

Матари — 36 лет, он обязан ходить на сборы. Ну а зачем это Хамузу в его 53? Или Карасенти, которому уже 45? У Хамуза — свое дело: фирма, поставляющая оффисное оборудование. Карасенти — директор одного из заводов пищевой компании. Матари — заместитель генерального директора дочерней фирмы крупного предприятия.  У Хамуза и Матари — по двое детей, у Карасенти — четверо. Кажется, забот хватает. Но тем не менее эти солидные отцы семейств, как мальчишки, с трепетом ждут дня, когда снова напялят на себя защитную форму, возьмут в руки оружие и станут называть друг друга не по имени, а по армейским кличкам. Кстати, а знает ли вообще кто-либо в роте их имена? Конечно, нет! -  Только по фамилиям, которые по сути уже давно превратились в армейские клички.

Впрочем, как раз у Хамуза настоящая фамилия — Хамед. Хамуз — это имя его отца, уроженца Сирии, который тоже в свое время отслужил в израильской армии. У Карасенти — два брата-погодка, все прошли через десант примерно в одно и то же время. Матари — единственный десантник в семье. Родители долго сопротивлялись тому, чтобы их сын служил в боевых войсках, но Юваль твердо стоял на своем и в конце концов добился чего хотел.

Ицхак Хамед — самый «старый» не только в роте, но и во всем батальоне. Его первые резервистские сборы, совпавшие с Войной Судного дня, растянулись на целых полгода. Там Хамуз, кстати, познакомился с «батей» — так называли десантники Ицхака Бакиша, тогдашнего «расапа» (ответственного за обеспечение роты всем необходимым). Это была личность! Бойцы идут в гору, кое-кто уже«спекся», а «батя», который вдвое старше всех, в хорошем темпе несется впереди с 30-килограммовой поклажей на плечах.

Некоторые считают, что три недели резервистских сборов — это много… Когда-то резервистов призывали на 70 дней, и это считалось в порядке вещей. Правда, время было другое, современная армии с ее высокими технологиями уже не нуждается в таком большом количество людей. Но и мотивация была иной. Если кто-то из родившихся в 1948-м году в 1973-м не шел на сборы, на него смотрели как на изгоя. Ну а для новобранца получить «21-й профиль» тогда означало распрощаться с мечтой о государственной службе, водительских правах и прочем. Сегодня это уже не так.

Похоже, что эта троица из армейской элиты. В прошлом все они десантники. Хамуз совершил около четырех десятков учебных прыжков, Карасенти и Матари — чуть меньше. А теперь все трое - «расапы» (старшие ротные сержанты, на которых держится жизнеобеспечение роты десантников).

У роты есть командир, но без этой троицы он как машина без бензина. Потому что хороший «расап» - он солдату как отец и мать. Заботиться о том, чтобы солдат был сыт и не мерз на посту.

...Я рассмеялась, представив, как эта троица обходит посты и кормит дюжих десантников с ложечки манной кашей... Однако моя гипербола на самом деле недалека от действительности. Однажды троица подняла на ноги руководство базы, обнаружив, что один из солдат мерзнет — зима, а на посту нет печки. Они предъявили ультиматум: или завтра же туда проводят электричество, или им мы обратимся в вышестоящие инстанции. К обеду печка была. Другой раз далеко за полночь вдруг пошел сильный дождь: «расапы» туг же спохватились, сели в машину и стали развозить солдатам, несущим караул на дальних постах, теплые куртки и термосы с горячим кофе. Еще было такое: как-то в роту не завезли в достаточном количестве продукты. Сержанты перекрыли дорогу армейскому грузовику, ехавшему своим маршрутом, и потребовали, чтобы тот отправился за продовольствием.

А как они готовятся к сборам! Списки необходимого составляются загодя — месяца за два. Потом начинаются звонки по инстанциям — приходит время подключить связи, которые у хорошего «расапа» завязываются в течение нескольких лет. Один кибуц ежегодно жертвует десантникам свежую рыбу, другой — чеснок и так далее. К первому дню сборов машина «расапа» напоминает скатерть-самобранку, чего в ней только нет — начиная от деликатесов и спальных мешков на гагачьем пуху до компьютерных игр (чтобы «ребята не скучали в свободное время»). Тут же армейское снаряжение. Если «расап» получает по связи сообщение о проникновении на израильскую территорию подозрительных лиц, у него в машине есть все дня того, чтобы незамедлительно развернуть блокпост. И в бой «расапы» идут в числе первых. Хамуз участвовал в двух крупных кампаниях — Войне Судного дня и Первой ливанской. Карасенти — в Первой Ливанской. Матари мобилизовался в армию позже, в 1987-м: на его долю выпала интифада и операции в Газе.

Карасенти не забудет, как израильтяне брали Сидон. В боях за него погибли двое парней изо его роты. Утром, после того как Сидон пал, из одного здания навстречу десантникам вышли дети лет семи с поднятыми руками. У Карасенти сердце оборвалось: перед глазами сразу возник известный снимок периода Катастрофы, где запечатлен маленький мальчик с поднятыми руками. Парни из  его роты тоже были в шоке: они бросились к детям, стали их успокаивать и совать в руки шоколад, вытаскивая его из карманов своих курток.

…Однажды Карасенти, проснувшись, увидел на экране мобильника много пропущенных звонков, и все от Хамуза. Он тут же набрал его номер: «Что случилось?» — «У ребят ужасное настроение. Сегодня убили одного из наших солдат...» Хамуз не сказал ему: «Приезжай», но этого и не требовалось. Карасенти тут же все бросил и помчался на север. Вместе с Хамузом он отправился в ближайший кибуц и пригнал оттуда трактор. Сержанты установили погибшему парню обелиск — на том месте, где это случилось. Съездили за цветами, провели траурную церемонию. В тот момент все они были вместе, занимались одним делом, и это немного снимало напряжение. Только боль, она никуда не уходит, остается. Особенно если ты знал погибшего, ел с ним за одним столом, спал в одной палатке, участвовал в одной операции.

…Как-то Хамузу попалась на глаза заметка о голодающем солдате, и он был просто вне себя. В армии достаточно еды, и такого не должно быть! Очевидно, в той части, где подобное случилось, некудышный «расап». Хамуз помнил,  как однажды столкнулся с равнодушным «расапом» на своих первых резервистских сборах в 1973-м году. После того, как его сменил «батя»,  Хамуз в полной мере почувствовал разницу. Когда в армии заботятся о солдатском быте, в роте совсем другая атмосфера. Неважно, кто ты на гражданке — адвокат или студент. «Русский», «эфиоп», репатриант, или родился здесь — какое это имеет значение? На сборах все равны, носят одинаковую форму и должны помогать друг другу.

Карасенти не забудет, как однажды на сборы явился резервист и пожаловался, что едва наскреб деньги на дорогу: семья на грани нищеты. Это повергло троицу в шок, «расапы» задумались, как помочь своему товарищу. Под вечер поставили в неприметном месте коробку с надписью: «Ребята, семья одного из нас испытывает денежные затруднения. Надо помочь». В результате собрали несколько тысяч. Попутно запаслись на кухне продуктами и отвезли по адресу того парня, оставив их на пороге, чтобы не смущать его семью.

Карасенти, у которого сын служит в десанте, хотел бы, чтобы и для него «расап» разбился в лепешку и раздобыл зимой спальный мешок на гагачьем пуху.

А теперь о том, как самый младший из троицы - Матари впервые встретился на сборах с Хамузом и Карасентией. Ему сказали, что «расапам» нужно помочь в одном деле. Матари зашел к ним в комнату и увидел, как эти двое сидят за столом и аппетитно уплетают арбуз с белым сыром. Они пригласили его присоединиться к трапезе. Попутно вспоминали забавные случаи из армейской жизни и смеялись. Матари понял, что попал в правильное место, а те, в свою очередь, решили, что он им подходит, поскольку чувство юмора есть, аппетит хороший, и решили его от себя не отпускать: так Матари стал в роте третьим «расапом».

Как долго они собираетесь участвовать еще в резервистских сборах? Пока армия будет в них нуждаться. Чтобы у читателя не сложилось впечатления, что сборы — это нечто вроде армейского цирка, следует уточнить: на самом деле работа очень непростая и ночи без сна («расап» ложится спать позже всех и раньше всех встает). А еще это большой кусок их жизни, назовите как угодно — мужской клуб, воинское братство, настоящие друзья. Не случайно, самый радостный день для них — это первый день сборов, самый грустный — последний, когда надо снять форму и разойтись по домам. Вспомните свое ощущение, когда возвращаетесь из Эйлата после проведенного там отпуска. Прилив энергии, хорошее настроение….Для них сборы в определенном смысле нечто вроде Эйлата -  выдергивают из рутины. И еще они выполняют чисто мужскую работу, встречают своих лучших друзей, устраивают друг другу розыгрыши, вспоминают смешные истории. В общем,  совсем нескучная жизнь. Что же касается роты, обеспечением которой они занимаются по долгу службы, то важнее всего для низ услышать от солдат в последний день сборов одно словечко: «Сабаба!» (как здорово — сленг.) Ведь что обычно вспоминает тот, кто возвращается домой со сборов? Не то, как и где он стрелял, а то, как его кормили и как ему спалось. Вот они и стараются сделать все для того, чтобы у каждого в их роте — не важно, «старичка» он или новенького было ощущение, что он попал в правильное и душевное место.



Неравный бой



Наверное, проще всего было бы написать: «Вот он, герой, завязал бой с тремя террористами. Уже будучи тяжело раненым, насквозь прошитый пятью пулями, убил одного из них, а второго, возможно ранил. Да еще успел позвонить другу, чтобы сообщить о терракте! Откуда эти хладнокровие, выдержка, когда тебя убивают, откуда это точность стрельбы?»

Но что-то не выстраивается накатанный сюжет, да и сам герой твердит, что он вовсе не герой, а его любимая женщина уже готова послать назойливых телевизионщиков к такой-то матери с их глупым вопросом: «Как вы относитесь к тому, что ваш друг герой?» И уж совсем не стыкуется со всей этой историей бравурный конец типа: «Так на его месте поступил бы каждый из нас. Это наша земля, другой у нас нет».

Ключ истории в том, как он, наш герой, а пора бы уже и назвать его - житель Карней Шомрона Виталий Бинус ее рассказывает. Главное - не пропустить деталей. Итак, он едет где-то в районе четырех пополудни по «территориям», управляя «Пежо» одной рукой: вторая покоится на сиденье, в ней - пистолет с затвором на взводе, в малом барабане 17 пуль («так он начал ездить по территориям с начала интифады»). На встречную полосу выезжает с обочины черный джип «Исузу» с желтыми номерами - он движется со стороны Туль-Карема, дорога в который блокирована израильской армией. Когда расстояние между джипом и «Пежо» сокращается до 30 метров, крышка верхнего люка джипа открывается, оттуда показывается некто и тут же открывает огонь из длинноствольного автомата «галиль» (стрельба из этого вида оружия на расстоянии в 30 метров - это практически расстрел. Обшивка «Пежо» прострочена пулями (позже военные эксперты насчитают в кузове 28 отверстий). Виталий ощущает сильный толчок в грудь, резкую боль и разливающуюся по телу слабость. Он оседает на соседнее сиденье, не выпуская из рук оружия. В джипе слева открывается дверь и из нее показывается второй стрелок. Виталий открывает по нему огонь на поражение. Он не видит, как тот падает замертво, потому что тут же переводит дуло на затемненные стекла джипа со стороны водителя и всаживает в них несколько пуль. Но есть еще третий, который в этот момент возобновляет стрельбу из верхнего люка джипа. Виталий чувствует, как в его грудь входят очередные пули. Руки уже не слушаются - он не в состоянии нажать курок. Террорист выходит из джипа, приближается к «Пежо», стреляет два раза в упор в спину Виталия (позже в его джинсовой куртке насчитают 14 дырок), забирает его пистолет и уезжает. Виталий последним усилием нажимает на пелефоне кнопку вызова своего друга - Йоси. Перед долгим провалом в забытье он еще раз приходит себя уже в машине «скорой»: «Я в самом деле живой?» - спрашивает он спасателей.

Как видим, это был настоящий бой. Правда, неравный - трое против одного. Но этот один был профессиональнее тех троих.

Итак, он профессионал. Это не подлежит сомнению. На его теле четыре отметины от предыдущих ранений: трех ударов ножом и одной пули (бронежилет не спас: били из винтовочного обреза на близком расстоянии). Мастер спорта по стрельбе. Капитан милиции, проработавший в уголовном розыске девять лет (очередное, майорское звание должны были присвоить в 1988-м, но он неожиданно уволился из органов. Собрался в Израиль. Из-за первого допуска секретности пришлось ждать долгих четыре года).

Плюс опыт: два года на китайской границе в разгар событий (горел в танке - на ногах и по сей день следы от ожогов). Работа в группе захвата, использовавшейся при борьбе с террористами - лучшей группе, о ней даже был снят учебный фильм, который демонстрировался в высших школах милиции в качестве учебного пособия. Десант в Нагорный Карабах... После Нагорного Карабаха он сказал себе: «Все. Здесь больше оставаться нельзя», - и подал документы на выезд.

Все мужчины в его семье - воины, офицеры. Дедушка погиб после войны на западной Украине – в бою с бендеровцами. Отец - генерал-лейтенант железнодорожных войск.

Свою первую награду - именные часы за задержание опасного преступника - он получил, когда учился в восьмом классе. Случайно оказался с друзьями на месте преступления, где был убит работник железной дороги, и задержал убийцу.

Стрелять его учил отец. Страсть к оружию - тоже от него. И этот принцип: если у тебя есть оружие, ты должен уметь им пользоваться – тоже отцовский.

Кое-кто из его близких суеверно считает, что все эти мужские забавы с оружием в его жизни были не случайны - он словно готовился к тому, чтобы однажды принять этот неравный бой и выиграть его (я могла бы написать здесь другой глагол «выжить»).

На его счастье, убийца оказался дилетантом, и «контрольный выстрел» произвел не в голову, как это обычно делается в таких случаях, а в спину. Как наш герой выжил с двумя навылет пробитыми легкими, многочисленными повреждениями сосудов и огромной потере крови? Как будто судьба, начертавшая ему этот черный день, вдруг передумала и переиначила сюжет его жизни. Потому что с того момента, когда джип с убийцами покинул место боя, все на удивление стало складываться чудесным - как по мановению волшебной палочки - образом. Пелефон друга оказался включенным; «скорая» помощь оказалась поблизости; врачи, вопреки инструкции, не стали дожидаться армейского сопровождения и тут же выехали на «территории», поскольку понимали, что дорога каждая минута; первая помощь на месте была выполнена очень профессионально; операция, длившаяся в больнице «Яффа-Гилель» четыре с половиной часа, во время которой хирургам пришлось вскрывать сердце здорового 47-летнего мужчины, прошла удачно; на 5-е сутки Виталий пришел в сознание.

Когда его дочь включила телевизор, она увидела отцовскую машину, изрешеченную пулями. Место было обнесено синей лентой, там ходили полицейские и что-то замеряли. Утром она помчалась в больницу и даже не сразу узнала отца. Когда Виталий пришел в себя, в трахее у него была еще трубка, каждое слово давалось с трудом, а он хотел успеть что-то сказать, отдать последние распоряжения. В отличие от близких, он еще не знал, что главная опасность уже миновала, и он будет жить…



Заметки на полях
 


Вообще-то о войне лучше всего писать после того, как она уже закончилась. Когда уже знаешь, что больше никого не убьют, и можно не бояться за своих близких. Еще недавно мне казалось, что я живу в Израиле ужасно давно, а оказалось, что речь идет всего лишь о шестнадцатилетнем промежутке между двумя войнами.
 
Первая война застала меня в постели. Я проснулась за минуту до ее начала от звука хлопнувшей дверцы (кто-то парковался под нашими окнами). А через мгновение тишина взорвалась жутким воем (звука настоящей, некиношной сирены мне еще слышать не приходилось). Потом был «бум», от которого задрожали стены (хотя ракета упала довольно далеко от центра Тель-Авива – в Рамат-Гане). Прибывшие в страну полтора месяца назад и не знающие иврита, мы просидели в противогазах целую вечность, а окно осмелились расклеить лишь под утро, когда услышали на лестнице шаги (если люди покидают загерметизированные комнаты, значит, отбой уже был).
 
Приметой той странной войны были противогазы и клейкая лента для «хедер а-тум». Примета нынешней войны - беженцы. Беженцы с Севера. Увозящие своих детей подальше от рева сирен - в центр страны и на юг.
 
Вторая война застала меня на Мертвом море, куда я укатила 9 июля в двухнедельный отпуск, а через три дня на север страны обрушились ракеты. Но почему-то начало войны и осознание того факта, что Израиль вступил в очередную тяжелую битву за свое существование, прочно связалось в моем представлении с первой ракетой, упавшей на Хайфу.    
 
Беженцев я увидела в Араде уже в первые дни после падения ракет. Одни, минуя город, спускались в машинах к гостиницам Мертвого моря, образуя на дороге непривычную для середины недели пробку. Другие метались по Араду в поисках съемных квартир. «Сколько вы собираетесь здесь пробыть?» - спрашивали их посредники. «Пока два дня, а там посмотрим». Этот странный ответ не вызывал ни удивления, ни возражения. Потому что всем хотелось верить: эта война долгой не будет – стоит Израилю ввести в Ливан войска, и все сразу закончится. Но ракеты продолжали падать. Не по ночам, как во время первой войны, а в любое время суток. И в отличие от предыдущей войны, нынешняя с первого дня ознаменовалась жертвами, и их становилось все больше.    
 
В двадцатых числах июля я покидала Арад (странный город без единого светофора и с главными воротами, закрываемыми на ночь и открываемыми по утрам) и возвращалась в Тель-Авив. В электронной почте ожидал ворох писем и сообщений. Живущие в России однокурсники беспокоились о моем здравии и просили прокомментировать происходящее на Ближнем Востоке для их изданий. Пресс-служба СОХНУТа сообщала об экстренных мероприятиях для жителей севера страны. Журналистка из Акко писала о неразберихе, творящейся в ее городе и просила содействия. Было еще одно любопытное послание - из Кармиэля, от бывшего земляка. Точнее, его дневник событий, сопровождаемый коротеньким письмецом:   
 
«Привет! Спасибо, что позвонила, не забываешь старых друганов. Горжусь успехами твоей дочери-журналистки, правда, ее удаль молодецкая иногда пугает. Я вот тоже нашел себе занятие, превратился в эдакого кармиэльского акына: что вижу, о том пою. Веду дневник событий с начала войны. Прочтешь его ниже. Пиши, звони. Всего доброго, Миша».
 
С Михаилом Васерманом мы знакомы более двадцати лет: он был директором театра в нашем городе, откуда репатриировался в Израиль на год раньше меня. Ниже я привожу выдержки из присланного им дневника, который он ведет с начала войны:
 
***
 
«12.07.06
 
Точно как в анекдоте, про чукчу, у которого после похода в баню вечно что-нибудь случалось. То деньги поменяли, то фуфайку потерял. Сегодня утром в половине 9 уже были на море. В девять вошли в воду. Я натянул маску и нырнул. Под водой тишина, стайки рыбок играют в догонялки. Тучи мальков разучивают элементы синхронного плавания. Море синее спокойное, слева, в дымке Хайфа, корабли на ближнем и дальнем рейде. Странно, что не видно чаек. Справа, со стороны Рош-а-Никра, раздались звуки разрывов, явно пушечных. Появился вертолет, низко пролетел над пляжем в сторону Хайфы. И через минуту вернулся на север в направлении Ливана. Что-то было не так. В полдень мы уже были по дороге домой. По радио передавали последние известия. В этот момент мы еще не знали, что все еще только начиналось.
 
13.07.06
 
Вижу по телевизору, как в Нагарии полыхает дом, который расположен напротив того, где живет мой младший сын Леня с женой. Только что говорил с Леней. Он рассказывает, что от падения ракеты их кот Рыжий так испугался, что у него началась "медвежья болезнь". Поскольку возле горящего дома - столб с трансфоматором, который тоже полыхает,  электричество в этом районе включат только через несколько часов. Кажется, мне удается уговорить детей срочно уехать из Нагарии, хотя бы на выходные.
 
15.07.06
 
Утром, когда на пустыре, в ста метрах от дома, взорвалась ракета, взрывной волной выдавило стекло задней двери моей машины. Позже приезжает полиция, делают фото и предлагают наведаться к ним в участок. Думаю, что завтра утром заеду к ним. Интересно, что будет дальше. Пока машина стоит у дома. Если ее ночью не угонят, то утром поеду.
 
Еще точно не знаю, куда упала очередная ракета в городе, но пыль, которая при этом вылетела из решетки нашего кондинционера, я уже убрал. Как установить на место остальные решетки, не знаю. На чердак залезать пока не буду. Надеюсь, что там все нормально.
 
16.07.06
 
Главное, что мы все вместе. Если мы прогнемся - вся свора налетит. И это недопустимо.

Вроде бы, квартал Насраллы похоронен нашими бомбежками. Если шейх засыпан в своем бункере, то можно представить, как он потеет. Не бункер, а сауна. А он в черной простыне. Точнее, в черном плаще с ватным подбоем.
С легким паром!
 
17.07.07
 
От взрывной волны вдребезги рассыпалось стекло в задней двери моей машины – это случилось пару дней назад, а сегодня я, наконец, выбираюсь в страховую контору, после чего еду в мастерскую, где меняют стекла. 
- А как насчет оплаты? - спросил я.
- Привези справку из полиции.
В полиции с моих слов заполняют бланк, а мне выдают письмо с подтверждением описанного происшествия. И тут появляется знакомый, который служит в полиции давно. Вот он мне и подсказывает, что нужно делать дальше. Оказывается, я должен ехать в муниципалитет:

- Надеюсь тебе повезет, и оценщик окажется на месте.
 
На третьем этаже оценщику оборудовали отдельный кабинет. Тут же секретарша, которая делает копии документов на месте. Все, теперь, можно говорить с оценщиком. Приятный дяденька, но очень занятой. Масса телефонов, отчетов, факсов. Он приносит мне извинения за причиненный ущерб. Заполняет ваучер, сообщает телефоны фирм, которым поручено производить подобные ремонты. Жаль, что они не у нас в городе, но придется смириться. Спускаемся на стоянку. Фотографируем машину. Прощаемся, желая друг другу удачи.
 
Ночь с 17.07.06 на 18.07.06
 
Я пишу эти строчки на исходе сумасшедшей ночи, которую пережил город на этот раз.
Едва стемнело, завыла сирена. Звук настолько невыносимо-тревожный, что даже на меня, пережившего во время службы в Советской Армии в 1968-м году всякое, эта тревога производит сильное впечатление. Самое большое беспокойство у нас с женой, как и у всех, за детей и внуков. И еще мой отец. Он ведь живет один. Как он там? Старый вояка успокаивает меня, советуя заняться младшими и потом доложить ему, все ли в порядке.

Старший сын Алик с женой и детьми живут недалеко и уже со всеми соседями сидят в бомбоубежище дома. Правда, там очень тесно и трудно дышать. По словам сына, моя старшая внучка Авиталь не спит, ходит и успокаивает всех сказками, а младшая - Лиель спит на руках у матери.

Глухие звуки разрывов ракет проникают сквозь стены. В нашей квартире есть небольшая комната-убежище. Жена предлагает сыну приехать к нам, воспользольвавшись наступившей паузой. Он соглашается. Под звуки кононады, воющих сирен, сообщений по телевидению о том, куда угодила очередная ракета, машина подъезжает прямо к крыльцу. Быстро заносим в дом детей, игрушки, с которыми не хочет расставаться старшая внучка.

После непродолжительной возни со спальными местами, наконец, укладываемся спать. Старший сын Алик загрузил свою машину и готов утром ехать на работу. Все в сборе. Можно доложить Оскару – отцу моей невестки (он дежурит у своей матери), что все, наконец, в сборе и готовы к дальнейшему развитию событий. Затем звонок моему 82-летнему отцу.

- Хорошо, - говорит папа, - а обо мне не волнуйся, утром созвонимся.
 
20.07.06
 
Хоть война уже идет почти 200 часов без перерыва, мы все урываем минутки, чтоб прогуляться по улицам, встретить знакомых, перекинуться парой слов, обсудить события минувшего дня и ночи, приободрить друг друга анекдотом или смешной историей. Например, о том, как одна моя знакомая на восьмом месяце беременности попыталась уехать на время обстрелов куда-нибудь подальше, и отправилась в турбюро.

Агент, узнав о сроке беременности, уверенно сообщил, что её в самолет не пустят.

- А что же можно сделать?

- У меня есть для вас очень интересное предложение, - тут же нашелся он, - У нас появился новый маршрут и я хочу вам его предложить!

- А что за маршрут?

- Путешествие на каяках по Иордану. Очень успокаивает! А вам, в виде исключения, дадут два надувных жилета и две каски!!!

21.07.06
 
В ворота кладбища входим молча. Народ все прибывает, уже все возможные места для парковки машин забиты до отказа. Поток людей, разделившись на рукава, устремляется к участку, где хоронят павших воинов. Доносится женский крик: «Не прячьте его от меня!» и звук падающих на крышку гроба комков сухой земли. Я стою с внешней стороны невысокой стены. Впереди почетный караул в коричневых беретах. Невидимый мне военный рав произносит молитву и тысячекратное эхо доносит ее последнее слово - «Амен».

Наступает черед командиров. Полковники вспоминают своего бойца Надава с таким теплом, словно речь идет о их лучшем друге. Через две недели этому мальчику исполнился бы двадцать один. И подарки к этой дате были уже приготовлены и ждали именниника в его комнате - в доме отца.

Близкий друг Надава, который был с ним еще сегодня, в пять утра, вместе в бою, сбиваясь от слез и волнения, говорит, что теперь его жизнь поделилась на две части – до гибели друга и после нее.

И вдруг начинает выть сирена. На часах 14 часов 17 минут. Никто не шевелится – все стоят, как стояли. Большая масса людей, объединенная вместе в общей печали. Прощальная церемония продолжается. Офицеры разных родов войск возлагают на могилу венки.
 
В 15 часов 37 минут снова раздается вой сирены. Солдаты почетного караула поднимают вверх винтовки. Три залпа в честь погибшего кармиэльца: звуки выстрелов тонут в грохоте разорвавшихся неподалеку ракет.
 
24.07.06
 
За годы жизни в условиях местного жаркого климата, когда приходится жить с открытыми окнами, для многих кармиэльцев стало привычным не нарушать договоренности о соблюдении тишины и покоя в течение двух послеобеденных часов. Не нами заведено. Давняя традиция. Вот и сегодня день выдался на удивление тихим. И так продолжалось до 15 часов 55 минут. Я уже было подумал, что нашим удалось отогнать банду от ближних рубежей.

Кстати, сегодня, встретил одного давнего знакомого, который рассказал поразительную вещь. Якобы, он видел по одному из телеканалов, как показывали устройство одного из бейрутских домов. С виду – обычная жилая многоэтажка. И вдруг внешние стенки верхних этажей расходятся по сторонам, обнажая пусковую установку, из которой вылетает ракета, после чего стенки возвращаются на место, и дом не отличишь от других.

15.55. Моя старшая внучка Авиталь, заслышав звук сирены, вместе с маленькой Ликой и мамой пулей летят в комнату-убежище. Пока я отключаю газовый кран и выключаю телевизор, проходит пара минут. Я захожу на наш островок безопасности, где сидят мои девочки и тут же получаю выговор от Авиталь.

- Деда, - говорит она мне, грозя пальчиком, - запомни, что когда ты слышишь сирену, надо сразу идти в специальную комнату. А если будет «бум», нужно быстро лечь на пол.

Я смотрю на маленькую светловолосую девочку четырех с половиной лет и начинаю про себя молиться: «Творец всего сущего, сделай так чтоб она это быстро все забыла - и жуткий звук сирены, и взрывы ракет, которые рвутся совсем близко, и то, как она «воспитывала» дедушку, грозя ему маленьким пальчиком. И пусть забудет все это ее младшая сестренка Лиэль, которая тихо укладывает головку на подушку и молча смотрит в потолок».

Через пять минут я выхожу в салон и выглядываю в окно. Вижу, как в середине подъема дороги на Маалот вырастает столб земли, поднимая тучу пыли. Стекла в доме начинают дрожать.

Сиеста давно кончилась.

17 часов 45 минут - третья сирена подряд. Авиталь, усаживаясь на пол нашего маленького убежища, произносит: «Мама, ну сколько можно! Эти сирены и «бумы» не дают мне покушать. Просто невозможно терпеть!!!»
 
P.S. Прежде, чем поместить здесь чужой дневник, я заручилась согласием автора.
 
- Знаешь, - сказал он мне в телефонном разговоре, - я в эти дни часто вспоминаю пьесу «Дракон» Шварца, и меня не покидает странное ощущение, будто и я пишу одну из страниц «черной книги», о которой упоминает главный герой пьесы Ланцелот. Надеюсь, что час, когда «дракон» будет уничтожен, уже не за горами. И тогда, наверное, эта книга из обвинительного акта просто превратится в книгу наших общих воспоминаний о бедствиях, которые нам довелось пережить.



А назавтра была война
 


Нет участи горше той, что выпадает на долю людей, чьи близкие пропали без вести или попали в плен. Участь из неизвестна, и нужно очень много сил для того, чтобы верить, надеяться и ждать. «Однажды Уди сказал мне, что никогда в жизни меня не оставит, а мой муж человек сильный, и он обязательно выполнит свое обещание», - говорит Карнит Гольдвассер, жена резервиста, похищенного накануне второй ливанской войны. Собственно, этот инцидент на северной границе и положил начало драматическим событиям, которые Израиль пережил минувшим летом. В прошлую пятницу Карнит вернулась из Италии, где встречалась с главой католической церкви и просила его содействия в освобождении ее мужа.
 
С тех пор, как Уди пропал, в их маленьком доме живут одни воспоминания о лучших временах, которые отдаляются с каждым днем – пошел уже восьмой месяц с тех пор, как Карнит получила страшное известие. 12 июля Уди должен был вернуться с резервистских сборов. Карнит всегда тщательно готовилась к этому дню, зная, что муж придет домой голодный и усталый: покупала деликатесы, продумывала каждое блюдо, которым она порадует Уди. Утром, собираясь в технион, она, как привычно включила радио и услышала, что не северной границе произошел инцидент: среди солдат есть убитые и раненые. Ей стало не по себе: Уди служил как раз на севере. Карнит отправила мужу сообщение по мобильному: «С тобой все в порядке?» Уди не ответил, и Карнит успокоила себя мыслью, что просто он находится в районе, где плохая связь, или слишком занят – такое уже не раз случалось. А кроме того, ее Уди такой умный, сильный, с хорошей   реакцией – да он бы все равно нашел выход из любой, самой тупиковой ситуации. За восемь лет совместной жизни Карнит слишком хорошо изучила характер своего мужа.
 
Между тем ответа на ее сообщение все не было. Подождав пару часов, Карнит набрала номер Уди: его телефон был переключен на режим автоответчика. «На севере сейчас большой балаган,  – подумала она, - наверное, он еще не получил моего сообщения». И тут в доме зазвонил телефон. Карнит бросилась к аппарату. Звонил отец Уди, который в этот момент находился в Южной Африке: «Уди выходил с тобой на связь? – спросил он. – Я услышал сейчас в новостях по Си-Эн-Эн, что на севере похищены два израильских солдата». В этот момент Карнит начала плакать. «Подожди, мы с женой сейчас же выезжаем в аэропорт и возвращаемся в Израиль», - сказал отец Уди и повесил трубку.
 
В полчетвертого в дом осторожно постучали. Еще подходя к двери, она поняла, что увидит за ней людей в военной форме. «Простите, мы хотели бы видеть Карнит Гольдвасер», - сказал один из них.  «Это я», - потерянно произнесла она, пропуская гостей в дом. Они прошли в салон, молча опустились на диван, а выражения лиц у них были такие, что можно было уже ничего не объяснять: у Карнит все внутри помертвело, она приготовилась к самому худшему. «Ваш муж Уди пропал на севере». «Что значит «пропал»?» - не поняла Карнит. «Среди солдат есть убитые, мы еще не всех опознали, и есть похищенные», - объяснили ей и сказали, что в процессе опознания им понадобится ее помощь.
 
После ухода военных Карнит поехала к матери в Нагарию. Ей казалось, что военные утаили главное, и на самом деле они уверены: Уди - среди погибших, и значит, ее назавтра ждут похороны, а в доме нет черной одежды – надо будет взять что-нибудь у матери. С другой стороны, Карнит зачем-то захватила с собой дорогостоящие фотокамеры, которыми очень дорожил Уди, увлекавшийся фотографией: ведь ее теперь не будет дома достаточно долго, и если камеры украдут, Уди очень расстроится. Мать наотрез отказалась дать ей черную одежду: «Ведь еще ничего не известно. Может, Уди жив». И она была права: в одиннадцать вечера Карнит получила сообщение из армии,   что опознано последнее тело - Уди среди погибших нет, он похищен вместе с другим солдатом. В ту же ночь ЦАХАЛ предпринял операцию по вызволению из плена Уди Гольдвасера и Эльдада Регева, но она была неудачной и только увеличила число жертв. А ближе к утру на север обрушились ракеты Хизбаллы.  
 
Когда в Израиль вернулись родители Уди и отец Карнит, который накануне событий путешествовал по Канаде, она почувствовала себе более защищенной перед обрушившейся на нее трагедией: теперь семья была в сборе и можно было начинать действовать. Первым делом связались с товарищами по несчастью – родственниками Эльдада Регева, которого похитили вместе с Уди, и родителями пропавшего в Газе Гилада Шалита.
 
- Всем нам пришлось постепенно учиться, что нужно делать в таких случаях, - говорит  мне Карнит, приземлившаяся всего три часа назад в аэропорту Бен-Гурион. – Я, например, инженер в области экологии, и могу объяснить тебе все, что хоть как-то связано с охраной окружающей среды. Что же касается Хизбаллы – то в первое время после похищения Уди я совершенно не понимала, с чем мы столкнулись. Мы учились тому, как надо действовать, чтобы это не нанесло вреда нашим близким, которые находятся в руках Хизбаллы. Мы должны были брать в расчет, что, возможно, противник следит за каждым нашим словом, отслеживает каждый наш шаг. И нас учили всем этим премудростям люди, которым приходилось сталкиваться с подобными ситуациями: как надо вести себя, что говорить, к кому обращаться за помощью в первую очередь, о чем просить.
 
За семь месяцев Карнит вместе с другими родственниками похищенных солдат побывала в США, Англии, Франции, России, Италии, где встречалась с политиками и известными  общественными деятелями в надежде, что это поможет хоть как-то повлиять на ситуацию. До сих пор о судьбе Уди Гольдвасера и Эльдада Регева, похищенных боевиками Хизбаллы, ничего не известно. Нет полной уверенности даже в том, что они вообще живы. Единственную информацию, которая дает основание хоть для какой-то надежды, Карнит получила от министра иностранных дел России Сергея Лаврова, с которым израильтяне  встретились в Страсбурге. Он сообщил, что по его данным, Эхуд Гольдвасер и Эльдад Регев живы.
 
- Сергей Лавров ничего не сказал нам о том, откуда у него такие данные, - говорит мне Карнит, - но я ему почему-то верю. Российский министр произвел на меня впечатление человека, который отвечает за свои слова.

Я прошу Карнит рассказать о том, как она пыталась поговорить с президентом Ливана  Лахудом, которого встретила в здании ООН в Нью-Йорке.

- Дождавшись конца заседания, где он выступал, я подошла к нему и сказала по-английски, что я жена Эхуда Гольдвасера - израильтянина, которого похитили и удерживают в плену члены организации «Хизбалла». Едва услышав о том, кто я такая, он просто повернулся спиной и отошел подальше, - говорит Карнит. – Даже не захотел со мной разговаривать. Да и что он может мне сказать!

- Ощущаешь ли ты в эти тяжелые месяцы поддержку со стороны государства?
 
- Я понимаю, что у нашего государства полно проблем, и проблем очень серьезных. Но и государство должно в конце концов понять, что возвращение наших солдат из плена при любом раскладе должно оставаться в числе самых приоритетных задач. Израильская армия построена на резервистах, которые добровольно являются на сборы. Если не вернут Уди, Эльдада и других солдат – кто захочет идти в такую армию, зная, что если подобное случится и с ним, никто не будет биться за его освобождение изо всех сил? Мне очень жаль, что во время операции, целью которой было спасение Уди и Эльдада, погибли другие солдаты. Но я точно знаю, что Уди, не раздумывая, ринулся бы точно так же, как и они, спасать похищенных, никогда не бросил бы их на произвол судьбы.
 
Мои возможности слишком малы, чтобы вернуть Уди из плена, я всего лишь женщина, которая его любит и которая хотела бы прожить с ним всю жизнь, – продолжает Карнит. – это под силу только государству и мировому сообществу. Они могут заставить лидера «Хизбаллы» соблюдать условия Женевской конвенции и хотя бы дать возможность представителям «Красного Креста» навестить раненых и представить доказательства того, что они живы.
 
Уди и Карнит знакомы со школы. В детстве оба жили в Нагарии и вместе учились, только  в разных классах: Уди старше Карнит на год.
 
- Школа была маленькая, - вспоминает Карнит, - и все там друг друга знали - по крайней мере, в лицо. Но Уди всегда был таким особенным парнем и заметно выделялся на фоне других, и прежде всего, своей независимостью и сильным характером. У него еще в школе появился свой мотоцикл, он имел массу друзей, был так уверен в себе и всегда знал, чего хочет. В армии он пошел в Гивати, а я – в ВВС. Иногда я видела его в городе и мы кивали друг другу. Сблизились мы с Уди гораздо позже, когда поступили в Хайфский технион и стали учиться на одном факультете. Мы получили первую степень и сейчас уже могли бы быть обладателями второй, но все наши планы рухнули 12 июля, когда случилась эта беда.
 
-  Вообще-то мы с Уди – при всей нашей основательности, в то же время  всегда отличались некой спонтанностью, - продолжает Карнит. –  Мы ведь прожили вместе восемь лет, а поженились только в октябре 2005-го. И знаешь, как это произошло? Просто как-то оказались с Уди в одном  уютном местечке, которое показалось нам настолько симпатичным, что мы подумали: а не устроить ли нам здесь свою свадьбу? Обычно молодые пары вынашивают подобные планы годами, оповещают своих родных о предстоящей свадьбе задолго до самого события. А нас с Уди все восемь лет не покидало  ощущение, что мы - уже семья, и какая разница – имеется в наших документах отметка об этом, или нет. Кто бы мог предположить, что первую годовщину своей хупы нам уже не суждено отметить, - Кармит надолго замолкает.
 
У них была обычная жизнь, как у тысяч молодых семей. Встречи с многочисленными друзьями, визиты родственников, путешествия (самым необычным, по словам Карнит, было трехмесячное странствие по странам Дальнего Востока). Что же касается совместных увлечений, то их было два: любовь к природе (не случайно оба решили стать экологами) и к братьям меньшим. Всех своих питомцев Уди и Карнит подобрали на улице. Они держали у себя двух кошек и собаку.
 
- Однажды Уди спросил меня, какой подарок я хотела бы получить от него на день рождения, - вспоминает Карнит, - а я отшутилась, сказала, что «подарок» должен обладать четырьмя лапами, хвостом и уметь лаять. На самом деле мы долго не решались заводить собаку – это большая ответственность, к тому же жилищные условия не позволяли. Так что все получилось довольно случайно. У меня были именины, а Уди в тот день вернулся с резервистских сборов и не успел купить подарок. Мы пошли отмечать событие в ресторан, а за столом я все шутила: «Ну и где же мой подарок?» - «Будет, будет тебе еще сюрприз», - отвечал он. И что ты думаешь? Так оно и вышло. Мы сели в машину и поехали домой, а по дороге встретили пса. Очевидно, он потерялся, а, возможно, его бросили хозяева. Несчастный пес метался между машинами, и вид у него был такой растерянный, что у нас сжалось сердце. Это была помесь лабрадора с какой-то другой породой. Никаких сведений о хозяевах на ошейнике не было. Пес был измучен и немного ранен. Мы пытались взять его с собой, но он выскочил из машины. Но едва мы тронулись с места, он вдруг побежал за нашей машиной. Нам пришлось провозиться с найденышем не менее полутора часов, пока, наконец, не удалось «уговорить» его поехать с нами. Я перебралась на заднее сиденье, а пес расположился впереди, рядом с Уди. Когда мы вернулись домой, муж сказал: «Ты хотела подарок на день рождения? Вот он к тебе и пожаловал». Мы назвали собаку «мишегу» («некто»). Кто-то бросил его на дороге, и кто-то послал его нам. «Мишегу» живет в нашем доме уже два года.
 
- Как он переносит разлуку с Уди?
 
- Конечно. «Мишегу» на редкость умный пес. Он все-все понимает и ведет себя хорошо. Мне теперь приходится часто ездить в Тель-Авив и Иерусалим, а он терпеливо ждет, и никогда не устраивает дома беспорядка, как это случалось с ним прежде.
 
- Ты помнишь свой последний разговор с Уди?
 
- Да, муж был очень усталый, как это обычно бывало с ним в последний день сборов. «Завтра, наконец, я уже буду дома», - сказал он. А в предыдущем разговоре Уди, смеясь, говорил мне: «Если спросить ребят-резервистов, кто из нас больше всего любит свою жену, в ответе можно не сомневаться, потому что все скажут «Уди»». Потому что никто из нас не звонит жене так часто, как я звоню тебе».
 
- Как у тебя сейчас с учебой? – спрашиваю я Карнит.
 
- Пока пришлось отложить. Главное для меня теперь – это сделать все для того, чтобы вернуть Уди домой. Когда становится совсем невыносимо, я представляю себе его улыбающееся лицо, и это придает мне сил.
 
- Как ты представляешь себе дальнейшую жизнь – после того, как Уди вернется?
 
- Ой, лучше ничего не планировать. Ты планируешь одно, а утром вдруг просыпаешься от воя сирен и понимаешь, что все в твоей жизни теперь будет совсем по-другому. У нас с Уди было столько планов: получить вторую степень, завести детей. Он так мечтал о дочке!  И вот произошло нечто такое, что разрушило все наши мечты. Так что оставим планы. Будет просто жить. Я живу сейчас ощущением того дня, когда Уди вернется домой, и я уже никуда его от себя не отпущу. Первые две недели я, наверное, буду рассказывать ему о том, сколько людей в Израиле и в других странах пытались сделать все возможное для того, чтобы вернуть его из плена.



Рабочие войны и мира



Прибывший на историческую родину спустя три года после провозглашения государства Израиль, Эдвард Атар предпочел бы взять в руки кирку, а не оружие, но, подчиняясь суровым реалиям, стал бойцом. С 18 и до 54 лет он призывался на резервистские сборы и воевал, а в перерывах между войнами застраивал страну – от Эйлата до Метулы.

Эдвард репатриировался из Ирана в 1951-м. Ему было 18, и он сразу призвался в армию. Принимал участие в Синайской кампании, Шестидневной войне, Войне на истощение, Войне Судного Дня, операции «Шломо Галиль»...

Самые тяжелые дни у него связаны с войнами. Эдвард был артиллеристом: их всегда призывали в числе первых, а домой отпускали последними. По радио еще только сообщают о том, что в районе границы возникла напряженность, а у него в руках уже повестка – срочно явиться в часть! Атар проводил на армейских сборах по месяцу, а иногда и больше. Видел много погибших, хоронил товарищей. Но после окончания сражений бывали и счастливые дни: Эдвард не забудет той эйфории, которую  все испытывали после победоносной Шестидневной войны...

С профессией строителя у него связано гораздо больше счастливых дней…Как-то Эдвард пошел на выставку фотографий старого и современного Израиля, увидел, как преобразились за годы одни и те же районы. Он испытал огромное чувство гордости за страну, за всех, кто ее строил. Ради этого стоило терпеть нужду и лишения...На месте пустошей поднялись красивейшие города, на месте песков расцвели сады... Эдвард еще помнил времена, когда все данные о земельных участках записывались вручную, а планы застройки чертились карандашом и раскрашивались гуашью, и его кабинет утопал в груде бумаг и чертежей. Не то, что теперь, когда любую информацию можно вызвать на экран компьютера нажатием мышки.

...Большая часть жизнь Эдварда связана с компанией «Шикун ве овед» (ныне – «Шикун ве бинуй надлан»), застраивавшую Эрец-Исраэль еще с 1930-х годов. Она возводила жилища для еврейских рабочих, прибывавших из-за границы, позже – для сельскохозяйственников. 70 жилых районов с 25 тысячами квартир были построены ею в больших городах еще до 1948 года.

До провозглашения государства компания «Шикун ве овед» не могла свободно покупать земельные участки. Местные арабы не хотели продавать землю еврейской компании. Приходилось идти на хитрость – покупать ее через подставных частных лиц, для чего иной раз приходилось даже платить деньги через Швейцарию, чтобы у продавца не возникло и тени подозрений. У Эдварда в архиве хранится довольно большой список земель в районе Тель-Авива, которые были приобретены именно таким способом. Израильтяне все время старались купить здесь побольше земли – это была сионистская идея.

...В 1944-м в Эрец-Исраэль появилась еще одна строительная компания – «Неве-Овед», благодаря которой получили развитие малые города. В 1950-х произошло слияние «Шикун ве овед» и «Неве-Овед» в одну компанию, которая развернула строительство по всей стране - от Кирьят-Шмоны до Эйлата.

После провозглашения еврейского государства в Израиль стали прибывать корабли с тысячами репатриантов, которые покидали свои временные лагеря на Кипре и в Европе, устремляясь на историческую родину. До начала 1951-го года 600 тысячное еврейское население страны увеличилось более, чем наполовину, приняв еще 700 тысяч евреев со всего мира. В 1948-м многие из них, едва ступив на берег, направлялись в боевые подразделения, чтобы защищать молодое государство от вторжения армий пяти арабских стран.

Тем, кто прибывал первыми, повезло – они занимали имеющиеся, или брошеные арабскими жителями дома. Тех, что достигли обетованных берегов поздее, поселяли во временных лагерях – «маабарот»: первый такой лагерь появился в мае в Иудейских горах, вслед за ним по всей стране были разбросаны еще 140 таких же. В жестяных и шиферных бараках, брезентовых палатках проживали 100 тысяч репатриантов из разных стран. Новоприбывшие жили без света, в ужасной нищете. Продуктов не хватало.

Правительства недружественных Израилю стран, не препятствовавшие выезду евреев на историческую родину, были уверены, что большая часть их вымрет в песках, где ничего нет, но они ошиблись. Люди жили в невыносимых условиях, но с верой, что наступят лучшие дни. Если у израильтян еще случались перерывы между войнами, то перерывов в возведении жилья не было никогда. Молодому государству нужно было как можно быстрее вывести людей из бараков.

Первыми появились комнаты с кухонным уголком и туалетом – всего 28 метров общей площади, на которой размещалась целая семья. Потом стали строить полуторакомнатные квартиры. К ним давался впридачу дунам земли (позднее – полдунама) – с тем, чтобы люди занимались  сельским хозяйством и могли себя прокормить. Но правительство очень быстро поняло, что подобная концепция ошибочна и когда нужно будет прокладывать новые дороги и развивать города, это породит немало проблем. Да и зачем разбазаривать дефицитные земли? Израильские строители взяли курс на повышение этажности жилья. А после Шестидневной войны по всей стране начали строить квартиры для молодых семей.

Расцвет строительной индустрии пришелся на 1970-е годы, когда жилье возводилось уже целыми районами, отчего часть квартир даже пустовала, да и рабочих рук не хватало (тогда на стройках работали в основном рабочие с территорий, позже нашли выход – стали привозить иностранных рабочих). Позже решили, что не стоит вести массированную застройку в одном и том же месте - лучше добавлять понемногу домов в разных районах, чтобы квартиры не простаивали.

В 1980-х наступил спад. И только благодаря большой алие из бывшего Союза израильская экономика, и в том числе – строительная индустрия, стали выходить из состояния тяжелого застоя. В середине 1980-х была страшная инфляция – цены за месяц вырастали на 25 процентов, люди старались всем запасаться впрок, даже растительным маслом, зная, что потом заплатят за него намного больше. В 1980-е, когда компания, где работал Эдвард, приобрела земельные участки на десятки миллионов долларов, он задавался вопросом: кто сможет все это поднять, ведь экономика страны в таком беспросветном кризисе? Но случилось чудо: после перестройки в СССР открылся железный занавес, и в Израиль стали прибывать десятки тысяч репатриантов. Все пришло в движение. Строительство было на подъеме: теперь было для кого возводить дома по всей стране. С начала 1990-х и по нынешний день практически было завершено строительство на участках, приобретенных в конце 1980-х, и в том числе – на бывших пустырях.

Эдвард Атар из тех, кто предпочитает заниматься реальным делом. Выучившись на инженера, он занимался регистрацией земельных участков, приобретаемых компанией: знал на память, сколько у нее свободной земли, а сколько застроено. В конце каждого года  составлял отчет, определявший будущую стратегию компании. И даже достигнув пенсионного возраста, продолжал трудиться в той же самой компании «Шикун ве бинуй надлан» помощником руководителя отдела земельных участков. За несколько десятилетий в его памяти образовался архив, способный выдать информацию по любому участку – когда он был приобретен, когда застраивался, или для каких будущих проектов был прибережен.

Эдвард счастлив, что ему выпало участвовать в процессе застройки страны и наблюдать, как все в Израиле менялось на протяжении десятилетий. Он мечтает о том, чтобы на этой земле был мир, и государство продолжало развиваться. Чтобы  будущие поколения израильтян только строили, а не воевали, и получали удовольствие от того, что они делают. Хватит  войн. Евреи заплатили за существование своего государства, которое стало домом для евреев всего мира, слишком тяжелую цену.



Последний из могикан



Не было в истории израильской армии человека более неординарного, чем Меир Хар-Цион. Сержанта, командовавшего офицерами. Солдата, названного начальником генерального штаба Моше Даяном, лучшим со времен Бар-Кохбы. Спецназовца, для которого не существовало невыполнимых заданий. Разведчика, способного проникнуть на любой вражеский объект. Стратега, определившего главные принципы проведения бовых операций ЦАХАЛа. Отчаянного храбреца, добравшегося до Красной Петры, расположенной на враждебной территории, и вернувшегося невредимым. Человека с железными принципами, до самой смерти не простившего своему лучшему боевому другу Шарону размежевания 2005 года.
 
Меир Хар-Цион, чья военная карьера длилась всего пять лет, еще при жизни стал легендой ЦАХАЛа и остается ею по сей день. Он единственный в истории ЦАХАЛа получил офицерское звание без учебы на офицерских курсов по прямому указанию начальника генштаба Моше Даяна, который считал: Меиру нечему учиться у армии, это она должна учиться у него. Принципы Хар-Циона и по сей день на вооружении ЦАХАЛа, и главные из них – не существует военных операций, которые невозможно выполнить; всегда выносить своих раненых с поля боя.

Призвавшись в армию в 1952-м, в сентябре 1957-го Меир получил в военной операции на территории Иордании тяжелое ранение: пуля вошла в горло и застряла в затылке. Военный врач делал ему трахеотомию прямо во время боя – под прикрытием его товарищей. Меир выжил, но на всю жизнь остался инвалидом. Речь постепенно вернулась, но левая рука почти не действовала, что не помешало ему сражаться в качестве добровольца за освобождение Иерусалима в 1967 году, а впоследствии выстроить на севере большую ферму для своей семьи.

Писали о нем много, но сам он интервью давать избегал, нарушая молчание в крайне редких случаях. Известно его резкое высказывание в 2005-м году по поводу размежевания, после чего он прервал отношения с Ариэлем Шароном, с которым совершал в составе знаменитого 101-го подразделения спецназа дерзкие операции по ликвидации баз арабских террористов на территории противника.

Идея его прижизненной канонизации была не по душе самому герою. Очевидно, у Хар-Циона  был к себе особый счет. Человек, известный всей стране, не мелькал на экранах телевизоров, и представление о том, как он выглядит, можно было получить лишь по архивным черно-белым снимкам 1950-х годов. Меир Хар-Цион жил довольно замкнуто в окружении близких у себя на ферме, названной в честь трагически погибшей в 1954-м году сестры Шошанны. И так же тихо ушел. Утром его сын Моше еще, как обычно, говорил с отцом по телефону, а всего через полчаса получил сообщение о том, что того уже нет в живых. Никогда еще на тихой ферме Ахузат-Шошаним не было такого множества людей, которые пришли проститься с легендарным воином. На церемонию прощания прибыли так же президент Израиля Шимон Перес, премьер-министр Биньямин Нетаниягу, министр обороны Буги Аялон, начальник генерального штаба Бени Ганц и Эхуд Барак.

К тому времени не было уже в живых многих боевых товарищей, с которыми Меир Хар-Цион проводил антитеррористические операции в составе 101 спецподразделения и 890-го десантного полка: Ариэля Шарона, Аарона Давиди, Дани Матта и других.
 
- К сожалению, это поколение уходит, - говорит мне Куши Римон, один из самых близких друзей семьи Хар-Цион. Куши Римон был своим человеком на ферме Ахузат-Шошанна. Когда он приехал на шиву, его даже разместили на ночь в спальне Меира, на его кровати. - Мы были моложе, чем эти ребята, настоящие израильские герои. Но как же нам хотелось быть не хуже! Мы во всем старались брать с них пример. Вслед за Меиром я тоже отправился в Иорданию к Красным Скалам и вернулся живым. Не всем повезло, как мне: многих из тех, кто хотел повторить отчаянный поход Хар-Циона, убили иорданцы или местные бедуины. Я не знал человека, более отважного и бесстрашного, чем Меир. Он не боялся ничего! Для него не существовало препятствий. Я многому учился у него. Другого такого нет, - Куши тяжело вздыхает.

...В этот момент я вспоминаю свою осеннюю поездку в пустыню Арава, на ежегодную церемонию памяти погибшего в 2001-м году спецназовца Ротема Шани, куда вот уже тринадцать лет съезжаются его близкие и боевые товарищи. Утром, когда все поднялись на возвышение – к памятнику Ротема, я испытала странное ощущение: стоявший рядом со своим отцом незнакомый мне подросток явно кого-то напоминал. Но кого? Высокий, с прямым носом и гладкими волосами... Ну да, конечно... парень был  настоящим «двойником» Хар-Циона с той самой знаменитой фотографии 1955 года бойцов 890 батальона,  где Меир стоит во втором ряду, крайний слева, рядом с Шароном, а дальше - Моше Даян и Дани Матт. Оказалось, что это был внук Меира Хар-Циона, удивительно похожий на своего деда. На церемонию памяти Ротема он прибыл со своим отцом – Моше Хар-Ционом.
 
...Рахель Савураи, та самая девушка, которая совершила в 1953-м году вместе с Меиром Хар-Ционом дерзкий поход к Красным Скалам, повторенный впоследствии многими молодыми израильтянами, тяжело переживает уход своего давнего друга. На протяжении многих лет она поддерживала связь с ним и его семьей. Известие о его смерти было для нее громом среди ясного неба.

- Меир был удивительным человеком, настоящим мужчиной, храбрецом, воином, - говорит она мне. – Тебе скажет об этом каждый, кому приходилось иметь с ним дело. Он был надежным как скала. И очень настоящим во всем. Никогда не бросал слов на ветер и никогда не изменял своим принципам. На таких, как он, держится Израиль.   



Помнить и быть достойными – не одно и то же



Не всем из них посчастливилось войти в историю, но каждый из них знал, во имя чего он рискует своей жизнью. 22 993 тысячи известных и неизвестных героев израильских войн, солдат, офицеров, пограничников, полицейскийх, погибших, исполняя свой долг. Для 10 524 израильских семей, 4 992 вдов и 2 396 сирот День поминовения погибших за независимость Израиля отмечен еще и личным трауром.

В этот день вся страна приходит в движение: участники израильских войн едут навестить семьи своих боевых товарищей, не вернувшихся из боя. Церемонии поминовения погибших солдат и офицеров проходят на 44 военных кладбищах. Для многих участников израильских войн, которым посчастливилось выжить, это нелегкое испытание.

В течение долгих лет бывший десантник Авшалом Вилан отказывался ездить на Хермон: от одного упоминания этого слова перед его глазами вставала страшная картина – сотни тел и жуткий запах горелой человеческой плоти. Своего первенца он назвал Авнером – в честь погибшего друга Авнера Рона, с которым жил в одном киббуце и дружил с детства: «У Авнера было золотое сердце, он был надежным другом, я мог положиться на него во всем. Его гибель – это рана на всю жизнь. Каждый год я езду с семьей в этот день навестить близких Авнера». В том бою во время Войны Судного дня они были рядом, только для Авнера он оказался последним: он погиб на глазах Авшалома, когда они спасали под шквальным огнем израильского летчика.
 
Эвьятар Бен-Цедеф, участник нескольких израильских войн, начиная с Шестидневной, в прошлом - главный редактор армейского ежемесячника «Маарахот», выходившего в 1970-е годы, ныне - специалист в области национальной безопасности, сотрудник института международной политики и борьбы с террором исследовательного центра в Герцлии, говорит мне:
- Я никогда не забуду тот день, когда на моих глазах погиб парень, с которым мы, молоденькие солдаты, призвались на Шестидневную войну. После этого я не сразу смог заставить себя поехать в киббуц, где он жил. Современные психологи назвали бы это состояние пост-травмой. Потом была Война Судного Дня, я был уже старше, прошедший опыт потерь, но, в отличие от предыдущих военных компаний, это было такое страшное кровопролитие....Очень много моих боевых товарищей лежат на военных кладбищах: десятки лет я отправляюсь в этот день навестить их могилы и поддержать их семьи. Погибшие друзья продолжают жить в моей памяти и я постоянно говорю себе: пока мы живы, мы должны сделать все для того, чтобы быть достойными их памяти.
 
...Эвьятар Бен-Цедеф – участник гражданского форума, исследующего события израильских войн, в который входят авторитетные и известные в Израиле люди: бригадные генералы Амикам Цур и Ави Лиор (сын Исраэля Лиора, военного советника премьер-министра Голды Меир), военный историк Ури Мильштейн и другие, кто несколько лет назад получил доступ в прежде закрытые для всех военные архивы, имеющие отношение к событиям Вйоны Судного дня. Их исследование событий почти сорокалетней давности опирается не на официальную историю, описанную в школьных учебниках, а на свидетельства тех, кто принимал участие в израильских войнах, находясь в самых «горячих» точках сражений.

- К сожалению, факты убеждают меня, что мы недостойны памяти многих, кто отдал жизнь за нашу страну, - говорит мне Эвьятар Бен-Цедеф. – И есть те, кто совершил подвиг, жертвуя собой, но незаслуженно забыты, и те, кто, находясь на периферии кровопролитных боев, напротив, получили награды и впоследствии сделали неплохую военную и политическую карьеру. Это мой долг перед товарищами, которые лежат на военных кладбищах - вернуть из забвения их имена и подвиги, чтобы в будущем в Израиле не повторялись ошибки прошлого.

...Борьба за доступ к протоколам заседаний, на которых шла речь о присуждении наград отличившимся в войну Судного дня, была нелегкой. Гражданскому форуму пришлось нанять адвоката и подать иск в Багац, который они выиграли. Почему его участникам было так важно прочесть эти протоколы? В свое время мне объяснал это военный историк Ури Мильштейн: оказывается, в наградном листе указывается, за какие заслуги человек представлен к знаку отличия, и кто его рекомендует, но решение принимает комиссия из десяти генералов. «Нам хотелось понять, почему ее члены дали легитимизацию тому, чего на самом деле не было», - говорил мне Ури.
 
С тех пор прошло несколько лет. Гражданский форум продолжает свою работу и конца ей не видно. Но зато есть надежда, что мы в конце концов узнаем настоящую правду о тех событиях почти сорокалетней давности, которые едва на поставили страну на грань гибели, и о многих дрегих. Узнаем имена людей, в честь которых не названы израильские улицы и которых не найдешь в школьных учебниках по истории. Например, таких, как водитель Иуда Кен-Дрор, вызвавшийся стать «живой мишенью» во время тяжелого боя израильских парашютистов за ущелье Митла. Что же на самом деле скрывалось за строчкой из официальной хроники: «31 октября 1956 года было очищено от египтян ущелье Митла»? Иуда Кен-Дрор сел в джип и повел его под шквальным огнем. Машина перевернулась и вспыхнула. Но за те несколько минут, пока он ехал по ущелью, его товарищам удалось засечь огневые точки египтян. Никто Иуду не искал: все были уверены, что он погиб. Кто бы мог предположить, что человек способен выжить в таком огненном смерче? Однако, Иуда был жив: получив множество ранений, он полз сотни метров по направлению к своим, был подобран санитарами и эвакуирован в госпиталь, где скончался на следующий день. Именно благодаря ему армия получила возможность 31 октября 1956 года беспрепятственно продвигаться дальше, тесня египтян. Но кто сегодня знает это имя? Его на найдешь ни в школьных учебниках, ни в книгах об израильских войнах...



Рав, который всегда с тобой



О том, что Авихай Ронцкий – уважаемый раввин и руководитель большой ешивы, напоминает разве что длинная седая борода. Красная пилотка десантника, генеральские погоны и высокие армейские ботинки, говорят о нем ничуть не меньше, чем традиционная кипа на голове. Последние четыре года главный равин ЦАХАЛа большую часть времени провел в боевых частях: в своем рабочем оффисе он появлялся значительно реже.

Спрашиваю бригадного генерала Ронцкого, когда ему приходилось держать в руках оружие в последний раз,  ожидая услышать в ответ что угодно, только не это...

- Что значит в последний раз? – удивляется рав. - Мне приходилось стрелять и на этой неделе тоже! – в подтверждение своих слов он выносит из соседней комнаты, которая служит ему чем-то вроде личной казармы (узкая кровать, покрытая грубым армейским одеялом, несколько военных рубашек на вешалке) автомат. На прикладе – блестящий квадратик с выгравированной на нем датой: 1 августа 2006 года.

- Я получил его от родителей Итамара Цура - парня, погибшего во вторую Ливанскую, - объясняет бригадный генерал. – Это его автомат. Родители хотели, чтобы я брал его с собой на операции, сохраняя тем самым преемственность...

- Это дата его гибели? – спрашиваю я. (19-летний сержант Итамар Цур был членом экипажа танка, подбитого противником в районе деревни Раджамин. Его отец – в прошлом танкист, за несколько часов до трагедии напутствовал сына по телефону, предупреждая, что первый бой – самый трудный, потом начинаешь привыкать...).
 
- Да, - отвечает рав Ронцкий. – С тех пор, как я получил этот автомат, я с ним не расстаюсь, а вот прочую военную амуницию приходится периодически менять –  для солдат, служащих в составе разных дивизий, с которыми я выхожу на учения и боевые операции, очень важно, чтобы я пользовался тем же снаряжением, что и они.
 
...Мы встречаемся с бригадным генералом в его последний день пребывания на посту главного раввина ЦАХАЛа. Завтра, в три часа дня состоится торжественная церемония передачи полномочий. Интересно, как она будет проходить?

- Очень просто. Как и все в армии, - объясняет Ронцкий. - Мы с моим преемником равом Рафи Перецем встретимся у главнокомандующего, обменяемся приветствиями. Все это будет проходить стоя и не более часа, без длинных речей и заседаний, - улыбается мой собеседник.

- А дальше? Что вы собираетесь делать дальше?

- Вернусь в свою ешиву (рав Ронцкий на протяжении многих лет возглавляет ешиву в поселении Итамар) и буду заниматься тем же, чем и прежде.
 
- А если, не дай бог, случится война? Где она вас застанет?

- Где и положено - на войне, я ведь офицер запаса и на сборы всегда призываюсь в должности командира. Ношу военную форму ношу с 14 лет (Ронцкий учился в армейском интернате – Ш.Ш.).  Армию я люблю, она близка мне по духу, так что я недолго раздумывал над предложением бывшего главнокомандующего Дана Халуца и практически сразу согласился стать главным раввином ЦАХАЛа: я всегда считал, что военные раввины не должны быть в армии некоей отдельной структурой, чья функция сводится к проверке кошерности пищи, чтению лекцией по иудаизму и благословении солдат перед боевой операцией - они должны быть с солдатами и в учении, и в бою. Что же касается традиционных обязанностей раввина, связанных с Галахой - и здесь мне хотелось многое пересмотреть с учетом требований современной армии и новейших технологий.

- Говорят, что вас очень трудно застать в оффисе и гораздо легче – в боевых частях.

- Это правда. Вот и сегодня с утра успел побывать в военной части, недавно вернулся. Я предпочитаю большую часть времени находиться с солдатами. Веду с ними беседы, помогаю разрешить проблемы, наравне со всеми участвую в учениях и боевых операциях.

- Какой ценой вам это дается в ваши 58 лет?

- По-моему, я нахожусь в неплохой форме, поскольку постоянно совершаю большие броски, и в том числе - с тяжелым грузом, когда мы отрабатываем вынос раненых. А вот на спортзал времени, к сожалению нет, - улыбается рав.

- Какие случаи, связанные с солдатами, запомнились вам больше всего за время вашего пребывания в должности главнного раввина ЦАХАЛа?

- Однажды группа спецназовцев выходила на ночную операцию в Газу. Было темно, страшно, никто не знал, что их там ждет.  Я поговорил с солдатами, обнял их, благословил. Они перешли по ту сторону забору и растаяли в темноте, а вскоре их уже выносили оттуда уже на носилках, с тяжелыми ранениями. Это была очень тяжелая ночь... Запомнился еще один случай: Шабат застал нас в заброшенном доме. Вокруг жуткая стрельба, мы в касках и бронежилетах. Тьма кромешная – не видно ни зги. И все же даже в такой невероятной обстановке мы встретили Шабат, как положено. Только слова молитвы пришлось произносить одними губами...

- Все ваши предшественники находились в должности главного раввина ЦАХАЛа дольше, чем вы – от 23 лет (Шломо Горен, Гад Навон) до шести (Исраэль Вайс). Ваша каденция длилась чуть меньше четырех лет. Вы считаете, этого достаточно? И тем более для таких кардинальных перемен, которые вы затеяли?

- В любом случае я против продолжительных, или повторных каденций. Ведь каждый человек видит одни и те же вещи по-своему, и всегда привносит что-то новое. Нельзя нарушать естественный ход событий, топтаться на месте, надо продвигаться вперед, что особенно важно для армии, ведь она должна постоянно совершенствоваться.  Я оставляю своему преемнику неплохое наследство, за четыре года мне многое удалось изменить в отношениях между армией и раввинатом. Не сомневаюсь, что новый главный равин ЦАХАЛа добьется еще больших успехов.  Я знаю рава Рафи Переца много лет. Он полковник ВВС в отставке, военный летчик, служил на военных вертолетах. В чем-то мы с ним очень похожи. Думаю, что рава Переца так же сложно будет застать в его рабочем оффисе, как  и меня: он предпочтет большую часть времени проводить в воинских частях, общаясь с солдатами.

- Вы прошли три войны, в том числе Войну Судного Дня. Как вы оцениваете сегодняшее состояние армии по сравнению с тем, какой она была в 1973-м году? Прежде всего, я имею в виду мотивацию...

- Думаю, что армия сейчас не хуже, чем была тогда. Сохранила боевой дух.  Кроме того, она теперь более профессиональная, более технически оснащенная...

- Кстати, по поводу мотивации...Во время размежевания, когда армия была брошена на выселение жителей Гуш-Катифа и разрушение их домов, многие не могли избавиться от ощущения, что это может привести к необратимым последствиям. В те дни мне приходилось слышать от жителей Гуш-Катифа, чьи дети всегда служили в боевых войсках, что теперь, после того, как государство их предало, этого больше уже не будет...
 
- Подобные слова произносились в порыве гнева. Я уже и тогда это знал. Потом все очень быстро поменялось. Например, мой преемник Рафи Перец до размежевания жил в одном из гуш-кативских поселений – в Ацмоне, у него там был трехэтажный дом, который летом 2005-го разрушили вместе с другими домами. Прошло пять лет. Рафи Перец завтра получиь полномочия главного раввина ЦАХАЛа, а его дети и внуки, как служили, так и будут продолжать службу в боевых войсках. На самом деле, очень малая часть бывших жителей Гуш-Катифа предпочла самоустраниться, отойти в сторону, не простив премьер-министру Шарону того, что он принял решение разрушить их дома. Большинство понимают: меняются составы правительства, но государство-то у нас одно, другого не будет, и они никогда не снимут с себя ответственности за судьбу своей страны, но и не допустят больше того, чтобы армию вынуждали выполнять противоестественные вещи, как это происходило во время размежевания.

- Как повлияли на армию два кризиса – размежевание и вторая Ливанская война?

- Конечно, оба события не могли пройти для армии бесследно. Но важнее другое: после Второй Ливанской ЦАХАЛ словно пробудился от спячки, снова ощутил присущую ему силу, восстановил боеспособность. В армии постоянно проводятся всевозможные учения, где отрабатываются согласованность действий разных родов войск. У солдат и офицеров очень высокая мотивация и настрой на победу. Так что я считаю, что благодаря серьезному анализу неудач во Второй Ливанской войне были извлечены правильные уроки, и сегодня ЦАХАЛ находится в очень хорошей форме. Операция "Защитная стена" это доказала.

Армия - это прекрасная возможность познакомиться с массой разных людей - через нее проходят представители всех слоев израильского общества, - а так же ощутить свою сопричастность к происходящему, к судьбе страны, которая никогда не жила спокойно.

- Во время второй Ливанской мне пришлось услышать от двух парней, оказавшихся после тяжелейшего боя в Тель-Авиве. Они сказали, что их шокировал вид беспечных молодых тель-авивцев, загорающих на пляже, или болтающих с приятелями в кафе, в то время, как в Ливане гибли их сверстники.

- Но ведь так было всегда. Разве что за исключением Войны Судного Дня, когда бои шли и на севере и на юге. Жизнь продолжается, да и чем тель-авивцы могли в тот момент помочь воюющим в Ливане солдатам?

- Как вы, человек религиозный, считаете: существует ли в войнах вообще какая-то справедливость?

- Иногда возникают ситуации, когда нет иного пути: приходится противостоять злу, реагировать на него соответствующим образом, иначе впоследствии все может еще более осложниться.

- Вам трудно представить Израиль без войн?

- Конечно, войны еще будут. И мы должны быть сильными в этом противостоянии. Пока других путей у нас нет.
 
- Известно, что вы выросли в светской семье. Ваши родители и единственный брат никогда не принадлежали к религиозной среде...
 
- Да, это так. Мои родители до войны жили в Польше. Во время гитлеровской оккупации отец попал в Освенцим и вышел оттуда с синим номером на руке. Маминой семье, которая тоже жила в Польше, удалось бежать в СССР: четыре года она провела в эвакуации в Казахстане, до сих пор говорит по-русски. Все годы моя семья жила в Хайфе. У отца профессии не было: свои школьные годы он провел в лагере смерти. Мама всю жизнь работала учителем, она давно на пенсии, но до сих пор ведет очень активный образ жизни, многим помогает. Она очень теплый, открытый и душевный человек. Ни родители, ни брат, никогда не были религиозными людьми. А я выбрал для себя этот путь, когда мне было 25.

- Что вас к этому подтолкнуло?

- Как я уже сказал, мне было 25 лет, но к тому времени я уже успел пройти через Войну на истощение и Войну Судного Дня. Мое знакомство с ЦАХАЛом произошло очень рано, ведь я учился в армейском интернате. Когда призвался, был десантником, служил в спецподразделении "Шакед"... Из Войны Судного Дня я вышел уже совсем другим, она все во мне перевернула. Я видел столько смертей... Мои товарищи гибли у меня на глазах, а я уцелел. А ведь осенью 1973-го на Синае так легко было погибнуть или получить тяжелое ранение... Когда с тобой такое случается, ты поневоле начинаешь задумываться над тем, как со всем этим жить дальше, куда идти, что делать? У меня было очень много вопросов, я искал на них ответы, и нашел их в Торе. Все это произошло со мной очень быстро, буквально за какие-то восемь месяцев. Вера – очень сильная вещь, она открывает в тебе такие силы, ты на все начинаешь смотреть другими глазами... Я учился в ешиве и занимался социальной работой, отыскивая на иерусалимских улицах подростков, от которых все отвернулись – семья, школа... Пытался им помочь найти себя и восстановить утраченные связи. Последние 30 лет я живу с семьей в поселении Итамар. У меня шесть детей и двенадцать внуков.

- Однако!

- У рава Переца детей в два раза больше, чем у меня – 12, и гораздо больше внуков, - улыбается бригадный генерал.
 

Глава 6. МАЛЕНЬКАЯ СТРАНА С БОЛЬШИМ СЕРДЦЕМ



Отряд особого назначения



Они всегда оказываются там, откуда другие предпочли бы бежать куда подальше. На сборы – три минуты. Экипировочка еще та. Вообразите себе, какое количество снаряжения они должны взять с собой на место, где нарушены все коммуникации, и где им придется извлекать из-под развалин десятки, а то и сотни людей, разбирая этажи обрушившихся зданий, поднимая бетонные плиты и разрезая железо. К тому же оборудование должно быть габаритным, переносным, с автономным питанием. Израильские спасатели – настоящие супермены. Они способны услышать шепот человека на глубине десятка метров, принять в экстремальных условиях роды, выстоять на ногах сутки и многое чего еще. И еще: женщин в этой команде ненамного меньше, чем мужчин.

Они побывали в таких переделках, какие иные из нас видели разве что в голливудских фильмах катастроф, участвовали в спасательных работах в подвергшихся сокрушительным землетрясениям Турции, Греции, Индии; ликвидировали последствия терактов в Аргентине, Кении, Египте. Не говоря уже о событиях местного значения – трагедии в «Версале», крушении поездов и многих других.

Между прочим, израильские спасатели, выезжающие на ликвидацию последствий землетрясений в другие страны, без преувеличения, считаются лучшими. В нашей маленькой стране эта служба существует с 1982-го года: ее решили создать после печального события в Ливане, когда под обрушившимся от взрыва здании погибло очень много израильских солдат и офицеров. Случись это сегодня, такого количества жертв уже бы не было, и людей бы успели спасти, как спасали спустя всего несколько лет в той же Армении и Мексике, где израильтяне показали настоящий класс. Сначала группа была довольно малочисленной – около 130 спасателей, сегодня вместе с резервистами на место прибывают более пятисот человек. Критерии, предъявляемые к кандидатам в отряд особого назначения, очень простые: хорошая физическая форма и высокая мотивация.

Суперменами не рождаются, ими становятся в процессе длительных тренировок и учебы. Израильские спасатели обладают самыми различными навыками, они способны в течение считанных минут проникнуть в самый недоступный завал, приподнять бетонную плиту весом в несколько тонн, реанимировать человека, принять роды. Но что правда, то правда: не так-то просто выстоять на ногах без малейшего перерыва 24 часа и больше, не впасть в состояние шока при виде страшных картин – множества трупов, или изуродованных детских тел. Иные спасательные операции продолжаются по пять-семь дней, и времени на отдых, как вы понимаете, у спасателей нет: если человек находится под завалом, любое промедление может стоить ему жизни. И чтобы вынести такую нагрузку, у человека должна быть очень высокая мотивация.

В Турции израильские спасатели в течение нескольких часов вытаскивали из-под развалин пожилого человека, сыновья которого были настоящими мусульманскими фанатиками. Старика удалось спасти, и это, без преувеличения, произвело небольшую революцию в мозгах его сыновей. Не то, чтобы они стали сионистами, но были благодарны израильтянам и уже не воспринимали их как врагов. В те же дни участники миссии на протяжении 18-ти часов вытаскивали из-под развалин женщину. Правда, во время обрушения здания она была тяжело травмирована и ей пришлось ампутировать ногу. Впоследствии эту женщину пригласили в Израиль, где изготовили для нее в больницу Ливенштейн очень качественный протез. Эта история описывалась во всех турецких газетах и произвела определенный эффект.

Событие большого масштаба, по оценке израильских спасателей, землетрясение в Индии, на ликвидации последствий которого им пришлось работать в течение трех недель. Выезжали в максимальном составе, несколько сотен человек, оказали помощь 1200 пострадавшим, приняли 12 родов (в том числе, проводили операции кесарево сечение в условиях полевого госпиталя). Разрушения в Индии были колоссальными – израильтянам пришлось везти с собой различное оборудование и огромное количество снаряжения. Что же касается Израиля, то каждый год в стране происходит от пяти до восьми событий крупного масштаба. Крушения поездов, взрывы газовых баллонов в жилых районах, обрушения зданий…

Они профессионалы и умеют спасать людей, вытаскивая их из самых сложных завалов. Что же касается командира отряда особого назначения, то его главная задача - привезти своих людей домой живыми и невредимыми. Например, когда
в Индии произошло сильное землетрясение, израильские спасатели добирались до места на четырех больших военных самолетах «Геркулес» 17 с половиной часов. При этом везли с собой газовые баллоны, канистры с бензином, баллоны с кислородом, азотом и прочие вещи, которые опасно держать вместе. Малейшая авария - и все превратилось бы в огромный факел. Так что риск есть всегда.

Человек может продержаться под развалинами до пяти суток, но бывают исключения. Например, в Армении спасателям удалось вытащить пострадавшую на восьмые сутки. Она была в тот момент еще жива, но вскоре скончалась от почечной недостаточности.

У израильтян, в отличие от спасателей из других стран, есть одна особенность: они ВСЕГДА вытаскивают из-под завалов не только живых, но и мертвых. Согласно еврейской традиции, тело умершего, и каждая частичка его плоти должны быть преданы земле. В других странах если речь идет о трагедии большого масштаба, в которой погибли тысячи людей, трупы предпочитают сжигать, чтобы избежать эпидемии.

Израильтяне сотрудничают со спасателями всех стран, с которыми у Израиля есть дипломатические отношения. Израильтяне часто принимают у себя в гостях спасателей со всех концов света и охотно делятся с ними своим опытом. Кроме того, они участвуют в совместные учениях с командами спасателей из стран ближневосточного региона – Иордании, Турции, Кипра.

Израильских спасателей готовят к катаклизмам любого рода, включая ядерную атаку или атаку с применением химического и биологического оружия. Они изучают особенности поведения населения во время трагедии и владеют методами, помогающими вывести человека их состояния паники.

То, что видят израильские спасатели на месте землетрясения, картины страшные, не для слабонервных: сложившиеся до самого фундамента многоэтажные здания, длинные ряды разложенных на земле черных пластиковых мешков с телами погибших… Как им удается душевное равновесие после такой работы? За все годы существования службы было всего несколько случаев, когда спасатели, не справившиеся с последствиями посттравматического  синдрома,  вынуждены были уйти из отряда. Самые тяжелые вещи происходят, как правило, не во время событий, а после. На месте трагедии каждый  занят тяжелой физической работой и привычно делает все, что от него требуется. Все действия многократно выверены, и спасатель работает автоматически, как машина. Страшные картины трагедии начинают преследовать его  после возвращения домой. О них может напомнить трупный запах от разлагающегося на дороге животного, сбитого машиной. К этому невозможно привыкнуть. Запах и вечные боли в ногах – это самое страшное, что постоянно преследует спасателя.

Возвращаясь с операции, участники миссии устраивают встречу «по горячим следам», где каждый получает возможность выговориться, поделиться своими переживаниями с другими. Они проходят весь процесс от начала до конца, анализируя, насколько оптимально действовали в экстремальной ситуации и были ли у них просчеты.

…Внешне учебный полигон, где тренируются израильские спасатели, выглядит как свалка железобетонного и строительного мусора. О назначении руин напоминают оранжевые куклы, конечности которых выглядывают из-под бетонных плит там и сям. На этих куклах спасатели и отрабатывают техники извлечения людей из-под завалов. В отряде есть выставка с необычными экспонатами. Здесь есть все, что можно себе представить и о чем вы даже и не подозревали: защитные комбинезоны на случай ядерной атаки; супер-пилы, работающие на автономном питании и способные разрезать стальную конструкцию; подушка, способная в течение считанных минут приподнять плиту весом в 29 тонн; приборы с микрофонами и экранами, позволяющие спасателю видеть человека на глубине трех метров и вести с ним переговоры; прибор для искусственного дыхания, подающий кислород одновременно восьми пострадавшим; радар, позволяющий обнаружить погребенного под завалами человека на глубине десяти метров. Израиль не жалеет денег на приобретение по всему миру новейшего оборудование для спасательных работ - и тут мы впереди планеты всей.



От рая до ада - 30 метров



Сверху побережье Шри Ланки выглядит как земной рай – тропические пальмы, морская бирюза, желтый песок. Но это – из иллюминатора: когда самолет совершит посадку, тем, кто сойдет на землю, местный пейзаж, скорее, покажется адом. 30-метровая цунами, прошедшаяся по побережью, сокрушила все, что здесь когда-то было, и убила много людей. Больше всего поражает то, как спокойно осваиваются местные жители в новой реальности. Только дети после случившегося боятся приближаться к воде – им все еще чудится угроза, таящаяся в океанских волнах.

Едва  в израильскую службу скорой помощи МАДА поступило сообщение о стихийном бедствии в Юго-Восточной Азии, было тут же принято решение послать туда людей. Израильские врачи не раз были участниками разных гуманитарных акций, проводившихся под эгидой «Красного Креста», Министерства здравоохранения, израильской армии, но на сей раз действовали совершенно автономно, потому что так сложились обстоятельства. Руководители МАДА отправились в Женеву, где проходило совещание с участием представителей из разных стран по поводу оказания помощи жителям Юго-Восточной Азии. Но там неожиданно все застопорилось: Индия и Тайланд просили не присылать к ним делегации. В Индонезию, с которой у нашей страны нет дипломатических отношений, израильтяне ехать не могли… Оставалась только Шри Ланка, которая так же сообщила «Красному кресту», что отказывается от приема групп помощи. И тогда израильские медики решили действовать самостоятельно. В это время в Израиле проходила широкомасштабная акция по сбору продуктов и вещей первой необходимости для пострадавших от стихийного бедствия, в которой участвовали многие общественные организации и киббуцы. И медики решили ехать вместе с посланцами Израиля, которые должны были сопровождать гуманитарный груз до места назначения. Однако им, в отличие от других, требовалось специальное разрешение тамошнего министерства здравоохранение на въезд в страну и оказание медицинской помощи жителям Шри Ланки. Пришлось задействовать всевозможные связи. В результате разрешение было получено.

В состава группы было девять человек: четверо врачей – специалистов разных направлений, три фельдшера и две медсестры. Шестеро – работники «Скорой помощи», трое – добровольцы из медицинских учреждений. На этот момент стоит обратить внимание: в отличие от работников МАДА, отправляющихся в командировку, что предполагало сохранение зарплаты и т.п., добровольцы ехали за свой счет. Потом руководство больниц и больничных касс, где они работали, нашло возможность оплатить им дни, проведенные в Шри Ланка, но сами-то добровольцы на это совершенно не рассчитывали, они вообше не думали ни о каком вознаграждении…

Поскольку на сей раз израильские медики находились в совершенно автономном режиме, им пришлось захватили с собой две больших палатки для полевого госпиталя. Это помимо медицинского оборудования и лекарств с учетом, чтобы их хватило на две недели. Большую часть груза отправили с самолетом, который вез гуманитарную помощь, остальное захватили с собой, чтобы можно было тут же приступить к работе. В Шри Ланка израильтяне  встретились с врачами-добровольцами из других стран, которые поехали туда в одиночку. Конечно, их экипировка не выдерживала никого сравнения с израильской, на которую были потрачены десятки тысяч долларов, в основном  пожертвования, поступающие в фонд МАДА из еврейских общин мира.

Полет продолжался 13 часов. Груз прошел через местную таможню очень быстро. Проблема была в другом – найти оптимальное место для развертывания госпиталя. Пришлось поколесить по стране… Дело в том, что в результате стихийного бедствия многие оказались без крова, и в первые дни людей помещали в зданиях местных школ. Но занятия в них возобновились довольно быстро, и «лагеря беженцев» переехали в местные буддийские храмы, которые не пострадали от цунами, поскольку расположены на приличном расстоянии от берега. Что интересно: в некоторых полностью разрушенных цунами домах чудом сохранились невредимыми статуи Будды, очевидно, сделанные из очень прочного материала.

Всего на территории страны образовалось 700-800 временных лагерей, и в каждом находились сотни людей. Место, где израильтяне развернули свой госпиталь, находилось в районе пяти таких лагерей со множеством пострадавших. За восемь дней им удалось принять около двух с половиной тысяч людей. Среди них было немало тех, кто серьезно пострадал от цунами: загноившиеся раны на руках, ногах, по всему телу. После ударной дозы хороших антибиотиков и антисептических средств, доставленных из Израиля, они затягивались буквально на глазах. Было много случаев, связанных с дыхательными расстройствами: в первые дни после трагедии, уцелевшие жители бросились расчищать завалы и сжигать мусор, среди которого было немало пластика, и все дышали этим отравленным воздухом. Потом им объяснили, что пластик сжигать нельзя – это очень опасно. За помочью обращались и страдающие хроническими заболеваниями. Природная катастрофа нанесла тяжелый удар и по системе местного здравоохранения. На следующий день после случившегося 40 процентов медиков из местной больницы не вышли на работу: одни погибли, другие потеряли близких, у третьих были разрушены дома. Израильская миссия оказалась на месте в нужное время. Пока медицинские учреждения оправлялись от удара,  местных больных принимал полевой госпиталь. Едва система оказания врачебной помощи в том районе, заработала нормально, было принято решение вернуться обратно.

Страшная картина предстала перед глазами. Огромные разрушения вдоль всего побережья. Цунами смело все постройки, не оставив от них камня на камне. Остов поезда, в котором в момент трагедии находилось полторы тысячи человек и никто их них не уцелел, напоминал памятник погибшим. Страшное впечатление производили железнодорожные рельсы, висящие в воздухе, потому что насыпь из-под них была вымыта потоком воды.

...Аймад Касис – один из врачей-добровольцев, присоединившихся к группе МАДА. Выходец из семьи арабов-христиан, чей дом был разрушен во время Войны За Независимость Израиля, он будучи педиатром больницы Рамбам, не раз участвовал в подобных гуманитарных акциях.

- Когда я увидел в Интернете страшные снимки с места трагедии, я тут же решил, что туда поеду, - вспоминает он. - Первое впечателние от того, что я увидел на месте, было ужасным. Шри-Ланка – очень красивая страна, настоящий рай. Но так она теперь выглядит только на старых открытках. Сотни километров сплошных разрушений. Люди бродят среди обломков и показывают: «Здесь был мой дом…» У меня эти картины отпечатались в памяти и прокручиваются снова и снова. Больше всего поразило, как эти люди, несмотря на весь пережитый ужас и разрушения, сохранили еще улыбку на лице и ведут себя спокойно, не впадая в панику, не взывая о помощи. Они просто сидят на обломках и надеются на лучшее. Так они вели себя и в нашем полевом госпитале: принимали помощь с благодарностью, совершенно не рассчитывая на ее продолжение. Так они получали еду в полевых кухнях, не думая о том, получат ли ее снова завтра. Я видел, как они помогали друг другу, как очищали территорию от завалов, чтобы заново отстроить на ней дома. Для меня было неожиданностью то, как мужественно и спокойно они справлялись со своими трудностями. Потеряв близких и лишившись всего, что у них было, вдруг снова выходят на рыбалку, сколачивают столы для трапезы, играют на берегу с детьми, чтобы у тех пропал страх перед океанской стихией. Они ведь понимают, что другого места у них не будет, им предстоит жить здесь, около воды, которая иногда приносит смерть, и дети не должны боятся океана, даже если он унес их братьев и сестер, в пучину. В общем, они строят свою жизнь заново, оставив за спиной недавно пережитое, и на меня это произвело очень большое впечатление. Я стараюсь вспоминать об этом чаще, рассказываю другим. Я научился у жителей далекой страны, о которой прежде и не думал никогда: не страдать и не печалиться слишком долго и сохранять улыбку на лице, чтобы не случилось и как бы ни тяжела была жизнь. Если мне еще раз предоставится возможность принять участие в какой-нибудь гуманитарной акции, поеду туда, не задумываясь. У меня желание помочь нуждающимся всегда было на уровне рефлекса.



Командировка в ад



В первую минуту Том подумала, что ее разыгрывают, и рассмеялась: «Лететь на Гаити? Почему бы и нет?» Но тут же опомнилась: «А что там случилось?» — «Сильное землетрясение. Собери самое необходимое и быстро в медчасть!» Через несколько часов маленькая и хрупкая девочка из Зихрон-Яакова, парамедик Том Шварц, успевшая отслужить в армии два года, уже летела вместе с другими израильскими специалистами на остров, где содрогнувшаяся земля превратила целые районы Порт-о-Пренса в руины

Два самолета «Эль-Аль взмыли в воздух на исходе ночи: в одном — оборудо­вание для развертывания на месте стихийного бедствия полевого госпиталя, инстру­ментарий, лекарства, в дру­гом — врачи, парамедики, медсестры. 120 человек. Короткая остановка в Мадри­де на дозаправку, и снова в путь. Никто не знал, смогут ли самолеты совершить по­садку в аэропорту Порт-о-Пренса, который, возмож­но, тоже пострадал. Воз­можно, придется садиться в Доминиканской Республике, а оттуда уже перебра­сывать людей и оборудова­ние наземным транспортом в разрушенный город. А это означает потерю нескольких часов, когда каждая минута идет по цене чьей-то жизни. К счастью, израильтянам разрешили посадку в Порт-­о-Пренсе.

Том спустилась по трапу. Гражданский аэропорт был похож на воинскую часть: куда ни кинь взгляд, одни солдаты, множество солдат, и все одеты в форму разных стран. Самолеты, доставля­ющие спасателей и меди­ков из разных концов света, между тем все прибывали.

По дороге в Порт-о-Пренс Том ловила себя на мысли, что все выглядит не так, как ей представлялось в полете. На инструктаже им говорили, что здания разру­шены, на улицах множество трупов и невыносимый за­пах. То, что открывалось де­вушке из окна автобуса, на­вевало мысли о путешест­вии в экзотическую страну. Тропический климат, пыш­ная растительность, краси­вые старинные дома и ни­каких разрушений. Иллю­зии кончились при въез­де в Порт-о-Пренс. Спасатели успели убрать с проез­жей части тела, и теперь они лежали рядами в стороне, прикрытые чем придется. Наступали самые критичес­кие часы, когда обнаружить под развалинами живых бы­ло сродни чуду. Было невыносимо жарко и влажно, потом неожи­данно прошел небольшой дождь. Девушку поразило, что люди продолжают  жить в развалинах своих домов, позже она поймет почему — им просто некуда идти.;;Вслед за израильскими спасателями Службы Тыла Том отправилась на место, где еще недавно возвышалось здание университета. Шесть этажей были разру­шены до основания, и пов­сюду тела. Очень много тел. Пока спасатели работали, разбирая развалы в надежде найти живых, Том стояла в стороне, ожидая своей очереди оказывать помощь раненым. Девушка понимала, что вряд ли сможет когда-нибудь забыть  картины, увиденные в Порт-о-Пренсе, но не жалела о том, что попала на Гаити  в час самых страшных испытаний. Большинство из тех, с кем Том пришлось работать в полевом госпитале, в отличие от нее, солдатки срочной службы, были резервистами. Услышав о случившемся на Гаити, они тут же отложили все дела, привычно надели военную форму и помчались на край земли, чтобы помочь другим. Спасатели искали живых, хирурги не отходили от операционного стола. Каждый был занят своим делом.

Франс Жиль, которого извлекали из-под руин на протяжении семи часов, очень удивился, увидев перед собой израильтян: «Вы прибыли сюда с другого конца света для того, чтобы спасти меня?". Когда спасатели вынесли его наружу, наблюдавшие за ходом операции гаитяне не могли сдержать своей радости. Они окружили израильтян и начали скандировать по-английски: "Мы любим Израиль!"

Добровольцы из ЗАКА - добровольческой религиозной службы, занимающейся спасением людей и сбором останков на месте катастроф, прибыла на Гаити прямым рейсом из Мексики, где занималась сбором останков еврейской семьи, погибшей в авиакатастрофе. Они поднялись на самолет и оказались в Порт-а-Пренсе всего спустя шесть часов после сокрушительных толчков, унесших жизни двух сотен тысяч людей. Когда посланцы ЗАКА потеряли надежду найти уцелевших под руинами местной школы и вышли наружу, где толпились родители и выжившие учителя с учениками, кто-то спросил их: "Откуда вы приехали?" Узнав, что добровольцы - израильтяне и приехали из Иерусалима, одна из женщин обратилась к ним с необычной просьбой: «Научите нас своей песне, которая звучит как молитва». Те образовали с гаитянами на земле кружок, усевшись посреди развалин обрушившейся школы и, не скрывая слез, вместе запели песню "Эвейну шалом алейхем".

Представители ООН распределяли между прибывавшими со всего мира спасателями участки работы. Израильтянам достались руины местного университета, где уцелел всего один этаж из семи. В первый же день добровольцы ЗАКА извлекли из-под развалов восемь выживших студентов, на другой день – еще двоих. Но в основном им приходилось натыкаться на тела людей, погребенных под руинами обрушившегося здания. Поздно вечером работы прекращались из-за опасности со стороны мародеров и грабителей. Всех спасателей в ночное время отвозили в охраняемое здание терминала, где они находились до шести утра, после чего снова приступали к работе. Израильским добровольцам пришлось работать плечом к плечу со спасательными группами из Иордании, России и других стран, с которыми они вряд ли встретились когда-либо при других обстоятельствах. Но здесь у всех была одна цель – спасти тех, кому посчастливилось не погибнуть в момент землетрясения.

Израильская миссия расположилась на большом футбольном поле, подальше от уцелевших строений, поскольку небольшие подземные толчки не прекращались. Шатры установили за слитные часы и буквально с нуля развернули госпиталь: здесь было все начиная от хирургических инструментов и кончая операционными и рентгеновскими аппаратами. Через восемь часов после приземления израильские медики уже начали принимать раненых. Израильский полевой госпиталь уже в первые дни своей работы на Гаити приобрел статус международного. Его состав  увеличился за счет врачей-добровольцев из других стран. К нему присоединились мобильные госпитали Колумбии и Великобритании, врачи-добровольцы из США и Германии. Все миссии работали очень слаженно, помогая друг другу.  Неподалеку от израильтян трудились их французские, испанские и канадские коллеги. Поскольку живых под развалинами уже почти не находили, большая часть раненых поступала в израильский госпиталь из других переполненных больниц. Одного мальчика подобрала на улице и привезла на своей машине журналистка из Англии. Раны были запущенные. Том Шварц услышала, как один из хирургов с горечью сказал: «В Израиле мы проводим ампутацию только в самом крайнем случае. А тут что ни случай - ампутация». Во время службы в армии девушке приходилось сталкиваться с тяжелыми ранениями, оказывая помощь пострадавшим в терактах и дорожных авариях, но с таким количеством пострадавших она столкнулась впервые. Среди раненых было много детей, которых пытался отвлечь от невыносимой бо­ли клоун, прибывший с из­раильской миссией и устра­ивавший небольшие пред­ставления между носилка­ми, на которых они лежали.

Самым большим испыта­нием для Том была пробле­ма выбора. В один из дней принесли красивую годова­лую девочку: она была в ко­ме, множество ран, зараже­ние крови... Врачи ампути­ровали малышке ногу, после опера­ции им удалось вернуть пульс, но шансов на то, что она выйдет из ко­мы, практически не было. Девочку пришлось отключить от ма­шин жизнеобеспечения ра­ди другого ребенка, у кото­рого было намного больше шансов выжить, а раненые все поступали и поступали. Более тяжелого и страшного выбора Том и ее коллегам де­лать еще не приходилось. Но раненых было слишком мно­го, и обреченные уступали место тем, кого еще можно было вытащить с того света.

Посланцы Израиля ра­ботали привычно, как в ар­мии, сменяя друг друга че­рез каждые восемь часов. В шатре было душно: на ноч­лег располагались под от­крытым небом, расстилая спальники на походных армейских кроватях. В те дни всем пришлось при­нимать таблетки от маля­рии, вызывающие тошноту, бессоницу или ночные кош­мары. Однажды Том приснилось, что ее раскачивает и земля ходит ходуном. Наутро она расказа­ла одному из коллег о сво­ем ночном кошмаре, при­писав его действию табле­ток, а тот неожиданно ответили: «Таблетки здесь ни при чем — ночью действительно был очень сильный толчок, а ты даже не проснулась».

Первые дни связи с до­мом не было — большую часть коммуникаций еще не восстановили. Когда Том смогла дозвониться до ро­дителей, она даже по голо­су почувствовала, как они за нее боятся и в какой трево­ге живут все эти дни. Том успокоила близких, как могла, ска­зала, что с ней все в порядке и ей очень важно быть сейчас именно здесь. Роди­тели просили ее быть осто­рожнее и беречь себя.

Встречали Том в аэро­порту Бен-Гурион все члены ее большой семьи — родите­ли, четверо братьев и сестра. В отличие от Том с ее тропическим загаром они были по-зимнему незагорелые. Первое, что девушка сделала, вер­нувшись домой в Зихрон- Яаков, — прямиком отпра­вилась в душ. Потом прова­лилась в многочасовой сон. Позже Том поняла, что все ее страхи прошли и она больше ничего не боит­ся. Самое ужасное в своей жизни она уже увидела там, среди руин Порт-о-Прен­са. Оказавшись в нужное время среди «правильных», как она определила для се­бя, людей, Том усвоила са­мый важный в своей жиз­ни урок. Почувствовала, что ее сила — внутри, и она будет поддерживать ее теперь всегда, что бы ни случилось.

После возвращения с Гаити Том получила предложение пойти на курсы спасателей Службы тыла, чему очень обрадовалась: теперь она сможет выезжать в составе подобных миссий уже не только в качестве парамедика, но и спасателя. Том и по сей день поддерживает связь с людьми, с которыми летела зимой 2010 года в город, выглядевший как ад. И очень огорчается тому, что за три года после землетрясения в Порт-о-Пренсе здесь мало что изменилось и город в запустении. В ее памяти еще свежи воспоминания о героических усилиях по спасению пострадавших и удивительном единстве спасателей со всего мира. Работа закончилась, миссии разъехались, начался процесс выживания среди разрухи, который продолжается на Гаити и по сей день.

Том Шварц — парамедик армейского госпиталя,  развернутого израильтянами зимой 2010 года на Гаити, приехала на  встречу со мной на стареньком велосипеде, привычно подоткнув длинную юбку, чтобы та не мешала ей крутить педали. Глядя на худенькую застен­чивую девушку невысоко­го роста, я пыталась понять, где кроется в ней эта сила, которая позволила ей рабо­тать наравне с мужчинами в течение двух недель сре­ди руин и мертвых тел, раз­гребая завалы и спасая ра­неных...

Экспедиция на Гаити из­раильских медиков была од­ной из самых масштабных акций по оказанию помо­щи пострадавшим во время стихийного бедствия. Само­леты «Эль-Аль», приземлив­шиеся в Порт-о-Пренсе, до­ставили десятки тонн гуманитарного груза, воду, еду, палатки, генераторы, меди­каменты, оборудование для полевого госпиталя, кото­рый в отличие от других был единственным, где могли оказывать помощь раненым в критическом состоянии, проводя сложнейшие опера­ции и возвращая людей с то­го света. Развернутый в те­чение всего нескольких ча­сов с полным набором всех служб, включая операцион­ные, чего в истории спаса­тельных миссий еще не бы­ло, он начал принимать пос­традавших, обнаруженных спасателями среди завалов и находящихся на грани жизни и смерти. За две недели израиль­ские врачи провели более 300 операций но спасению жизни, оказали разного рода помощь тысяче постра­давших, приняли роды у 16 рожениц. Один из младенцев, появившихся на свет а израильском госпитале, по­лучил в честь своих спасате­лей двойное еврейское имя. После свертывания спасательных работ немалая часть медицинского оборудова­ния была подарена уцелев­шим местным больницам.

Что же касается израиль­ских спасателей, выезжа­ющих на ликвидацию пос­ледствий землетрясений или цунами в другие стра­ны, к числу которых теперь  от­носиться и резервистка Том Шварц, то они без преувеличения считают­ся лучшими. Чтобы высто­ять на ногах без отдыха це­лые сутки, проникнуть в не­доступный завал, нужна не только хорошая трениров­ка, но и очень сильная мо­тивация. Израиль — это по­истине маленькая страна с большим сердцем.



Вызов из ада


«Мы живем между раем и адом», - так говорят о себе добровольцы ЗАКА – службы, собирающей останки на месте массовой гибели людей. Тот, кто получает вызов из ада, должен отключить все эмоции, какие бы страшные картины не предстали перед его взором. Прежде всего ему нужно безошибочно вычислить тех, кто еще жив. Раненые, зовущие на помощь, могут подождать – в отличие от тех, что еще дышат, но на помощь уже не зовут. Можно ли сохранить самообладание, если в памяти отпечатано множество сюжетов ужасных трагедий – развороченные взрывом автобусы с изуродованными телами, искореженные в дорожных авариях машины с залитыми кровью сиденьями, погребенные под руинами дети? Добровольцы ЗАКА - ортодоксальные евреи утверждают, что их спасает Вера. Результаты исследования, проведенного британскими социологами, свидетельствуют о том, что работники ЗАКА в гораздо меньшей степени подвержены стрессу и психическим расстройствам, нежели их коллеги из других стран, выполняющие ту же страшную работу по сбору останков и опознанию жертв на месте катастроф. Но и они платят за это свою цену.

Однажды, когда уже эвакуировали живых, и в автобусе остались только мертвые, представители службы безопасности попросили представителей ЗАКА отодвинуть в сторону тела, лежащие у задней двери – они искали останки террориста. Те принялись освобождать пространство и вдруг услышали плач младенца, лежавшего под мертвыми телами. Ребенок был весь в крови, но уцелел. Позже, прокручивая в памяти события того дня, участники операции увидели в этом  определенный знак: и все-таки, вопреки всему, последнее слово остается за жизнью, а не за смертью.

Самое страшное испытание для добровольцев ЗАКА – когда им приходится опознавать своих близких. Но даже если происшествие не коснулось родственников,  оно может буквально разрушить. Однажды на севере страны перевернулся автобус и одна из пассажирок погибла. Доброволец отправился к ее близким, чтобы сообщить о трагедии. Постучав в дверь, он услышал, что в доме плачет ребенок и зовет маму. «Ну вот, видишь, мама уже вернулась, пойдем скорее, откроем ей дверь», – успокаивал ребенка взрослый, находившийся с ним в этот момент. Человек, принесший в чужой дом страшное известие, до сих пор не может избавиться от тяжелого чувства вины, которое испытал в тот день.

Опознать – даже когда это почти невозможно - это их работа. Когда они прибыли на место теракта в иерусалимском кафе «Сбарро», увидели страшную картину: в тесном закрытом помещении - сплошное месиво тел.  Добровольцы ЗАКА провели в нем много часов, собирая в пластиковые ящики человеческие останки. Они были отвезены на опознание в институт судебной медицины, где выяснилось, что среди прочих в  «Сбарро» погибла целая семья из пяти человек. Родственники утверждали, что с ними был еще младенец, но среди погибших его не оказалось. Добровольцы ЗАКА снова выехали на место и продолжали искать ребенка, которого из-за небольшого веса могло отбросить взрывной волной. Они прочесали всю прилегающую территорию, проверили каждую яму, кроны деревьев – ничего! Пришлось снова открывать полсотни мешки с неопознанными частями тел погибших и перебирать каждый фрагмент. В одном из мешков обнаружили  силиконовую соску, застрявшую в куске окровавленной плоти - все, что осталось от погибшего малыша.

Они живут между адом и раем, и трудно представить, каково это -  войти ночью домой и услышать сонное дыхание собственных детей тому, кто в течение долгих часов складывал фрагменты тел чужих детей…

…В Тайланд после случившегося там стихийного бедствия добровольцы ЗАКА прибыли одними из первых. Коллеги из Швейцарии, оказавшиеся на месте трагедии чуть позже, спросили израильтян, сколько тел им удалось опознать за первые дни работы. «Девятнадцать», - ответили те, и швейцарцы усомнились: неужели такое возможно в этом аду, заполненном тысячами трупов? Но когда они увидели добровольцев ЗАКА в деле, вопросов уже не возникало. Израильтяне приходили на опознание первыми, а уходили последними, глубокой ночью. «Да они, наверное, и спят там, рядом с мертвыми», - говорили про них. Добровольцам ЗАКА удалось тогда среди прочего, выполнить очень сложную задачу - опознать погибшего от цунами еврейского мальчика из Франции, останки которого не поддавались идентификации. Близкие подростка сказали, что накануне трагедии он был у зубного врача, который установил ему временную пломбу. Осмотрев челюсть погибшего, добровольцы ЗАКА увидели, что на месте указанного зуба зияет дырка. Они предположили, что поврежденный зуб мог выпасть, стали искать его в мешке с разложившимися останками и в конце концов нашли; в зубе еще сохранился кусок временной пломбы. Тело было опознано и передано близким для захоронения.

Я привожу здесь эти страшные истории с единственной целью – чтобы у читателей не осталось сомнения в том, что речь идет о крайне непростой миссии, которой могут заниматься лишь те, кто видит в этом особый смысл. Будем откровенны: никто из нас не хотел бы даже на мгновение оказаться на их месте, собирая с земли еще теплую плоть. Они же выполняют эту ужасную работу на протяжении долгих лет и считают ее богоугодным делом, ведь согласно еврейской традиции, даже самая незначительная часть человеческого тела не может остаться непогребенной. То, что нам не удается опознать,  хоронят в братской могиле. Это благодеяние еще и потому, что мертвый, в отличие от живого, никогда не отблагодарит их за то, что они с уважением относимся к его телу, служившему вместилищем души.

Многие ошибочно считают, что ЗАКА – служба государственная и находится на его попечении. В самом деле, вот уже на протяжении многих лет желтые флуроесцентные жилеты с аббревиатурой ЗАКА мелькают в телерепортажах с мест терактов и катастроф, даже если те случаются в других странах – в США, Кении, Египте, Турции, Тайланде. Однако, ЗАКА всегда была (и остается) организацией сугубо добровольческой и существует исключительно за счет пожертвований, а так же благодаря участию в ее работе полутора тысяч израильтян разных профессий, не получающих за свой нелегкий труд никакого денежного вознаграждения. ЗАКА оснащена несколькими десятками собственных амбулансов, в том числе - бронированных, сотней мотоциклов, самыми совершенными средства связи и оповещения и необходимым оборудованием для спасения человеческой жизни, включая переносные дефибрилляторы.

Инициаторами создания службы была группа ультраортодоксальных евреев во главе с Иегудой Меши-Захавом, которые с 1990-го начали регулярно прибывать на места терактов, участвуя в сборе останков и опознании погибших. Число добровольцев постоянно росло – участие в ЗАКА вызывало уважение в ультраортодоксальной среде, ибо таким образом исполнялся завет, предписывающий предать земле все, что осталось от человека и отдать ему последний долг. Примечательно, что добровольцы ЗАКА выполняют свою нелегкую работу в любое время, в том числе и в субботу, действуя в соответствии с еще одной заповедью, гласящей, что «спасение человеческой жизни важнее Субботы». Аббревиатура ЗАКА («зиуй курбанот асон») в переводе с иврита означает: «опознание жертв катастроф». Но, по сути, добровольцы, окончившие специальные курсы при службе «Скорой помощи», в не меньшей степени занимаются и спасательно-поисковыми работами, и оказанием первой медицинской помощи пострадавшим. Так они работали на месте терактов в Турции, Египте и в Иерусалиме – после того, как там обрушился зал торжеств «Версаль». Когда спасать некого, добровольцы выполняют самую страшную работу - собирают «пазлы», как выразился однажды создатель этой организации Иуда Меши-Захав. Или иными словами, занимаются сбором останков в точном соответствии с галахическими предписаниями относительно идентификации тел погибших. 

До того, как в Израиле появилась ЗАКА, на месте катастрофы обычно работали полицейские и медики «Скорой помощи», которые увозили раненых в больницу, а тела погибших в морг, после чего рабочие смывали с тротуара водой из шланга кровь и мелкие фрагменты плоти; но ведь это неуважение по отношению к погибшему и наносит травму его близким, что совершенно недопустимо с еврейской точки зрения, согласно которой, «каждый человек достоин уважения и после смерти». Помогая египтянам на месте теракта в Тайбе, они увидели, как те собираются распилить электрической пилой тело женщины, застрявшее между двумя перекрытиями, и предотвратили это, подогнав технику и разобрав завал, так что  тело погибшей извлекли неповрежденным.

Опознание, идентификация тел – непростая наука: прежде, чем приступить к работе, доброволец ЗАКА проходит специальный курс и сдает экзамены. В силу особой специфики работы, ею может заниматься далеко не каждый: отсеивается примерно треть. Те же, что остаются, обычно уже не уходят, видя в этом особое предназначение. Иные работают в ЗАКА целыми семьями. К сказанному остается добавить, что специалисты ЗАКА считаются лучшими в мире в области опознанием жерт терактов и катастроф.

Однажды в канун праздника Суккот на маленькую девочку упало тяжелое перекрытие, и ее жизнь оказалась в опасности. Поскольку движение было затруднено из-за праздника, «скорая» опоздала: мозг девочки спасти уже не удалось. Один из добровольцев ЗАКА с горечью сказал: «Я продаю пиццу, и чтобы доставить ее клиентам горячей, сажусь на мотоцикл. А тут – жизнь человека…». После этого случая организация решила взять на вооружении мотоциклы, дабы не зависеть от пробок на дорогах.

Как им удается сохранить самообладание при такой работе? Каждый из них в той или иной степени платит свою цену. Тех, кто переживает посттравматический синдром,  стараются не брать на место массовой гибели людей. В сущности, ЗАКА – это одна большая семья. Они подобны солдатам, которые выжили в тяжелом бою, их связывают такие вещи, которые трудно описать словами… Каждый из этих людей, по сути, живет в двух измерениях: с одной стороны, муж и отец семейства  (в ЗАКА принимают только женатых, полагая, что у них более устойчивая психика), с другой – не принадлежит ни себе, ни своей семье, потому что в любой момент может получить вызов с места катастрофы. А потом, насмотревшись на кошмар, возвращается в обыденную жизнь, где светит солнце и люди говорят о разных пустяках.
Если удается вытащить человека с того света, спасателя может хватить еще очень надолго. Хуже, когда приходится собирать останки.

…ЗАКА известна не только в Израиле – в эту службу постоянно обращаются за опытом специалисты из других стран, так же занимающиеся опознанием жертв на месте катастроф и стихийных бедствий. Я могла бы добавить еще, что добровольцы ЗАКА отмечены многими благодарностями и знаками особого отличия со стороны израильского правительства и международных организации, в том числе ООН; что в 2004-м году один из членов британского парламента выдвинул ЗАКА на соискание Нобелевской премии мира; что добровольцы этой организации по собственной инициативе доставили взорванный в Иерусалиме автобус в Гаагу, где международный суд рассматривал правомочность строительства Израилем защитной стены, и многое другое. Но вот такой парадокс –  доходы организации нестабильные, зависят от пожертвований, а вот расходы не в пример большие: один выезд бригады из пяти человек на место смертельной аварии (теракт – это и вовсе иной масштаб) обходится ей в  несколько сот шекелей. За неделю ЗАКА обслуживает не один десяток случаев неестественной смерти. Извините за подробность: простой пластиковый мешок, в который кладут тело, тоже стоит денег! Добавим сюда полторы тысячи мобильных телефонов, страховку на амбулансы и мотоциклы, стоимость оборудования, перевязочных средств, разовой – в силу понятных причин – спецодежды. И при этом – никакой государственной поддержки, никаких дотаций.  Возникает ощущение, что это мы у нее в долгу, мы все – от правительства и до каждого в отдельности.



Когда умирает надежда



«Я привык спасать раненых, ухаживать за больными, но на сей раз мне выпала самая тяжелая работа – поддерживать родителей, потерявших в авиакатастрофе детей. Их страдание не имеет границ: что может быть неестественнее смерти собственного ребенка? К концу недели я ощущал себя членом их семьи, и, едва приземлившись в Израиле, тут же отправился вместе с ними в кфар Йона - на похороны», - говорит Дуди Абаси, возглавлявший посланцев службы «Маген Давид Адом» (МАДА)* в Тайланде.
 
Дуди Абаси попал в МАДА, когда ему было 15 лет. Он жил тогда в Кармиэле, и вызвался быть добровольцем вместе со своими друзьями. Подростков научили оказывать пострадавшим первую помощь, и с тех пор они постоянно крутились на станции, где всегда нуждались в паре лишних рук. Потом Дуди закончил еще несколько курсов и был зачислен в штат МАДА фельдшером. Его дальнейшая карьера сложилась крайне удачно: в конце концов он дослужился до должности главного парамедика* страны, которую занимал в течение восьми лет, и вот уже в течение года является координатором МАДА по связям с  комитетом «Международного Красного Креста» (Израиль стал полноправным членом этой общественной организации в 2006-м году).
 
На то, чтобы стать членом «Международного Красного Креста» у Израиля ушли десятилетия. Уж слишком много было тех, кто этому противился. Наконец, нашли компромисс: Израиль был принят в состав «Международного Красного Креста» вместе с Палестинской автономией, что облегчило решение очень многих проблем, и прежде всего – с доступом в те страны, где Израиль прежде видеть не хотели. Теперь у посланцев МАДА нет нужды, прибывая на место, полагаться во всем исключительно на собственные силы и везти с собой тонны оборудования и снаряжения. С того момента, как МАДА стала полноправным членом огромной международной организации, существующей с середины позапрошлого века, любые просьбы тут же находят отклик, будь то машина для перевозки пострадавших, место в гостинице, или горячий обед.
 
Справедливости ради, нужно сказать, что к посланцам МАДА в мире всегда относились с большим уважением. И не только благодаря их высокому профессионализму и опыту, но и способности с уважением относиться к местным обычаям, чему в МАДА обучают на специальных курсах. Есть страны, где врач-чужестранец не должен смотреть больному в глаза и обращаться к нему без местного посредника. Существует и этическая проблема: в какой степени допустимо использовать современные, западные технологии в странах третьего мира, где больных до сих пор лечат дедовским способом? Предположим, посланцы другой страны совершат чудо, вылечив того, кого местные врачи объявили обреченным на смерть. Они вернутся домой, а весть о чудесном исцелении  достигнет множества ушей и подорвет веру в местную медицину. Все это израильтянам приходится учитывать, когда они прибывают в отсталые страны для оказания помощи пострадавшим. И здесь непременно должно соблюдаться главное правило: необходимо работать в тесном сотрудничестве с местными врачами.
 
Как это странно ни прозвучит, но посланцы МАДА выезжают на оказание помощи пострадавшим от стихийного бедствия даже в Соединенные Штаты (при том, что в одном только Нью-Йорке насчитывается 20 тысяч фельдшеров, в то время как в составе всей израильской службы их от силы наберется полторы тысячи). Но тут речь идет больше о демонстрации уважения и выражении сострадания, нежели о помощи, в которой действительно есть нужда.
 
За 28 лет работы в МАДА Дуди Абас побывал во многих странах мира, куда выезжал в составе делегаций для оказания помощи пострадавшим от терактов, техногенных катастроф или стихийных бедствий. Бессмысленно задавать ему вопрос, какие из увиденных им картин были самыми жуткими. Для специалистов МАДА нет большой разницы между тем, куда их отправляют – на место, где произошло крушение поезда, землетрясение, или авиакатастрофа, потому что это всегда выглядит одинаково страшно. И все же, есть вещи, которые невозможно забыть. Дуди признает, что у него перед глазами до сих пор стоит картина теракта в нетанийской гостинице «Парк», куда он прибыл вместе с первым экипажем скорой помощи в течение считанных минут. («Был Песах. Люди надели белые одежды, пришли на праздник, сели за накрытые столы. Раздался взрыв, и их не стало. Это произошло в закрытом помещении с  довольно низким потолком, и от того картина трагедии была особенно кровавой»).

Во время спасательной миссии в Шри-Ланка, где гигантская волна унесла сотни жизней и лишила крова тысячи людей, Дуди был поражен не только мощью природной стихии, в считанные минуты превратившей в руины целое побережье, но и силой духа местных жителей. Он встретил там семидесятилетнюю старушку, которая в течение шести часов держалась руками за окно, повиснув на нем, пока не сошла вода, обрушившаяся на ее дом. Именно благодаря этому она и спаслась.
 
…Едва в МАДА поступило сообщение об авиакатастрофе в Тайланде, где пострадали израильтяне,  руководство тут же распорядилось открыть на центральной станции комнату по чрезвычайной ситуации (годами отработанная процедура) и все пришло в движение. В МАДА заработала телефонная линия, куда могли позвонить израильтяне, разыскивающие своих близких; установлена связь с израильским посольством в Тайланде; экипирована группа, которая вылетела на место ближайшим рейсом. Кроме Дуду Абаса, в ее составе были врач и парамедик. Полет занял одиннадцать часов, и все это время группа получала на мобильные телефоны SMS от своих коллег из Израиля, которые находились на связи с Тайландом и собирали дополнительную информацию: так что, прибыв на место, израильтяне сразу смогли приступить к работе. Врач и парамедик отправились в больницу, где находились раненые, а Дуду остался на месте аварии, где обнаруженные человеческие останки уже были разложены под соответствующими номерами на столах в специальных помещениях и были готовы к опознанию.
 
Вскоре из Израиля прибыли в Тайланд полицейские криминалисты, специалист из института судебной медицины Абу-Кабир, представители ЗАКА (службы, собирающей останки на месте массовой гибели людей), родственники погибших. На месте постоянно находилась группа представителей израильского МИДа: благодаря усилиям дипломатов все возникающие проблемы решались мгновенно.

Израильские специалисты по опознанию погибших считаются одними из лучших в мире, они работали на месте трагедии вместе с тайцами, исследуя все извлеченные из-под обломков тела, чтобы избежать ошибки. Прибывшие из разных стран родственники пассажиров разбившегося самолета,  с нетерпением ждали результатов, не теряя надежды на чудо. Дуду запомнился один мужчина – ирландец, который обещал своей жене, что привезет их сына из Тайланда домой – живым или мертвым. Он появился в гостиницу поздно вечером – жутко растерянный, и попросил израильтян помочь найти его сына, путешествовавшего в Тайланде со своей подругой: ирландец не был уверен в том, что его сын находился в потерпевшим аварию самолете, просто услышал об авиакатастрофе и тут  же вылетел в Бангкок. Те проверили списки и выяснили, что парень, о котором идет речь, и его девушка значатся в списке пассажиров рейса: ей удалось спастись из горящего самолета, а его судьба оставалась неизвестной. Отец описал татуировку на теле своего сына, благодаря которой израильским специалистам удалось довольно быстро обнаружить его тело среди погибших и передать отцу.
 
…В Тайланде, на месте авиакатастрофы буддийские монахи молились рядом с евреями, читавшими по погибшим кадиш.
Консул Ирана, зная о том, что израильтяне считаются лучшими специалистами по опознанию тел, обратился к ним с просьбой о помощи в розыске погибших граждан своей страны. И в этом не было ничего исключительного. Перед лицом большой беды стираются все предубеждения, расовые предрассудки, многовековая ненависть, и заклятые враги без лишних слов приходят друг другу на помощь. Однажды израильтянам пришлось выезжать для оказания помощи пострадавшим от стихийного бедствия в одну крайне враждебную по отношению к Израилю страну: когда их правительство по неофициальным каналам обратилось за помощью, туда без промедления были отправлены специалисты и необходимое снаряжение.
 
Среди уцелевших пассажиров была девушка из Австралии: она выпрыгнула из люка далеко не первой, но приземлилась на редкость удачно, избежав травмы, и это  было настоящее чудо.
 
В вещах, извлеченных из-под обломков самолета,  обнаружили диск с фотографиями, принадлежавший погибшим. Он был поврежден, и компьютер не смог его «прочесть». Израильский журналист, находившийся на месте аварии, предположил, что фотографии могли быть переписаны на диск в одном из фотомагазинов Бангкока и сохранились в памяти устройства. Туда направили людей, и не напрасно: владелец магазина не успел стереть файлы из памяти устройства, и их удалось восстановить. Это были последние фотографии двух молодых израильских пар, снятые ими в Бангкоке за день до вылета на остров Пукхет, которые тут же  были переданы их родителям.
 
Теперь о том, как работала группа МАДА в Тайланде с момента прибытия на место. Гостиница, где их разместили, находилась в трех километрах от места катастрофы, там же была отведена специальная комната для совещаний, где регулярно собирались представители всех израильских служб для принятия решений. Дуду  следил за поступающей информацией (в списки пассажиров рейса все время вносились изменения), согласовывал действия израильской группы с местным отделением «Международного Красного Креста» и постоянно находился с родственниками погибших, помогая им решить все проблемы, возникающие в процессе опознания и оказывая моральную поддержку. Люди были разрушены своим горем, не вполне понимали, что происходит и как им во всем этом кошмаре выживать. Например, там были родители молодой пары, которые уже опознали своих детей, но продолжали оставаться в Тайланде, поскольку обещали родителям второй молодой пары, так же погибшей во время авиакатастрофы, дождаться окончания процедуры и вернуться в Израиль с четырьмя гробами. Каждый лишний день, проведенный на месте аварии, причинял им лишние страдания. Дуду предложив им улететь с ближайшим рейсом, твердо пообещав, что дождется конца процедуры опознания  второй пары погибших и сам доставит родителям тела их детей. («Нет ничего ужаснее в подобной ситуации, чем сообщить родителям о том, что их ребенок погиб: его опознали. Они в этот момент понимают, что он никогда уже не вернется, начинают плакать, кричать, и находиться с ними в такой момент – очень тяжелое испытание. Ты как будто сам в себе что-то преодолеваешь, подыскивая единственно правильные слова, которые нужно произнести, просто прижимая их к себе - подставляя плечо, на которое они могут опереться и почувствовать: рядом есть человеком, который  разделяет с ними их горе»).
 
***
 
Дуди Абаси прибыл в Израиль ранним утром, доставив последние тела  погибших израильтян. В аэропорту печальную делегацию встречали амубалансы, которые спешили доставить тела в институт судебной медицины, а оттуда - в Кфар-Йону, для погребения. Спешка была оправданной: надо было успеть предать погибших земле. До наступления Судного Дня оставались считанные часы. Дуду не был дома неделю, но без малейшего колебания, прямо из аэропорта поехал вместе с родственниками погибших в Абу-Кабир, а потом на кладбище. Стоит ли объяснять, почему.
 
*«Маген Давид Адом» (МАДА) - служб скорой помощи в Израиле
* парамедик - фельдшер



Ушел и не вернулся



Израилю было бы плохо без добровольческих поисково-спасательных отрядов: скольких они уберегли от неминуемой гибели, скольких обнадежили или, напротив, лишили последней надежды... Настоящую цену этому знают только спасенные и близкие пропавших людей.

Молодого парня из киббуца Гиносар, который вышел из дома и не вернулся, армия и полиция искали очень долго, но только добровольцам, живущим в районе Голан и продолжавшим поиски даже после того, как «дело» было закрыто, удалось обнаружить останки погибшего и передать их родственникам для захоронения. Это случилось через четыре года после того, как парень бесследно исчез.

В Израиле двенадцать поисково-спасательных отрядов. При том, что в их составе одни добровольцы, они оснащены всем необходимым оборудованием. Официальное признание и поддержку полиции добровольческие отряды получили еще в 1984-м году – благодаря тогдашнему министру полиции Хаиму Бар-Леву, и путь к этому был долгий и тернистый.

До 1982-го года поисками пропавших людей в районе Голан занимались отдельные энтузиасты, полевые школы, но, в основном, армия - район считался военной зоной. По этому поводу даже ходила такая шутка: «Рота десантников отправилась на поиски заблудившегося израильтянина. Наутро на поиски пропавшей роты и заблудившегося израильтянина были направлено еще две роты десантников». Но если серьезно: у армии свои задачи, а с поиском заблудившихся путешественников гораздо лучше справляются местные жители, которым знакомы все ущелья, ручьи и тропинки.
После передачи Синая Египту тысячи израильтян, путешествовавших прежде на юге, устремились на север, и  происшествий стало намного больше. Коби Лафер в то время возглавлял службу безопасности местного совета Голан и в 1982-м году решил создать поисково-спасательную группу из местных жителей, которые хорошо ориентируются на местности. Нашлись пятнадцать добровольцев, готовых по первому зову выйти на поиски пропавших людей. Но где взять специальное снаряжение? Что есть у добровольцев, кроме карт и веревок? Благодаря указанию министра полиции Хаима Бар-Лева они получили статус и все, в чем нуждались.

;
У каждого в отряде – своя специализация. Одни сильны в топографии, другие в скалолазании, третьи – в плавании по бурным рекам, четвертые – в оказании первой медицинский помощи. Но, как утверждает Коби, в его отряде есть и универсальные специалисты, умеющие делать все из только что перечисленного. Когда в отряде появляется новичок, его сначала берут на операцию, а потом уже он определяет свой будущий «профиль».

Любая операция начинается с определения места поисков. В отличие от полиции, добровольцы не проводят расследований происшествия: они просто ищут пропавших и пытаются их спасти. Но, как и полиция, начинают работу с опроса свидетелей и сбора данных: где и когда человека видели в последний раз? в каком направлении он двигался?

...Когда пропадает человек, каждому из 60-ти добровольцев отряда  посылается сообщение на мобильный телефон: все, кто свободен, тут же отправляются на своей машине в район поисков. Оплата бензина – единственная компенсацию, которую получают добровольцы. Что же касается снаряжения: часть передает отряду полиция, остальное приобретается на средства амуты «Хилуц Голан», собирающей пожертвования. У поисково-спасательного отряда всего две «казенных» машины: одна от полиции, а вторая - от амуты «Хилуц Голан».

В рассказе о пропавших не обойтись без вопроса, а когда их начинает искать полиция? Если существует подозрение, что человеку угрожает опасность, то немедленно. Во всех других случаях процедура стандартная: поиски начинаются спустя 24 часа после подачи в полицию жалобы о пропаже человека.

Человек не иголка, страна у нас маленькая, и, тем не менее, по данным полиции, в 2007-м году в розыск были объявлены 3 689 человек, включая 399 подростков. Причем, большее число случаев – 970 – было зарегистрировано именно на севере страны. В 2008-м году в розыск были объявлены 3 216 человек, 3 066 из них в итоге нашлись, но восемь из них были мертвы. Добавлю еще, что судьба примерно двух десятков человек, пропавших в течение года, остается невыясненной.

На израильском свете немало мест, где человек может попасть в беду: скалы, каменистые ущелья, бурные ручьи и реки. Добровольцам приходилось обнаруживать и погибших людей, и тех, кого еще можно было спасти. За все время у них умер на руках только один пострадавший, но не от обезвоживания или ран - от инфаркта.

Почему люди теряются на севере? Чаще это происходит оттого, что люди не готовы к путешествию, не планируют маршрут, игнорируют разметки управления заповедников и парков, полагаясь на себя, и ночь застает их врасплох. Либо - проявляют редкостную беспечность, отправляясь путешествовать по северу в резиновых шлепанцах и с маленькой бутылкой воды. Самый напряженный период у спасателей – летние каникулы религиозных ешив, когда тысячи подростков, почуяв воздух свободы, забираются в ущелья, не разбирая дороги и полагаясь на помощь всевышнего. А добровольцам потом приходится  долгие часы заниматься их поиском и спасать от обезвоживания. Впрочем, любые школьные экскурсии самые «урожайные» в этом смысле и сопровождаются разными происшествиями. На природе городские дети, проводящие большую часть времени у компьютера, ориентируются намного хуже, чем в виртуальном пространстве.

Спасателей поражает и другое: как люди не боятся прыгать с высоты 30 метров в каменистый бассейн? Однажды им пришлось вызволять из ущелья Гамла, где находится самый большой в Израиле водопад, трех подростков. Одного из них обнаружили в низовье ручья, второй обнимал скалу, чтобы не сорваться вниз, а третий болтался на веревке в ледяной воде и был уже без сознания. Ночь, кромешная тьма... Хорошо, что на подмогу пришла еще и армия, доставив к месту происшествия мощный прожектор... Сначала добровольцы вытащили из ущелья подростка, который висел в обнимку со скалой. Потом - его приятеля, находившегося в низовье ручья. К третьему подростку спасатель спустился на веревке и привязал его к себе, после чего их подняли их наверх, где пострадавших ждала машина скорой помощи. Ее экипаж, вероятно,  до сих пор не без дрожи вспоминает эту поездку до больницу в 30-градусную жару с печкой, включенной на полную мощность, чтобы парень не умер от переохлаждения. Искателю приключений было всего 16 лет: он спускался по водопаду на веревке и был уже внизу, когда ее заклинило – потому и не смог выбраться из ледяной воды.

Однажды добровольцам пришлось вытаскивать из ледяной воды беременную женщину с двумя собаками. Дело было так:
небольшая компания вышла зимой погулять по берегу Иордана. Женщина с собаками спустилась на отмель и вдруг ее отрезало от остальных бурным потоком, образовавшим из отмели маленький островок. Поскольку течение было сильное, она побоялась выбираться на берег своими силами, и ее друзья вызвали на подмогу спасателей. Они сделали над рекой навес из веревки и по нему доставили женщину на берег. Пока решали, как лучше вытаскивать собак, те неожиданно бросились в бурлящую воду и выбрались сами.

Не забудут добровольцы и случая, когда им пришлось развертывать целую операцию по спасению пенсионеров, которые бродили целый день в ущелье Завитан, а в районе четырех часов дня начали падать от жары и обезвоживания. Положение критическое, если учесть, что каждому путешественнику лет под 80... В этой операции принимали участие 25 добровольцев, вертолет и пять машин «скорой помощи», которые доставляли пострадавших в больницу. Но до эвакуации пришлось прямо на месте делать инфузию десятку обессиленных людей и потихоньку выводить их по очень сложному подъему из ущелья. В итоге все благополучно вернулись домой.

Самая проблемная публика для спасателей – авантюристы и искатели приключений. Однажды 16-летний репатриант поднял на ноги всю  службу. Его семья жила в мошаве. Парень вышел после обеда погулять в ущелье Завитан и к ночи не вернулся. Доровольцы начали прочесывать окрестности, прибыл полицейский вертолет – никакого результата. Из разговоров с родителями выяснилось, что парень самостоятельный, в трудных ситуациях не теряется. Появилась надежда, что с рассветом он сам придет домой. Так оно и вышло. А обнаружить его полицейский вертолет не смог потому, что парень всю ночь просидел на дереве, спрятавшись в его густой кроне. Он прибыл из России, думал, что в израильских лесах тоже водятся медведи, и на всякий случай решил забраться повыше и подождать до утра.

На севере у спасателей своя специфика, считает полковник запаса Хамзи Арайди, который добровольно участвует в поисках пропавших по всей стране на протяжении многих лет: в пустыне открытое пространство, и ее можно читать по следам, а в районе Верхней Галилеи и Голан много лесов, и здесь нужно очень хорошо знать местность.

...Из всех историй, участниками которых им приходилось быть, добровольцы особо выделяют ту, когда им удалось обнаружить останки парня из киббуца «Гиносар» через четыре года после его исчезновения: теперь у родителей хотя бы есть могила сына, которую они могут навестить...

...Что касается выбора направления, в котором лучше вести поиски, тут есть свои нюансы. Например, если речь идет о пропавшем ребенке, Хамзи Арайди предпочитает прислушиваться к словам матери, он доверяет ее интуиции. И чаще всего, оправданно. Когда  в районе Кинерета пропала девушка, он спросил ее мать, верит ли та, что ее дочь жива, и услышал в ответ: «Нет». Оказывается, девушка, чье тело потом обнаружили в озере, страдала от длительной депрессии, и мать об этом знала. Солдата Гая Хевера, пропавшего на севере 12 лет назад, записали в погибшие все, кроме его матери. Хамзи считает, что у нее есть право надеяться («Если у тебя нет стопроцентных доказательств гибели человека, ты не можешь сказать матери: «Я думаю, твоего сына нет в живых».)

...В отличие от Хамзи, Коби больше полагается не на интуицию, а на вещественные свидетельства и слова очевидцев. Место, где пропавшего видели в последний раз, или где он оставил свою машину – все эти детали сужают район поиска.  Используя этот метод, добровольцы обнаружили останки парня, которого полиция искала в течение нескольких лет.

…Пора сказать несколько слов о самих добровольцах, занимающихся поисков пропавших людей на севере. Коби Лафер воспитывает пять приемных детей из Гватемалы. Гай Реувени – сельскохозяйственник, всю жизнь работает на земле. Поиском пропавших занимался еще во время службы в армии.  Яир Элькаям, отслужив в «Голани», решил стать профессиональным пожарным. С 1994-года участвует в качестве добровольца в поисково-спасательных операциях.

Теперь о том, по каким критериям набирают добровольцев в отряд, при том, что нет отбоя от желающих попасть в него. Предпочтение отдается самым умелым. Критерии очень простые - мотивация, профессиональные навыки, нестереотипное мышление, возможность участвовать в поиске и спасении пропавших людей. И, конечно же, физическая подготовка, учитывая, что добровольцам нередко приходится вытаскивать из ущелий и ручьев людей, которые весят в два раза больше чем они. Из бурных рек человека может спасти тот, кому приходилось заниматься рафтингом. Ну а если пострадавший находится в критическом состоянии, каждый доброволец способен оказать первую медицинскую помощь. Кстати, в отряде есть специалисты узкого профиля – например, по извлечению человека из-под развалин.

Мне остается добавить совсем немного. Как я уже сказала, в Израиле 12 добровольческих поисково-спасательных отрядов (в их числе – два спецотряда для поисков под водой) и они разбросаны по всей стране: у каждого – своя территория. Впрочем, когда речь идет о широкомасшатбной операции с участием многих добровольцев, территориальное деление значения не имеет. Поисково-спасательный отряд на Голанах считается одним из лучших и самых профессиональных. Он первым получил официальный статус и «прорубил» окно для других, а в конце 1980-х был награжден за успешную работу по спасению людей фантастической по тем временам правительственной премией в 15 тысяч долларов, на которые тут же приобрел новейшее снаряжение для спасательных работ.



И тогда пришел клоун



Его можно увидеть в  больнице Асаф ха-Рофе. Клоуна зовут Шломи Эльгоси. Он приходит сюда утром в неизменном белом халате, широченных коротких штанишках и нелепых ботинках с загибающимися круглыми носами. В руке – саквояжик, на шее – стетоскоп, скрученный из туалетной бумаги. «Ты врач?» - спрашивают его дети? «Нет, я врачиха», - с серьезной миной отвечает клоун, и в этот момент серая кепочка на его растрепанном парике подпрыгивает в воздух, совершая сальто и опускаясь прямиком в его ладонь. Дети покорены - с этой минуты они будут делать все, что предложит им этой смешной человечек – пускать мыльные пузыри, надувать воздушные шарики, играть в пинг-понг с помощью пластиковых тарелочек, вытаскивать карту, привязанную к колоде ниткой.

Прежде, чем появиться в палате, Шломи должен добиться согласия ребенка, ведь тот может быть не в настроении. Клоун заглядывает в окошко-иллюминатор, так, чтобы его было видно ребенку, лежащему на кровати, и начинает осторожно скрести пальцами по стеклу, делая умильную рожицу. Затем он начинает подбрасывать в воздух разноцветные капроновые платочки, после чего снова прилипает носом к окошку, жестами спрашивая малыша – можно ли ему войти. Тот отвечает слабой улыбкой. Клоун становится на четвереньки и заглядывает в палату уже через дверь, изображая собачку. Малыш смеется. Шломи извлекает из саквояжика баночку и начинает пускать мыльные пузыри. Один из них почему-то не лопается, а начинает подскакивать у клоуна на рукаве. У мальчика от удивления округляются глаза. Он как завороженый следит за прыжками чудо-пузыря. Из-за занавески выглядывает маленькая девочка. Шломи незаметным движением прячет шарик из тончайшего пластика в карман и предлагает больным малышам поучаствовать в игре импровизированного оркестра. Он извлекает из саквояжа трещотки и раздает их детям, а сам выводит соло на трубочке с невероятно смешным звуком. Веселье в полном разгаре. Представление прерывается только с приходом медсестры: наступает время процедур.

Шломи шествует по отделению в сопровождении шестилетнего мальчика в больничной пижамке. Малыш из арабской семьи, где, в отличие от еврейских семей, не принято приглашать клоунов на дни рождения и другие праздники. Мальчишка страшно гордится тем, что Шломи его друг и рассказывает об этом всем детям. Вот они появляются в палате, где лежат дети постарше. 15-летнюю Даниэль скоро повезут на операцию.

- Можно тебе дать что-нибудь с собой в дорогу, чтобы ты не грустила? – спрашивает клоун девочку. Та с улыбкой кивает.

- Сыграем в пинг-понг? – Шломи извлекает из саквояжа две маленькие пластиковые тарелочки фиолетового цвета и протягивает одну девочке. Он показывает ей, как извлекать из импровизированный ракетки звук, напоминающий удар мячика, и игра начинается. Об обещанном подарке в дорогу Шломи тоже не забыл: пока медбрат подкатывает к постели девочки каталку, чтобы перевезти ее в операционную, клоун быстро скручивает из длинного воздушного шарика маленького медвежонка, прикрепляет к его лапке крошечное красное сердечко и протягивает игрушку девочке. Медвежонок уезжает вместе с ней в операционную. Мать девочки благодарно улыбается клоуну, но в ее глазах - слезы: каким-то будет исход операции? Шломи выходит из палаты, вытирая пот со лба, и только в этот момент можно представить,  насколько ему нелегко веселить тяжелобольных детей, делая вид, что все прекрасно - и особенно за пять минут до их отправки на операцию.

В  больничном кафетерии Шломи снимает красный пластиковый нос, стирает грим с губ, стягивает с головы рыжеватый парик, обнажая аккуратный ежик коротко подстриженных черных волос, открывая лицо усталого и грустного человека. Между прочим, одного из первых в Израиле клоунов. В прошлом – Короля уличных представлений, удостоенного на одном из израильских фестивалей – в 1995-м году - главной награды. Первого клоуна, работающего в медицине и и участвующего вместе с врачами в реабилитации детей. Учителя полутора сотен клоунов, работающих ныне по всему Израилю. И так далее.

Интересно, какие еще тайны скрывает его саквояж и огромные карманы белой куртки? Сейчас мы это узнаем! Клоун раскрывает саквояж и подобно фокуснику (а он, собственно, факусник и есть!) извлекает оттуда табличку с надписью «водитель-новичок», игрушечный деревянный стульчик, фонарик, маленький глобус, две колоды карт и другие вещицы.

Когда перед ним маленький мальчик в инвалидной коляске, клоун вовлекает его в игру, предлагая получить «водительские права» на вождение коляски. Это целая церемония, которая сопровождается всяческими фокусами, в конце которой ребенок даже начинает гордиться тем, что у него, в отличие от других, собственное транспортное средство, на котором он может разъезжать по всему отделению. А вот для чего Шломи стульчик, фонарик и глобус? Дело в том, что в больнице очень много посетителей, и клоуна часто останавливают и спрашивают, как пройти в туалет. Он тут же извлекает глобус и начинает показывать, где тот расположен, добавляя в конце: «Только не берите слишком влево, а то промахнетесь, и попадете в Рамле». Фонариком клоун высвечивает себе место в палате, где находится много людей. Оттого, что это происходит днем, всем становится особенно смешно. Ну а стульчик Шломи носит с собой, чтобы присесть, когда для него не найдется места, уверяю всех, что за пару грошиков тот запросто вырастет до размеров обычного стула. Карты, конечно же, тоже с подвохом. Одна из них – беспроигрышная, причем, выигрывает всегда клоун, потопу что все карты двойные. Вторая колода, из которой клоун предлагает вытащить карту, скреплена ниткой, и всякий раз она раскрывается веером. Коллекция красных круглых носов в клоунском саквояжике - самая главная. Он надевает носы мамам, папам и самим малышам, делая их участниками представления. Кстати, Шломи привез их из Парижа: в Израиле таких качественных носов не найти!

Теперь о том, почему он решил стать клоуном. Шломи с детства любил строить уморительные рожицы и всех смешить, отчего ему часто говорили, и в школе, и в армии, и во дворе: настоящий клоун! Он пошел учиться в театральную школу Бейт-Цви, но предпочел актерской карьере уличные представления, размалевывая лицо посмешнее. Своего цирка в Израиле нет, а детям такие представления нужны всегда, рассуждал он. Когда-то Шломи начинал как клоун-самоучка, потом учится искусству клоунады в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, причем, у известных мастеров. Ездил на курсы в Канаду.

Специализацию «клоун в медицине» Шломи освоил еще в 1994-м году и был в Израиле первым. Поначалу он разыгрывал перед детьми короткие представления за тот короткий промежуток времени, который отделял их от погружения в общий наркоз. Одежда у него тогда была другой: вместо белого халата – зеленый, какие обычно носят оперирующие хирурги. Ребенок, глядя, что на клоуне то же облачение, что и на врачах, переставал испытывать перед ними страх.

Кстати, Шломи работает не только с детьми, но и со взрослыми - в отделениях диализа, онкологии, искусственного оплодотворения…Чтобы оплодотворенная клетка прижилась, женщине какое-то время приходится лежать, и она должна пребывать в состоянии душевного комфорта, не переживать о том, каким будет результат. Вот клоун и создает ей это комфортное состояние своими представлениями, потихоньку избавляя от внутреннего напряжения.

Шломи заметил, что взрослые получают огромное удовольствие от простейших фокусов – с мыльным пузырем, который никогда не лопается, фонарика в светлой комнате, стульчика, который должен вырасти и прочих мелочей. Иногда они с таким азартом пытаются отгадать, какого зверька Шломи скрутит из воздушного шарика, чтобы получить обещанный приз, что клоун и сам забывает об их возрасте.

Он верит в том, что в каждом взрослом продолжает жить ребенок. Вот вам и ответ на вопрос откуда в не все это? Он приходит в детское отделение и на лицах тут же расцветают улыбки, как будто кто-то повернул выключатель и зажег свет. Между прочим, это смешной человек и сам рано узнал цену страданиям от недуга. В детстве Шломи поставили диагноз: врожденный полиэмелит, причем, были поражены и руки и ноги. Из-за своевременного лечения ущерб оказался меньше: у клоуна только одна нога тоньше другой и плохо работает, но поскольку он ходит по отделению в огромных клоунских ботинках шаркающей походкой, этого никто не замечает. А, может, эту способность – располагать к себе людей – Шломи унаследовал от родителей? Ведь он вырос в очень теплом доме, полном любви.

…Однажды в детское отделение посупила 16-летняя девочка, которая до несчастья, случвшегося с ней, очень любила танцевать, ходила на дискотеки. И вдруг у нее отказали ноги, и ей пришлось сесть на инвалидную коляску. Она запаниковала, впала в депрессию, ей казалось, что ее жизнь кончена. Шломи провел с ней в отделении реабилитации почти полтора года. Научил ее делать фигурки из шариков, она стала его помощницей и участвовала в представлениях, которые клоун разыгрывал для малышей. Родители спросили потом Шломи: «Как тебе это удалось? Наша дочь снова стала улыбаться, и у нее появилось столько планов!» Он и сам замечал, что девочка начала потихоньку вставать с инвалидной коляски: сначала она ходила, как астронавт, держась за стенки, а потом настал день, когда ее выписали. На прощание она подарила клоуну свою фотографию, на обратной стороне которой написала в его адрес теплые слова.

Был еще такой случай - с девятилетним мальчиком, который случайно опрокинул на себя большую кастрюлю с кипящей водой. Все его тело было покрыто бинтами. Он поступил в больницу в канун Пурима*. Шломи зашел к нему в палату и спросил: «Ты думаешь, если я клоун, так ты можешь меня разыгрывать? Да, нечего сказать, ты придумал классный костюм на Пурим, я до такого не додумался!». Он сделал мальчику из воздушного шарика лук и предложил попасть в него, в тот время, как сам ловко увертывался от воображаемых стрел. Мальчик начал смеяться и забыл о боли. Вечером Шломи позвонили его родители и спросили: «Когда ты придешь еще? Наш сын тебя очень ждет». Они очень подружились: по вечерам мальчик звонил клоуну домой, чтобы поболтать о том, о сем. Врачи в отделении, наблюдая за тем, как развиваются события, говорили: «Ты самый лучший врач. У мальчишки половина тела обожжена, а он ведет себя так, как будто не чувствует боли».

Присутствие клоуна на разных процедурах - часть работы клоуна. Малыши обычно сопротивляются, когда врач хочет выслушать их с помощью стетоскопа. И тогда на помощь приходит Шломи, извлекая из саквояжа свою «слушалку», скрученную из туалетной бумаги,  и подавая в воображаемый микрофон смешные команды, подобно ведущему телешоу: «А теперь все вместе: раз, два, три!». Или клоун начинает жонглировать, чтобы отвлечь внимание малыша, у которого в это время берут пробу крови для анализа. Если ребенку предстоит сделать первые послеоперационные шаги, Шломи  сооружает для него из воздушных шариков поводыря – собачку на длинном упругом поводке, а сам ползет рядом на четвереньках, чтобы не возвышаться, а быть на одном уровне с малышом. И всякий раз клоун вовлекает родителей во все эти представления: ребенку очень важно видеть их лица смеющимися, а не заплаканными и полными тревоги.

…Детская больница – очень непростое место, здесь слишком много страданий, и, наверное, тут нужны двадцать таких, как Шломи, чтобы хоть немного разрядить эту тяжелую обстановку. Вряд ли клоун забудет пятилетнюю девочку, которая периодически попадала в больницу. Он подружился с малышкой и всегда начинал свой обход по отделению с ее палаты: мастерил ей собачек, смешил. Однажды, когда  Шломи снова увидел в отделении ее отца, он обратился к нему как к старому знакомому: «А вы снова здесь?» - «Нет. Моя дочь уже не здесь, она умерла», - ответил отец. У клоуна в горле встал ком и стало трудно дышать. В этот момент он уже не был клоуном, а был Шломи, у которого тоже есть дети, и ему хотелось одного - забиться в какой-то угол и зарыдать. Отец девочки положил ему руку на плечо: «Спасибо тебе, Шломи, она очень тебя любила». 

…Однажды Шломи позвали к восьмилетнему мальчику, который находился в реанимации и пребывал в состоянии комы: глаза его были открыты и уставлены в одну точку. Клоун начал пускать мыльные пузыри, потом принялся жонглировать, и врачи вдруг заметили, что мальчик следит за предметами глазами: это была его первая осознанная реакция, и появилась надежда, что он выйдет из комы и начнет возвращаться к жизни.

Кстати, Шломи входит в палату только с согласия ребенка. Больница – это место, где все решают за малыша, что он должен делать, и он начинает терять чувство внутренней безопаности. Шломи пытается вернуть ему утраченное: в случае с  клоуном ребенок сам решает, вступать ему в игру с ним или нет, и тот выполняет его желания, а не навязываю ему свои. Эта ситуация напоминает езду на машине, когда важно вовремя нажать на тормоз, или, напротив, добавить газ: игра клоуна очень тонкая, тут нужно чувствовать все нюансы настроения ребенка и быстро, точно реагировать.

У самого Шломи два маленьких сына.  Старший сын во всем копирует отца, так что пришлось соорудить ему похожий наряд – парик, башмаки, халат - и вооружить саквояжиком со всеми клоунскими атрибутами. Иногда он участвует в отцовских представлениях. Но самое интересное - это то, что малыш и родился в Пурим!

*Пурим - еврейский праздник, где и дети, и взрослые надевают карнавальные костюмы



Дом, где собираются сердца



...О пожаре она узнала, вернувшись из-за границы, где собирала пожертвования для «Бейт-Шан ти». Мариума восприняла это как знак судьбы: сгорело прошлое, дом, где все начиналось, где она провела самые счастливые годы и где произошло то ужасное, о чем бы ей хотелось забыть.

Мальчиков перевели в дом, где жили девочки — временно, пока подготавливались комнаты на первом этаже, их разместили на крыше, благо дни стояли теплые: как и в минувшем году, лето в Израиле не спешило уступать место дождливой зиме. «В старый дом возврата нет, все дети будут жить здесь» — так решила Мириума.

Дом с открытыми дверями

Началась вся эта история 19 лет назад, когда девушка со сложной судьбой (об этом чуть позже), репатриировавшаяся из США, поселилась в одном доме с Дино Гершони — уроженцем страны, художником и бывшим кинематографистом. Дино, который был старше Мариумы на 24 года, покорил ее своим веселым, общительным нравом, у него было множество друзей. Чтобы понять, какое впечатление этот человек и его образ жизни произвели на Мариуму, надо знать ее предыдущую жизнь.

Мариума Кляйн родилась в Нью- Йорке, ей было три года, когда родители репатриировались в Израиль и вскоре развелись — отец вернулся в США. Спустя какое-то время туда отправились и мать с дочерью — они поселились в Бостоне. Мать пропадала на работе, обеспечивая существование маленькой семьи, а ее 13-летняя дочь, предоставленная самой себе, большую часть времени проводила на улице и порой даже ночевала в парках и под мостами. Спустя два года мать отправила Мариуму назад в Израиль — в религиозный интернат. Потом в жизни девочки случился Синай, перевернувший все ее представления о Всевышнем — именно там, в пустыне, она, по ее словам, ощутила присутствие Бога, и для нее отпала нужда в штудировании книг о Нем. Мариума оставила интернат. Теперь она училась в «тихоне», по вечерам работала официанткой и снимала квартиру. В 17 лет с ней произошло самое страшное, что может произойти с девушкой. Последствия травмы, результат жестокого изнасилования, она залечивала в одиночку, без помощи психологов. Потом была армия, затем встреча с Дино.

С первых дней совместной жизни двери их дома были открыты для всех друзей, которым негде было встречать Шабат*. Друзья приводили своих друзей, прослышав о бесплатном угощении, сюда потянулись и уличные бедолаги, среди них подростки, бежавшие от родителей или из интернатов. Некоторым из них некуда было идти, и они оставались на ночлег в гостеприимном пристанище. Порой сюда добирались даже подростки с юга, обитавшие прежде на эйлатских пляжах: у Дино и Мариумы им была обеспечена еда, кровля и защита. Никто здесь не лез детям в душу, не спрашивал: «Как ты дошел до жизни такой, где твои родители?»

…Когда я впервые набрела на «Бейт-Шанти» в начале 1990-х, Дино объяснял, почему предпочитает держать двери своего дома открытыми: «Когда ты идешь по улице и замечаешь в толпе людей с потухшими глазами, то невольно начинаешь задаваться вопросом: «Почему кому-то плохо, когда тебе так хорошо?» Что толку жалеть бедолагу, если он нуждается в помощи? Так начинается твоя миссия».

В главном Дино и Мариума оказались очень похожи. Она тоже предпочитала жить в доме, где всегда была масса народу и много радости. Так — сама собой — в жилище Дино и Мариумы образовалась коммуна. Постепенно сформировались и принципы: жизнь под одной крышей без алкоголя, наркотиков и насилия. А потом у дома появилось и название, совершенно случайно. Девушка, вернувшаяся из путешествия по Индии, проведя у Дино и Мариумы трое суток, сказала: «Как мне тут было славно — просто шанти!» Слово «шанти» в переводе с хинди означало «любовь и покой». И вскоре над входом появилась вывеска: «Брухим ха-баим ле Бейт-Шанти!» («Добро пожаловать в Дом любви и покоя!»)

Убежище для подростков

В начале 1990-х двухэтажный обветшалый дом производил — по крайней мере внешне — удручающее впечатление. По обеим сторонам лестницы — темные провалы комнат, вместо дверей — занавески. Сырые облезлые потолки, граффити на стенах. Единственный уютный уголок находился на втором этаже, где располагались жилые комнаты хозяев, салон с кухней, и все стены были увешаны картинами и безделушками. Никто из обитателей не платил за свое проживание, коммуна существовала на средства, которые зарабатывали Мариума и Дино: Мариума преподавала в школе, Дино трудился слесарем. Когда же денег на такую ораву не хватало, Мариума отправлялась собирать пожертвования, а Дино ехал на рынок «Кармель», где сердобольные торговцы всегда были готовы дать для бедных подростков немного овощей и фруктов. Муниципалитет Тель-Авива относился к идее коммуны, принимающей бездомных подростков, благожелательно, но и только. «Наша помощь заключается уже в том, что мы им не чиним никаких препятствий», — считали чиновники.

...В 1997 году, наведавшись в «Бейт- Шанти» во второй раз, я  с трудом нашла знакомое место — так здесь все преобразилось. Вместо пересохшей земли и разбитого асфальта — площадка, выложенная керамическими плитами, окруженная растениями в кадках. Отремонтированные комнаты. Хорошая мебель. Холодильники, полные еды. Благодаря газетным публикациям, о «Бейт-Шанти» узнали многие, и сюда потекли пожертвования. Деятельность дома-убежища, принимающего на неограниченное время молодежь любого возраста, оказавшуюся на обочине жизни, была признана полезной обществу: сюда даже стали направлять подростков различные ведомства — социальная служба, полиция, суды по делам несовершеннолетних. Жители Тель-Авива завезли в «Бейт-Шанти» мебель, холодильники, плиты, телевизоры, компьютеры. Фирмы, производящие продукты, заполнили холодильники провизией. Художники разрисовали стены комнат бабочками и ангелами. Кто-то притащил связки мелодичных колокольчиков, которые тут же повесили на крыше, где гуляет ветер. Певцы и музыканты устроили благотворительные концерты по сбору средств для «Бейт-Шанти». Нашлись и кулинары-добровольцы, пожелавшие готовить детям горячую еду.

В конце 1990-х бразды правления сосредоточились в руках энергичной Мириумы, которая стала полноправной хозяйкой дома. В районе Неве-Цедек вскоре был снят просторный дом, куда Мариума перебралась со своими тремя дочерьми и девочками-подростками. Мальчики-подростки остались в старом доме — вместе с Дино. Отношения между супругами к тому времени превратились уже в чисто дружеские.

Тайны «Бейт-Шанти»

...Однажды в «Бейт-Шанти» забрела девушка с таким выражением лица, что ее молча провели на кухню, накормили, дали одеяло и показали, где она будет спать. Девушка провела в постели три дня. Ее не беспокоили. Мириума терпеливо ждала, пока та заговорит сама.

Истории подростков, попадающих в «Бейт-Шанти», порой беспросветно страшны. Вот, например, история Роми.
Она с детства была строптивой, нетерпимой к любым ограничениям собственной свободы. Сначала сбегала с уроков, потом начала бегать из дома. Ночевала у подруг; воровала деньги у родителей. В 13 лет оказалась на улице, попробовала наркотики и нашла пристанище у 20-летнего парня, который в качестве платы за угол требовал, чтобы Роми занималась уборкой, стиркой, приготовлением пищи и спала с ним. Потом произошло ужасное: один из знакомых парней пригласил девушку на прогулку и привез на пустынный пляж, где его поджидал приятель-араб. Оба жестоко насиловали Роми в течение нескольких часов, после чего вырезали ей ножом на спине крест и уехали, пригрозив убить, если она заявит в полицию. Через некоторое время Роми, обнаружила, что беременна. В отчаянии она била себя кулаками по животу, у нее случился выкидыш. Девушка бродила по улицам, спала в парках и на пляже. Какое-то время была курьером у торговца наркотиками.

В «Бейт-Шанти» она попала случайно: приехала навестить жившую там подругу. Роми и не помышляла о том, чтобы остаться здесь: в ту пору она обитала у арабского парня, который ее избивал, но даже это жалчайшее существование она не желала променять на приличное общежитие с правилами, ограничивающими ее свободу После разговора с Мириумой девушка почувствовала, что ее судьба небезразлична хозяйке этого большого дома, и решила провести здесь день-два. К порядкам, установленным в «Бейт-Шанти», она привыкала нелегко, но спустя какое-то время уже стала членом этой большой семьи, у нее завелись новые подруги, к которым она относилась как к сестрам. Роми снова пошла учиться,  потом закончила курсы, а главное — помирилась  с родителями, предпочитая все же жить в «Бейт-Шанти». («Раньше я была такая непримиримая, что готова была ударить каждого, кто на меня косо посмотрит, теперь я научилась прощать и быть в ладу со всеми, и прежде всего — с собой»). От прошлого у нее осталась единственная отметина — крестообразный шрам на спине.

Еще одна история — несовершеннолетней Вики, репатриировавшейся с родителями из бывшего Союза. Вскоре мать умерла, и девочка осталась с отцом, который оказался настоящим чудовищем — насиловал ее в течение нескольких лет. Когда об этом стало известно социальным работникам, насильник угодил в тюрьму, а его жертва нашла убежище в «Бейт-Шанти». Глядя в воспаленные, непрощающие глаза девушки, полные желания отомстить отцу, я думала о том, что ее раны заживут не скоро, если вообще заживут.

...13-летний Морис с ранних лет терпел побои от родителей. За всю его недолгую жизнь он не услышал от них ни единого доброго слова. Он был в семье лишним и постоянно задавался вопросом: что же он сделал такого, в чем провинился перед матерью и отцом? Почему, в отличие от других детей, он для них «черная овца»? После побоев подросток  часто сбегал из дома. Дважды пытался свести счеты с жизнью. Когда социальные работники направили его в «Бейт- Шанти», он не верил, что здесь ему помогут В тот момент Морис вообще не верил, что на свете есть люди, способные любить других людей. Но неожиданно обнаружил, что дом полон таких же, как и сам он, отверженных, однако и они обладают правом на смех и радость. Первую ночь подросток проплакал. Наутро осмотрелся и решил, что теперь ему есть для чего жить. («Бейт- Шанги» спас меня, вытащил из ямы — только здесь я ощутил почву под ногами»).

...Отца своего Фаина не знала, мать села в тюрьму, когда дочери исполнился год (дело было в России), а освободилась лишь 12 лет спустя. В тюрьме у матери родился еще один ребенок, о котором девочка узнала не сразу, уже находясь в интернате. Вскоре мать вышла из тюрьмы, через полгода суд разрешил ей забрать детей, и она отправилась с ними и с новым мужем в Израиль. Первый конфликт с матерью произошел в ночь прилета в новую страну. Мать требовала, чтобы дети, падавшие с ног от усталости, помогали ей убирать квартиру и распаковывать вещи, а когда те не подчинились, выгнала их на улицу — под зимний дождь. Дети переночевали на крыше, утром вернулись домой. Ситуация обострилась вторично, когда Фаина прогуляла школу. Мать избила ее так, что на голове у девочки образовалась кровоточащая рана. Третий инцидент положил конец их отношениям.  Фаина вернулась с дискотеки навеселе. Наутро мать заставила дочь выпить полбутылки водки, не закусывая, и выкурить несколько сигарет подряд, чтобы «отучить от вредных привычек». Фаину после такого «урока» непрестанно рвало в течение целого дня, а затем она просто ушла. На улице, где девушка провела восемь месяцев, арабские подростки приучили ее к наркотикам. Однажды кто-то из прохожих спросил ее, почему она не живет дома. «Мне некуда идти», — ответила она. Прохожий рассказал девушке, что в Тель-Авиве есть дом, где принимают таких подростков, как она.

В «Бейт-Шанти» ее ни о чем не спрашивали, всего лишь показали место ночлега и накормили. Никому не было дела до Фаины, и вдруг она оказалась окруженной теплом и заботой. Единственное, к чему девушка долго не могла привыкнуть, — это дружеские объятия, принятые в этой большой семье; она не знала, что такое бывает заведено у людей. А с наркотиками покончила практически сразу — чтобы не огорчать Мириуму. Фаина устроилась работать официанткой, начала подумывать об учебе.

Все эти тайны не выходят за стены «Бейт- Шанти», о них не сообщают в соответствующие организации, не заводят на детей «дел». Так решила Мириума. Здесь каждый начинает новую жизнь с нуля, не оглядываясь на свое прошлое. Зачем кому-то знать, что девушка, собирающаяся идти в армию, когда-то была изнасилована своим отцом и дважды пыталась свести счеты с жизнью? Мириума не хотела, чтобы на биографии детей, прошедших через «Бейт-Шанти», оставались темные пятна. Каждый, кто испытал тяжесть судьбы, должен научиться прощать, чтобы выйти из состояния жертвы и перевернуть страницу.

Мириума гордится успехами своих многочисленных воспитанников. Может внезапно сорваться с места и махнуть на север, где один из бывших ее подопечных служит в боевых частях, а недавно закончил с отличием офицерские курсы. А ведь его семья считала, что парень - полный ноль и ничего не добьется. Зато в него поверили в «Бейт-Шанти», и он оказался настоящим молодцом.

...За 19 лет через «Бейт-Шанти» прошло около 13 тысяч подростков. Более 9 тысяч из них провели здесь от 24 часов до недели, после чего вернулись к родителям или в интернаты. Для тех же, кто прожил здесь месяцы и даже годы, этот дом стал единственным местом их обитания — им некуда было вернуться. "Бейт-Шанти" открыт 24 часа в сутки и принимает всех, кому нужна помощь, кто попал в беду. Мириума считает, что дети оказывают ей не меньшую поддержку, чем она им, подтверждением ее слов служит история, которая началась в 2000 году и завершилась два месяца назад.

Черная полоса

Все началось с того, что Дино Гершони, бывший муж Мариумы Кляйн и отец троих ее детей, был приговорен к 17 годам лишения свободы за сожительство с несовершеннолетней, не являвшейся воспитанницей «Бейт-Шанти». Согласно заявлению, поданному в полицию, он встречался с ней в  пристройке, куда Дино поселился после развода с Миримой.

На первые заседания Мариума ходила — ей не верилось, что Дино мог совершить подобное преступление, потом она перестала бывать в суде. В одном из интервью Мариума сказала, что уважает решение суда, а о бывшем супруге отозвалась так: «Очевидно, он просто больной человек». Хотя последние три года Дино не имел никакого отношения к «Бейт-Шанти» и за все время не обидел никого из детей этого дома, а только помогал им, случившееся изрядно подкосило Мариуму. В минуты слабости ей хотелось уехать куда глаза глядят, но чувство долга, а также поддержка детей помогли ей справиться с болью.

После пожара

Пожар в пристройке, той самой, где раньше  жил Дино, удалось потушить. Мириума съездила за границу, собирая пожертвования на реконструкцию дома. «Бейт-Шанти» получил 150 дунамов земли на юге, в районе Негева - под строительство еще одного комплекса для подростков — с реабилитационным центром и конефермой. А в 2000-м году Мариума удостоилась чести зажечь свечу в День независимости Израиля и получила благодарственное письмо от президента страны. Теперь государственные субсидии составляли пятую часть бюджета «Бейт-Шанти». Открылся фонд помощи «Бейт-Шанти» для нуждающихся подростков. К Мириуме обращалось все больше и больше детей, которым некуда было идти. 90 процентов подростков, которые провели в «Бейт- Шанти» непродолжительное время, больше не вернулись на улицу. 78 процентов из тех, кто прожил тут достаточно долго, успешно адаптировались в обществе: отслужили в армии, закончили университеты, создали семьи. Некоторые нынче за границей. Например, Лера, репатриантка из России, обитавшая до «Бейт-Шанти», на площади Дизенгоф. К Мириуме она попала в 15 лет. Девочка неплохо рисовала. В «Бейт-Шанти» ей купили  краски и холсты, устроили выставку. Мириума приложила немало усилий, чтобы ее воспитанницу приняли в художественное училище. Лера стала художницей, живет в Голландии, вышла замуж. родила.

По составу «Бейт-Шанти» можно изучать географию Израиля, его этнический и национальный состав, а также историю алии. Здесь можно встретить подростков-бедуинов и друзов, репатриантов из Эфиопии и стран СНГ, детей из светских и религиозных семей. Проблемы, приводящие их сюда: конфликты с родителями, насилие в семье, инцест. Девочки, забеременевшие в раннем возрасте, солдаты-одиночки, не имеющие семьи.  Подростки, оказавшиеся на улице...

…Сюда попадают дети с улицы, видевшие немало бед и горестей. Приходилось ли кого-то из них выгонять? Крайне редко, и только тех, кто нарушал главные правила «теплого дома» — употреблял наркотики, алкоголь, прибегал к насилию, воровал. предпочитаем разбираться с его виновниками сами, не прибегая к помощи полиции. «Бейт- Шанти» — не казенное учреждение. Это дом, в котором живет много детей. Одна большая семья. Поэтому в «Бейт-Шанти» всегда предпочитали разбираться с нарушителями сами, не прибегая к помощи полиции.

Островок спасения

Затерянный в Негеве островок спасения для бежавших из дома подростков подобен миражу. При приближении к нему со стороны скоростной трассы разноцветное строение с зубчатными стенами и высокими пальмами то исчезает за песчаной дюной, то возникает вновь, маня своими полуразмытыми очертаниями, дрожащими в раскаленном воздухе пустыни.

«Шанти бе мидбар» - в буквальном переводе с хинди и иврита означает «Дом любви и покоя в пустыне». Не молодежная коммуна, а именно дом – для детей юга, отверженных своими близкими. «Младший брат тель-авивского «Бейт-Шанти», - как говорит о нем его создательница Мириума Бен-Йосеф.

«Меня научили выбирать жизнь…»

Здание разделено на две половины: в одной живут девочки, в другой мальчики. Слышно, как журчит вода – внутри дома, в переходах, снаружи - везде, она выводит  к небольшому искусственному пруду, где ветер качает высокую траву и головки камышей.

...Сегодня уже никто не узнал бы в этой улыбчивой и энергичной 23-летней девушке ту озлобленную на весь мир 14-летнюю девчонку, которая переступила порог «Бейт-Шанти» девять лет назад. За свою короткую жизнь Наташа пережила совсем недетскую беду: бежала из дома от жестоких побоев отца, жила на улице, пыталась покончить собой, прошла восемь интернатов, пока судьба не привела ее к разноцветным воротам в южной части Тель-Авива.

Наташа попала в Израиль, когда ей было всего пять лет. По кавказским обычаям маму сосватали отцу, который постоянно бил и жену и детей. Мать не могла их защитить, она была совершенно сломанным человеком. Наташе тогда казалось, что все семьи живут также и по-другому не бывает. В 13 лет она попала после отцовских побоев в больницу. К девочке привели социальную работницу. Сначала Наташа боялась ей что-либо рассказывать из-за страха перед отцом, а потом все решилась и даже согласилась пойти в полицию. Больше она домой не вернулась.  Сменила восемь интернатов и хостелей. Домашней и забитой девочке приходилось бороться там за свое выживание. Наташа научилась быть злой и отвечать ударом на удар. Била больше от страха: в  интернатах творились ужасные вещи. А потом она убежала и три месяца жила на улице. В городе бродяжничали и другие дети, которые рассказывали, что в Тель-Авиве есть такое место – «Бейт-Шанти», где дают еды сколько хочешь. Наташа решила идти туда.

Как  с ней  там вначале намучились! Наверное, Наташа была одной из самых трудных девочек, нашедших приют в «Бейт-Шанти»: на всех огрызалась и все время орала - ей казалось, что иначе меня никто не услышит. От этой привычки пришлось избавиться, когда девушке дали тетрадку и предложили целую неделю общаться со всеми только письменно. Постепенно она училась доверять другим и любить себя. И еще она поняла разницу между дружескими объятиями и теми,  от которых она убегала в детстве, преследуемая дедушкой и дядей.

«Бейт-Шанти» - самое лучшее, что могло случиться в ее жизни. Наташа успешно закончила школу, съездила в Польшу и Голландию, и стала, как Мириума, «второй мамой» для таких же несчастных девочек, так похожих на нее саму  в детстве. Она работает здесь инструктором и собирается поступать в университет. Главное, чему девушку научили в «Бейт-Шанти» за те годы, что она  провела здесь: любить себя и других и выбирать жизнь. («Когда я помогаю другим детям, я как бы помогаю и себе. Их проблемы напоминают мне те, с которыми я столкнулась в детстве, и я пытаюсь уберечь их от ошибок. Я веду своих подопечных девочек в первый раз к гинекологу, как это делала бы любая мать. Теперь я еще более отчетливо понимаю, что имеет в виду Мириума, когда говорит о воспитанниках «Бейт-Шанти»: «Наши дети». Я всегда поражалась тому, как она успевает дойти до каждого из нас: выслушать, успокоить, дать нужный совет. Три ее дочки росли в «Бейт-Шанти» с нами. Они мне как сестры»).

Наташа долго не теряла надежды вернуться домой. Но каждый раз, когда приходила повидаться с мамой, отец набрасывался на дочь с кулаками. Когда Наташе исполнилось 18, она пошла с мамой в рабанут и помогла ей добиться развода. Теперь родители живут отдельно, и Наташа может навещать свою мать.

С тех пор, как она переступила порог «Бейт-Шанти», у Наташи, наконец, появился настоящий день рождения - с шариками, подарками, тортом и поздравлениями. Даже сейчас, когда она уже живет в киббуце со своим другом, все свои дни рождения предпочитает отмечать с ним в «Бейт-Шанти». Ведь это ее дом, ее семья. («Бейт-Шанти» - такое удивительное место, что мне даже кажется, что в нем живет бог. Он и начинался когда-то со встречи Шабата, когда Мириума открывала двери своего тель-авивского дома для всех отверженных детей. Эта традиция сохранилась до сих пор: свечи зажжены и начинаются задушевные разговоры, которые затягиваются до поздней ночи»).

«Бейт-Шанти»  стал для многих подростков домом, где у них началась другая жизнь.

«Только тот, кто пережил подобное, способен понять…»

«Бейт-Шанти» существует 27 лет. За это время через него прошли 24 тысячи мальчиков и девочек, переживших недетскую беду: инцест, побои, немыслимые издевательства. Одних выгоняли из дома за то, что они не хотели вести хотели вести религиозный образ жизни. Другим после развода родителей не нашлось места в новых семьях матери и отца. Из огромного количества историй детского несчастья можно было бы составить «черную книгу».

Те, кто прожил в стенах «Бейт-Шанти» не один год, считают Мириуму своей второй мамой. Хотя сама она с самого начала твердила каждому из них: «Тебе нельзя забывать своих родителей. Я не могу их заменить, но сделаю все для того, чтобы тебе здесь было хорошо». О каждом беглеце она сообщала в социальную службу, и если родителям была небезразлична судьба их ребенка, Мириума предлагала им встретиться в «Бейт-Шанти». Но таких было мало. Многих детей никто не искал. Им просто некуда было вернуться.

«Безопасная дорога начинается здесь…»

...Мы не виделись с Мириумой довольно давно. За это время она успела счастливо выйти замуж и сменить фамилию Кляйн на Бен-Йосеф (на свадьбе гуляли все ее дети – родные и приемные). На открытии нового филиала в Негеве
присутствовал президент страны. «Бейт-Шанти» сегодня известен не только в Израиле, но и за рубежом. Сюда довольно часто заезжают молодежные делегации из других стран, путешествующие по Израилю.

Казалось бы, все вышло, так, как она хотела. Откуда  у Мириумы ощущение, что она все еще в пути, и  поезд никак не может прибыть на конечную станцию? Как и много лет назад, она по-прежнему каждое утро встает с одной и той же мыслью: что можно сделать еще для того, чтобы ее детище не погибло из-за нехватки средств. Да, «Бейт-Шанти» частично поддерживает государство, помогают фонды и частные пожертвователи, но это ведь не регулярная помощь, на которую можно рассчитывать и строить планы на будущее. Мириума никогда не рассказывает детям о трудностях. Они не должны об этом знать. «Бейт-Шанти» - это дом радости, таким он задуман, таким она хотела бы его сохранить.

...И в самом деле. В негевском «Шанти» не увидишь унылых стен, выкрашенных скучно-однообразно белым, или бежевым. Разноцветьев красок, журчащая между плитами вода, буйство зелени, фонтанчики, скульптуры, витражи, освещение, создающее домашний уют. Таким задумала новый дом Мириума, а трудились над его созданием все обитатели «Бейт-Шанти» – от воспитателей до воспитанников. То же разноцветье красок и в тель-авивском «Шанти», начиная от расписных ворот.

Эти подростки пережили слишком много тяжелых вещей, и, попадая сюда, хотели бы как можно скорее забыть  о своем прошлом. «Бейт-Шанти» не должен напоминать им интернат, или хостель. Это сказочный дом-мечта, которого у них никогда не было, но в котором они хотели бы жить. И когда дети заходят и видят перед собой райский уголок – это  уже начало их реабилитации. На юге у подростков уже завелись хорошие друзья: летчики с военной базы, расположенной по соседству. Они часто навещают детей, играют с ними в футбол, делают шашлыки, готовят их к службе в армии.

Оба дома  - тель-авивский и тот, что в Негеве - одинаково дороги Мириуме. И что с того, если подросток провел в них несколько часов и вернулись домой. Значит, он не собирались его покидать: просто поссорился с родителями, хлопнул дверью и пошел куда глаза глядят. В этом возрасте такое случается. Мириума только  рада, когда детям есть куда вернуться. У нее всегда было одно желание -  отогреть их, чтобы они снова научились кому-то верить и выбрались на хорошую и безопасную дорогу. Мириума знает наверняка, что  любую мечту можно осуществить – надо только собрать вокруг себя людей, которые в нее так же, как и ты, поверят. Главное – нужно точно знать, куда ты идешь и зачем.

Бог дал ей много детей – своих и чужих, и это самый лучший подарок, считает Мириума. Ей бы хотелось, чтобы «Бейт-Шанти» продолжал существовать даже, когда ее не будет. («Ты знаешь, что это такое – видеть сегодня в «Гивати» или «Голани» мальчишек, которые несколько лет назад жили на улице? - говорит мне она - Или девочек со своими детьми и мужьями, которых их собственные родители когда-то выбросили из дома и из жизни? Поверь, для меня нет большей радости, чем видеть их счастливыми»).

*Шабат -  суббота, по еврейской традиции в этот день все  отдыхают


Одиночное плавание


Одиночное плавание (1999 год)

Хотите верьте, хотите нет, но в 1997-м году одно судно отправилось в дальнее плавание без капитана, с командой юнг на борту, без денег, припасов и - благополучно достигло берегов Земли Обетованной, где ВЫЖИВАЕТ уже целый год.

Когда житель Хайфы рассказал мне о семье из девяти  детей, репатриировавшихся в Израиль без родителей и  продолжающих жить одним домом - не растащенных по приемным семьям, не разбросанных по интернатам, - я просто не поверила: да возможно ли такое в Израиле? При том что старшей девочке едва исполнилось 20, а младшему - всего шесть. На что же они живут? Откуда деньги на съемную квартиру? Как вообще ВЫЖИВАЮТ?

Даже при первом приближении мне показалось очень странным, что израильская социальная служба, известная своей принципиальностью и где-то непримиримостью (вспомним истории детей, отобранных у репатриантов по одному намеку на неблагополучие и возвращенных в семьи лишь после долгих судебных тяжб), позволяет семье Табакиных самосохраняться при отсутствии взрослых.

Но что думать да гадать? Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать: я тут же выехала в Хайфу.

Первое впечатление: красивый высотный дом; просторная квартира из пяти комнат; из мебели – лишь самое необходимое; поразительная чистота; из кухни доносится запах свежеиспеченного пирога. "Уж не к приезду госте подготовились? В иных семьях один-два ребенка, а беспорядка хватит на целую детсадовскую группу, а тут - девятеро по лавкам..." - заподозрила было я, но Светлана Кокина, помогающая семье по поручению социальной службы, тут же заверила нас: "У них всегда так. Каждое утро дети проводят жеребьевку и распределяют обязанности, кто отвечает за уборку, кто выносит мусор, кто идет в магазин, кто готовит обед".

Но это - первое впечатление. Потому что за крепким фасадом отличной организованности детей (не будь ее - смогли бы они выжить на Украине при нынешнем экономическом кризисе, самостоятельно перебраться в Израиль и уцелеть здесь?) проглядывает уже подступающая нужда. Пока о ней знают лишь старшие дети, которые распоряжаются скудными пособиями, получаемыми от Службы национального страхования. Трудно понять, как семья в течение года выживает на пособие репатриантки-одиночки, которое получает старшая сестра, и детские пособия - около 160 шекелей в месяц на каждого ребенка. Съем пятикомнатной квартиры, в которой они живут по двое-трое в комнате, обходится семье Табакиных в 600 долларов, плюс плата (правда, минимальная) за школу, которую посещают шестеро детей, и садик, куда определен младший Гриша. А коммунальные платежи (даже при режиме жесткой экономии, благо что нынешняя зима была теплой)? А еда? Одежда? Учебники? Не говоря уж о самом необходимом - зубной пасте, шампуне и прочих мелочах, которые приходится покупать ежемесячно?

Семье помогают, но - единовременно. Один раз привезли деньги, недавно пожертвовали газовую плиту, утюг, микроволновку, в другой раз завезли коробки со сладостями, принесли кое-какие вещи... Но разве это решает проблемы УНИКАЛЬНОЙ для Израиля детской семьи?

Самое время приоткрыть завесу семейной тайны и хотя бы намекнуть читателю (дабы лиший раз не причинять детям боль), почему они ОДНИ.

До репатриации семья жила в Днепропетровске. Глава ее - из колена Коэнов. Все дети записаны евреями и носят фамилию отца. В семье Табакиных никогда не было благополучия. Мать рожала детей, но не занималась ими, неделями не появляясь дома. Что-то пытался сделать отец (по рассказам детей - очень добрый, но слабый человек). В основном семьей занималась бабушка Талина, мать отца детей (идея вывезти их в Израиль принадлежит именно ей), и старшая девочка Света, которая уже с 14 лет взвалила на себя заботы о младших сестрах и братьях.

Тамошние власти предпринимали попытки лишить мать и отца родительских прав, разлучить сестер и братьев, разбросав их по интернатам и детским домам (Света Табакина: "Однажды к нам в квартиру ворвались какие-то люди с милицией, забрали всех детей и увезли куда-то, как потом выяснилось - сначала в больницу, где представили их бездомными. Я была в ужасе, помчалась к бабушке, потом в больницу. Меня туда долго не пускали - мол, бери разрешение в инстанциях. Я взорвалась: "Да люди вы или звери? Дайте хотя бы покормить детей! Известно, как у вас в больницах кормят!" Наконец меня пустили к детям. Они были такие голодные, что глотали куски, почти их не жуя". Бабушка тем временем обратилась к мэру, и в конце концов моих братьев и сестер вернули домой").

Как они выживали на Украине? Что-то зарабатывал отец, бабушка помогала чем могла. Света в 9-м классе вынуждена была прервать учебу и начать подрабатывать. Потом начал подрабатывать 15-летний Миша, выучившийся на газоэлектросварщика. Но ситуация на Украине становилась все хуже: иные не могли найти работу, а те, кто работал, месяцами не получали зарплату. Кроме того, у 14-летней Лены обострились проблемы со щитовидкой (во время чернобыльской аварии детский лагерь, где она отдыхала, накрыло радиоактивное облако), а где взять денег на врачей? Бабушка решила: пришло время спасать детей - увозить их в Израиль. Так семья Табакиных - 19-летняя Света, 16-летний Миша, 15-летняя Лена, 14-летний Денис, 12-летняя Аня, 10-летний Дима, 9-летняя Ксюша, 7-летняя Таня и 5-летний Гриша - оказалась в Израиле. Пока социальная служба решала, кого прикрепить к не вписывающейся в привычные рамки семье, дети сами разыскали в Израиле свою бывшую соседку Свету Кокину и попросила ее выступить в этой роли (Светлана Кокина: "Я знаю эту семью много лет. В нашем дворе было всего несколько еврейских семей. Я помню все дни рождения этих детей. Мы всегда помогали им, чем могли. Старшая Света - очень сильный человек. Она с малых лет ходила в няньках у младших, при этом была отличницей в школе, училась в элитарном классе, побеждала в разных олимпиадах, читала массу книг"). Когда Светлана Кокина навестила их в первый раз в Израиле, детям не на чем было сидеть - стоял январь, а они сидели на полу. На следующий же день Светлана привезла им ковер, а вскоре социальная помощь узаконила ее в роли помощницы семьи.

Потом для семьи настали трудные времена. Если на первых порах выручала корзина абсорбции»*, то теперь им рассчитывать не на что. Пособия на детей не покрывают нужд этой большой семьи. Миша, хоть и имеет специальность газоэлектросварщика, не может устроиться на работу - никто не хочет брать на себя ответственность за несовершеннолетнего. На Свете - весь дом. Младшие дети учатся в школе.

...Прибытие детей в Израиль совпало с забастовкой в аэропорту. Первую ночь они провели в гостинице, а на другой день - уже к ночи - перебрались на съемную квартиру, предложенную маклером. Через полгода возникли новые трудности: хозяева продали квартиру. Найти другую оказалось невероятно трудно: никто не хотел сдавать квартиру необыкновенной семье, состоящей из девяти детей. На помощь пришел тот же самый маклер, и вскоре дети перебрались в дом по соседству. Мир оказался не без добрых людей: хозяева прежней квартиры взяли на себя маклерские расходы по съему нового жилья для семьи.

А что же родители детей? От матери за год – ни одного письма, отец написал всего дважды. Дети любят отца и мать, острее всех переживает разлуку с отцом 11-летний Дима. Решится ли отец на репатриацию в Израиль? Хорошо ли от этого будет детям? (Света Табакина: "Мне кажется, что лучше пусть будет так, как есть. Дети очень любят родителей, которые от нас далеко, и я бы не хотела, чтобы они прошли через те же разочарования и боль, через которые в свое время прошла я, живя с родителями").

У многодетной семьи - свои приметы. Все вещи передаются от старших к младшим. Вся посуда на кухне - максимального размера. Если варится суп - то в большой кастрюле и на один раз (просто он съедается сразу - слишком много едоков). Здесь никогда не выбрасывается еда (потому что ничего не остается). В этой семье каждый ребенок (за исключением последнего - Гриши) умеет пеленать детей и варить кашу (приходилось!). Здесь свои отношения. Для девочек непреложен авторитет старшей сестры, для мальчиков - старшего брата Миши, хотя поначалу, когда Гриша был маленьким, он долгое время считал своей мамой Свету и всюду следовал за ней хвостиком. Здесь каждый имеет свои обязанности, о которых друг другу не напоминают. На рынок ходит Миша - он в семье самый сильный. Супы варит Денис - у него это здорово получается. Пироги печет Света. Посуду моет Аня, полы моет Лена. И даже маленький Гриша вносит свою посильную лепту - поднесет ту или иную вещь, когда его об этом попросят. Но и в этой на редкость сплоченной семье случаются маленькие ЧП. Например, Дима, прогулявший несколько уроков,  с тех пор ходит в школу с сопровождением (так решила семья). У Лены неважно с ивритом - взяли репетитора. Денису нелегко дается учеба. Но разве это проблемы по сравнению с тем, что в ближайшие месяцы остро встанет вопрос об элементарном экономическом выживании семьи?

Свете не раз предлагали в Израиле определить часть детей в интернат. Но она всякий раз отвечала социальным работникам: "Поймите наконец, мы – семья. Пусть необычная, но, кроме друг друга, у нас никого нет. Мы выжили там, где сегодня не выживают даже бездетные семьи. Так почему же вы хотите разлучить нас здесь? Почему?». При воспоминании об этом на глазах «железной» девушки Светы выступают слезы, и кто-то из детей стремглав бросается в кухню за стаканом воды.

...Нестандартная семья, репатриировавшаяся в Израиль, требует нестандартных решений. А что может предложить ей (и периодически предлагает) социальная служба? Стандартный набор: отправить детей в интернаты либо передать на усыновление. Почему бы не признать за семьей, которая при очевидном внешнем неблагополучии (дети без родителей, предоставлены сами себе) вполне благополучна (младший устроен в детский сад, старшие учатся в школе; дома - чистота, порядок), особый статус - семейного детского дома и не обеспечить нестандартным (тем более что речь идет пока об единственном подобном случае) пособием, позволяющим детям жить нормально?

Пока же дело обстоит так: об изобилии здесь мечтать не приходится, но, тем не менее, дети не ходят голодными (Света Табакина: "Мы как в той сказке: варим суп из топора, но пока, слава Б-гу, сыты"). Но, судя по всему, в ближайшее время семья окажется на грани катастрофы. Все пособия, получаемые детьми, в сумме не достигают и 3 тысяч шекелей, из которых две с половиной уходят на оплату съемной квартиры. И то, что семья Табакин действительно находится на грани, очевидно даже тому, кто не силен в арифметике. При этом - надо отдать им должное - дети не впадают в панику, не просят милостыню, а ведут обычную жизнь - вопрос в том, насколько ее можно назвать нормальной по сравнению с жизнью других израильских семей.

...Оказалось, что пирог дети испекли "по случаю" - ждали гостей, то есть меня. Он лежал на большой тарелке, аккуратно нарезанный на квадратики.

- Ну, как же вы уедете, не отведав пирога? - шепнула Светлана Кокина. - Дети так старались, так вас ждали...

Я взяла кусочек. Пирог оказался простым, без начинки - сразу пришла на ум фраза "суп из топора", - но вкусным.

- Берите, берите еще, - сказали дети.

Я вспомнила о причине своего визита сюда. Вспомнила о супе, который варится в огромной кастрюле и съедается в один присест. И второй кусок пирога в горло не полез.

***

После публикации этой статьи дети получили особый статус: случай был признан беспрецедентным и государство назначило семье Табакиных специальное пособие – восемь тысяч шекелей в месяц. Так же дети получили помощь от множества незнакомых людей, хайфского муниципалитета и общественных организаций. Однако, спустя несколько лет в семье разразился новый кризис.

Одиночное плавание (2004 год)

В Израиле продолжается уникальный социальный эксперимент, начавшийся в Украине и поставленный самой жизнью. В 1997 году к израильскому берегу прибило суденышко с командой юнг на борту, которые отправились в одиночное плавание без капитана, денег и припасов. Но настоящие бури и шторма поджидали их на суше.

Не скрою, впечатление от того, что я увидела весной 1999-го в хайфской квартире, которую снимали дети, было сильным: нужда и обстоятельства, в которых они оказались против своей воли, приучили их выживать в любых условиях. Все дети, кроме самого младшего, умели готовить. Обязанности между ними были строго распределены: старшие отправлялись на рынок, младшие мыли посуду, полы, занимались стиркой и выносили мусор. Так же сообща решались и возникающие проблемы: если кто-то из детей пропускал уроки, на следующий день он отправлялся в школу уже в сопровождении старшего брата или сестры, которые также присутствовали и на родительских собраниях у младших, при том, что сами еще являлись школьниками.

В марте 1999-го я написала об этой уникальной в своем роде семье статью, которая вызвала большой резонанс. Многие восприняли трагедию семьи Табакиных как свою собственную. Люди приезжали к детям со всей страны, везли им вещи, вручали чеки. Ассоциация «Открытое сердце» устроила в Иерусалиме благотворительный концерт, средства от которого передала семье Табакиных. Очень помогли киббуцы, снабдив детей продуктами. Организация СЕЛА организовало для них экскурсию в «Сафари». Но самое главное: государство признало, что речь идет об исключительном случае, и Табакины стали получать от Службы национального страхования около восьми тысяч шекелей в месяц. Муниципалитет тоже не остался в стороне, освободив семью на какой-то период от уплаты налога, платы за школу, детсад, продленку, а также простив им задолженность за воду и подарив новый компьютере обучающими программами.

Все вдруг пришло в движение, и в жизни детей начали происходить удивительные перемены: Лена, которой не давался иврит, стала быстро продвигаться в учебе, Миша пошел учиться на дорогие компьютерные курсы, где с него взяли символическую плату, Света решила наверстать упущенное и сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости. Казалось, черная полоса в жизни этой семьи завершилась: будущее представлялось детям исключительно в светлых тонах.

В 2001 году заболела 12-летняя Таня, у которой обнаружили рак печени. Она провела в больнице девять месяцев, пройдя тяжелую операцию и сеансы химиотерапии. Дети круглосуточно дежурили около ее постели, сменяя друг друга. Медперсонал был поражен единством этой семьи.

Таня была еще в больнице, как в дом нагрянули новые беды: старшая из детей - Света, не выдержав гнета проблем, впала в тяжелую депрессию, сопровождающуюся агорафобией (боязнь открытых пространств), один из мальчиков под влиянием уличной компании попробовал наркотики. Дети не поддались панике, а привычно стали одолевать напасти — так, как они умели это делать и делали всегда. Младшие девочки следили, чтобы «мама» Света вовремя принимала антидепрессанты, старшие мальчики принялись спасать своего брата и в конце концов его вытащили: пройдя реабилитацию под неусыпным контролем семьи, он чувствует себя сегодня хорошо, учится в рамках специальной программы, предполагающей профессиональную ориентацию, и полон планов на будущее. Состояние Светы тоже улучшилось, хотя ее и признали инвалидом. Так что семья была вынуждена оформить второе опекунство над детьми на одного из старших братьев – Дениса, который в настоящее время служит в армии.

Одновременно со всеми этими событиями несчастье пришло и в дом Светланы Кокиной, опекающей семью по поручению социальной службы: ее муж заболел раком и год назад умер; сама Светлана перенесла инфаркт и операцию на открытом сердце. Дети не оставляли ее ни на минуту, постоянно поддерживали и помогали, переживая трагедию семьи Кокиных как свою собственную.

Позже в семье Табакиных случилось еще одно ЧП: Таня и Ксюша подверглись в школе нападению других девочек, учинивших над ними жестокую расправу безо всяких причин. Особенно досталось Ксюше, которая приняла на себя главный удар, чтобы отвести его от сестры, вышедшей из больницы всего год назад. В результате у Ксюши пострадала барабанная перепонка, были вырваны волосы — несколько дней она провела в больнице. Состояние здоровья Тани после случившегося – девочка тоже подверглась жестоким ударам, и в том числе в область оперированной печени - тоже значительно ухудшилось. Старшие братья и сестры тут же решили перевести девочек в другую школу и подали жалобу в полицию. Тут важно отметить, что дети из семьи Табакиных никогда не считались в школе трудными: Таня слыла старательной ученицей и успевала по большинству предметов, несмотря на то, что девять месяцев провела на больничной койке; Ксюша занималась спортом и даже состояла в местной сборной по волейболу.

Сейчас семье очень помогает воинская часть, где служит Денис: выделили деньги, постоянно дают продукты, постельное белье, недавно подарили телевизор и стиральную машину. Но семье сейчас катастрофически не хватает средств. Все, что зарабатывает Миша и получает в армии Денис, немедленно уходит на продукты.

...Квартира, которую снимает семья, все та же. Разве что прибавилось книг  — вдоль двух стен тянутся высокие, от пола до потолка стеллажи. На стене свадебная фотография: в августе дети выдавали замуж 19-летнюю Аню, которая теперь живет отдельно. Миша и Лена успели отслужить в армии, Денису еще служить год. Еще в доме появилась собака по имени Лаки — простая дворняжка, которая увязалась на улице за одним из детей, да так и осталась жить в семье.

Денис собирается стать поваром, недавно он закончил с отличием армейские курсы кондитеров. На вечере по случаю окончания курсов семья выслушала немало благодарностей от его командиров за то, что воспитали такого ответственного, дисциплинированного и способного парня. Аня окончила школу с профессиональным уклоном, получив за годы учебы немало грамот, которые в семье бережно хранятся. Работает в крупной компании, собирается учиться на бухгалтерских курсах. Лена собирается выучиться на психолога, а Ксюша на врача. Таню, у которой удалены большая часть печени и желчный пузырь, еще не отпускает боль, хотя операция прошла успешно. Врачи считают ее случай уникальным и продолжают за ней наблюдать. Таня мечтает стать адвокатом: ее возмущает всяческая несправедливость. Дети считают, что из нее может получиться хороший адвокат. Старшая Света, по определению младших братьев и сестер, «ходячая энциклопедия»: благодаря ее стараниям Гриша, привезенный в Израиль в пятилетнем возрасте,  свободно читает по-русски. По паркам и дискотекам дети не ходят. В их семье всегда найдется занятие для каждого и никогда не бывает скучно. Вот, например, как выдавали замуж Аню: когда она привела в дом жениха, он всем очень понравился, а они ему, и вопрос сразу решился.

Миша работает при компьютерном магазине, но подумывает о том, чтобы наняться еще охранником в какую-нибудь фирму: денег в семье катастрофически не хватает. Пять лет назад Табакины получали от государства восемь тысяч шекелей в месяц, но с каждым годом эта сумма все уменьшалась, поскольку старшие дети, достигнув совершеннолетия, лишались пособия. Старшие строго контролируют все покупки, остро ощущая подступающую нужду. Младшие относятся к этому с пониманием, пытаясь внести свою лепту: в летние каникулы Таня с Ксюшей подрабатывали няньками, ухаживая за малышом. Если нужно купить что-то женское, девочки идут к Свете или Лене. Если такая необходимость возникает у мальчиков, идут к Мише или Денису. Вопрос о крупных покупках, таких как дорогой дорогой ингаляционный прибор для Гриши, страдающего астмой, решается сообща, на семейном совете.

Долгое время дети вынуждены были доказывать взрослым, что они - нормальная семья, любят друг друга и их не надо растаскивать по приютам и интернатам. А взрослые не могли поверить в то, что дети могут жить без родителей и заботиться друг о друге. Но ведь это факт — дети не раз сталкивались с большими проблемами и благополучно справлялись с ними. Когда с одним из наших братьев случилась беда, остальные члены семьи круглосуточно «пасли» его, уговаривали, убеждали и даже водили в больницу посмотреть на бывшего наркомана, превратившегося в живую мумию. На брата это произвело очень сильное впечатление и он успешно прошел реабилитацию. Когда самый младший Гриша перестал делать уроки, семья приняла решение лишить его компьютерных игр и телепередач, пока не подтянется в учебе. Помогло! Дети мужественно принимают беды, не жалуясь на судьбу и всякий раз пытаясь найти выход из очередного тупика.

…В декабре 2005-го умерла Таня. Светлая память...

* «корзина абсорбции» - пособие на семью репатриантов
* СЕЛА - организация помощи пострадавших от террора



Жизнь по цене смерти


Русское сердце Бени

Так уж вышло, что последние 15 лет Бени Бесевич отмечает день рождения жены вместе со своим. Только в отличие от Ханы, у него это второй день рождения и 15-й по счету – с тех пор, как ему пересадили сердце погибшего русского парня.
До 41 года Бени был здоров как бык, по врачам не ходил и делал, по его словам, много глупостей: обожал жирные стейки и пиво, выкуривал по четыре пачки сигарет в день и совершенно не занимался спортом. Водителю семитрейлера казалось, что ему не будет сноса, но однажды, по дороге на Мертвое море, когда он менял колесо, в груди кольнуло так, что он, охнув, осел на землю, выпустив из рук колесо. Знакомый, проезжавший с грузом мимо, увидев эту картину, тут же остановился и крикнул из кабины: «Бени, ты в порядке?» - «Проезжай, проезжай! Сам справлюсь!» - отмахнулся он. Бени
столько лет гонял по трассе… Мог ли он допустить, чтобы кто-то потом сказал о нем: «Да он слабак!»

Пересилив себя, Бени сменил колесо, сел за руль и проехал несколько километров. Боль в груди усиливалась, к ней добавилось головокружение. Когда начало темнеть в глазах, Бени решил, что это от переутомления, и встал на обочине, чтобы немного отдохнуть. Он закрыл глаза и... провалился на долгие шесть часов. Если бы не пограничники, которые проезжали мимо и заподозрили неладное, возможно, уже бы и не проснулся. Когда один из солдат, поднявшись в кабину, тронул Бени за плечо, пытаясь привести в чувство, тот уже с трудом говорил. Пограничники доставили его на патрульном джипе до ближайшей киббуцной поликлиники, а уже оттуда ему уже вызвали «скорую» и отправили в реанимацию.
То, что помощь была оказана спустя шесть часов после инфаркта, обернулось для его сердца необратимыми последствиями. Десять лет Бени жил между небом и землей, периодически попадая в больницу на грани клинической смерти. В 1995-м врачи сказали, что пересадка – единственное, что может дать ему шанс на продление жизни.

Бени стало плохо от одной мысли, что его больное сердце вынут из груди, а взамен вложат то, что принадлежит уже мертвому человеку. Он сказал тогда врачам: «Нет. Я не готов», а жене объяснил, что не хочет продлевать свою жизнь за счет чужой трагедии – даже если семья погибшего согласна пожертвовать его орган. Через некоторое время Бени вычитал, что ученые за границей начали исследовать возможность пересадки человеку свиного сердца. Его эта новость обнадежила настолько, что он был готов предложить себя в качестве добровольца для первых экспериментах на людях. С этой минуты Бени внимательно следил за всеми публикациями на эту тему, но исследования довольно быстро сошли на нет, и в конце концов он сдался и встал в очередь на трансплантацию.

Следующие два года Бени чаще проводил в больницах, чем дома. Его больное сердце сдавало последние позиции, позволяя ему только лежать на кровати, или сидеть в кресле. Бени не мог позволить себе уже ничего, кроме мыслей и воспоминаний о прошлом. Будущего у него, похоже, уже не было. Но в день рождения жены из больницы неожиданно раздался звонок: «Есть подходящий донор. Надо немедленно делать операцию. Сердце долго ждать не может». Времени на сомнения не оставалось. Бени отчетливо понял: выбора нет - либо пересадка, либо похороны.

...Придя в сознание, он ощутил себя довольно непривычно. В его груди билось здоровое сердце 38 летнего парня. Одышка исчезла. Единственное, что омрачало радость: оставался риск отторжения. Врачи объяснили, что после специального лечения организм останется без прикрытия иммунитета и Бени придется очень беречь себя и стараться не болеть. Все в его жизни перевернулось с ног на голову. Первое, что он сделал: бросил курить. Когда немного окреп, впервые в жизни занялся гимнастикой. Сначала - по пять минут, дома, постепенно увеличивая нагрузку. Позже стал ходить в тренажерный зал и на море, а через некоторое время уже участвовал в спортивных состязаниях для людей, прошедших пересадку органов, где даже удостоился нескольких медалей.

Бени часто думал о том, что ничем не заслужил такого счастья и должен быть достоин подарка, который получил. Он поклялся себе, что не будет больше делать глупостей, которые могут повредить здоровью. И еще Бени очень хотелось разыскать близких погибшего и поблагодарить их за подаренную мне жизнь. Оказалось, что родные парня жили в бывшем Союзе. Где-то через год после операции Бени позвонили из больницы и сообщили, что мать его донора приехала навестить могилу сына и хочет с ним встретиться. Он тут же поехал к ней. Оба были растроганы до слез, хотя и не смогли толком поговорить: женщина не владела ивритом, а Бени знал по-русски от силы несколько слов. Зато теперь ему было известно, что донора похоронили в Петах-Тикве.

В один из дней Бени отправился навестить его могилу. Она была довольно запущена, но усыпала мелкими камешками, которые оставляют по еврейской традиции. Бени было подумал, что их положили родственники тех, кто был похоронен рядом с его донором, но неожиданно заметил среди неприметных серых камешков один раскрашенный. Может, его положила на могилу девушка погибшего парня, или кто-то из его друзей и дальних родственников? Бени решил оставить для них записку, где сообщил о том, как пересеклась его судьба с судьбой незнакомого ему парня, и написал внизу свое имя и телефон. После того, как знакомые помогли перевести послание на русский, Бени запечатал его в полиэтиленовый мешок и засунул под вазу с цветами, купленную по дороге на кладбище.

Никто не откликнулся и не позвонил. Когда Бени снова поехал на кладбище, он обнаружил, что текст письма выгорел от солнца, сохранилась лишь одна строчка, которая оказалась под вазой, с его именем и телефоном. Он было хотел выбросить письмо, но в последний момент передумал: пусть еще полежит. А вдруг? И не ошибся. Ему позвонили только через несколько лет. Нашли по той самой строчке, сохранившейся от письма. В Израиль репатриировалась сестра погибшего парня: именно она оставила расписанный камешек на могиле брата, когда еще девочкой приезжала в Израиль вместе с мамой на его похороны. И вот теперь молодая женщина отправилась с мужем на кладбище навестить могилу брата и обнаружила выгоревший листок с телефоном Бени. Вернувшись домой, тут же позвонила матери в Россию и спросила, не знает ли она, кто такой Бени. «Это человек, которому пересадили сердце твоего брата», - ответила та.

Оказалось, что Бени и сестра донора жили по соседству, в одном и том же городе. А вскоре в Израиль приехала погостить и мать погибшего парня. Она приехала вместе с мужем. Бени получил от семьи приглашение на традиционное русское застолье.  Собираясь в гости, буквально в последний момент вспомнил о своем аккордеоне, к которому не прикасался много лет. Смахнул с футляра пыль, пробежался по клавишам, проверив звук: товарищ его юности сохранился в прекрасной форме, и он решил захватить его с собой.  Когда подошло время песен, Бени вспомнил забытую мелодию, которую очень любил в период своей киббуцной молодости. Услышав ее, гости, прибывшие из России, расчувствовались до слез и обняли Бени. Оказалось, что для обоих «Смуглянка» была связана с воспоминаниями о военном прошлом их отцов.

...Год назад в молодой семье родился сын, и счастливые родители пригласили Бени на брит-милу*, предложив ему почетную роль сандака*, которую обычно доверяют дедушке: он осторожно держал на коленях малыша, не скрывая охватившего его волнения. («Я понимаю, что моим донором мог быть выходец из любой страны - Ирака, Йемена, Марокко... Израиль не зря называют «киббуц галует»* (плавильный котел). Но мне досталось русское сердце. И я иногда я думаю: наверное, не случайно, при том, что мой отец – англичанин, а мама из Австрии. Я с детства знал о том, что Израиль создавала первая алия из России, прибывшая сюда в начале прошлого века. Моя юность прошла в киббуце, где мы больше всего любили русские мелодии, русскую культуру. Нам нравилось, как звучит русская речь. А теперь у меня еще и русское сердце»).

Бени – один из тысяч

По данным Национального центра трансплантологии, в 2011 году число новых обладателей карты донора достигло 70 тысяч человек: на 25 тысяч больше, чем в предыдущем. Всего в Израиле в настоящее время насчитывается 632 300 потенциальных доноров. В одной из предыдущих статей я упоминала о том, что в реальной жизни карточка донора не имеет силы завещания: последнее слово остается за близкими погибшего. По последним данным центра трансплантологии, из 162 семей только 89 семей дали согласие на пожертвование органов своих близких, у которых была констатирована смерть мозга. Благодаря их решению была спасена 261 жизнь.


Трудный выбор


Балансировать на границе между чужой смертью и чужой жизнью, между трауром и чудом второго рождения. Решать судьбу сердца, которое вчера еще гоняло кровь по венам, замирало от предчувствия любви, горевало о разлуке. Сколько же нужно душевных сил, чтобы брать на себя смелость продлить чью-то жизнь, зная о том, что она оплачена ценой чьей-то смерти.

…Жаркий день задался у Тамар Ашкенази с раннего утра, и от этого пекла кондиционеры не спасали. Утром в национальный центр трансплантологии пришло сообщение о смерти 18-летней девушки, семья которой согласилась передать ее органы для пересадок больным людям, что означало: у руководителя центра всего несколько часов от этого звонка из больницы до операционнных, где обреченным людям пересадят новые легкие и новое сердце. Печень, почки и роговица могут подождать, сердце и легкие – нет.

Когда в центр приходит подобное сообщение, начинается интенсивная работа по поиску подходящих больных, которые получат шанс продлить свою жизнь. Главное, чтобы все совпало - группа крови, вес, рост, размер грудной клетки, и была индивидуальная совместимость. Впрочем, и это еще не все. Даже при совпадении роста и веса, грудная клетка мужчины просторнее женской: поместить туда легкие меньшего размера все равно, что снабдить грузовик мотором от легковой машины. Просматривается полный список, в который занесены кандидаты со всей страны. Преимущества очередности и обладания карточкой АДИ* срабатывают только при условии совпадения параметров донора и реципиента.

Тамар, между тем, продолжает вести телефонные переговоры с врачами из разных больниц. И вот уже кандидаты  для пересадки легких и печени найдена. После проверки на совместимость, учитывающей возраст, генетические особенности и другие нюансы, которая проводится с помощью специальной компьютерной программы, будет получен окончательный результат. Кроме того, нужно еще дождаться ответа из центральной лаборатории о состоянии донорских органов. И, как это ни печально звучит, Тамар предстоит еще выяснить, на который час назначены похороны умершей девушки. Если семья не захочет отложить церемонию на несколько часов, от некоторых органов, требующих более длительной проверки, придется отказаться.

...Однако, путь до операционной, где будет проводиться пересадка, на этом не заканчивается. Врач должен проверить: готов ли больной к операции по пересадке, нет ли у него температуры или других противопоказаний? Неожиданное препятствие может возникнуть и со стороны больного: человек, ждавший операции долгие месяцы, может заявить: «мне стало лучше, лучше повременить», «у меня дочь выходит замуж на этой неделе, я не могу пропустить это событие», «у сына послезавтра бар-мицва» - и так далее.

Предположим, «все звезды сошлись». Последнее, что остается - найти свободную операционную, вызвать группу специалистов, которая в данный момент не занята, и прикинуть, сколько времени уйдет у врачей на дорогу до больницы. Но даже в этой сложной комбинации расчетов всегда может случиться непредвиденное: операционная, которую готовили к пересадке, может неожиданно понадобиться для спасения жизни человека, доставленного с места дорожной аварии, поскольку другие операционные в этот момент заняты.

Все это напоминает армейскую операцию, правда, руководит ею человек без воинских званий – медсестра по специальности и руководитель национального центра трансплантологии по должности - Тамар Ашкенази. Армия у нее маленькая: всего восемь помощников, которые постоянно находятся рядом с ней в оффисе. Но в нужный момент «повестку номер восемь»* получат «резервисты», которых намного больше: врачи, медсестры, лаборанты разных больниц и медицинских центров. Длительность этой операции, напоминающей военную - от четырех до десяти часов. Если погибший достаточно молод, и врачам удалось стабилизировать давление крови в его теле после гибели мозга, значит времени на подготовку будет больше. Самая долгая операция – трансплантация печени - длится около восьми часов. Пересадка других органов занимает вдвое меньше времени.

Израиль - не Австрия

В Израиле не раз выдвигали законопроекты, которые могли бы существенно улучшить ситуацию в стране по примеру Европы, где процент добровольцев, готовых к пожертвованию органов в случае смерти, очень высок: в Австрии – 95 процентов от населения страны, в Испании – 80. Не меньше и в Бельгии. За сто лет со времени принятия в Австрии Закона об обязательном вскрытии тела умершего для установления причины смерти, в стране сменились четыре поколения. Так что для современных австрийцев принятие закона о всеобщем донорстве было совершенно естественным дополнением к предыдущему закону, принятому более ста лет назад. Иными словами, все граждане страны являются потенциальными донорами, а те, кто не согласен пожертвовать органы после смерти, должен заполнить специальный «отказной» бланк. «Отказников» всего пять процентов: в основном это эмигранты. В Испании же тот факт, что 80 процентов населения согласны на роль потенциальных доноров, объясняется иными причинами: пожертвование органов не входит в противоречие с религиозными взглядами католиков. Израиль – не Австрия. У нас все наоборот. Люди при жизни должны подписывать согласие пожертвовать свои органы другим после смерти. Но даже в случае, когда такая карточка (АДИ) имеется, окончательное решение принимается лишь при условии, если родственники умершего готовы исполнить его волю.

Искусство выживания

...Тамар продолжает делать распоряжения. В полдень должен прилететь самолет из Дели, с которым прибывает брат умершей девушки. При том, что родители уже подписали согласие на пожертвование органов дочери, все ждут его.

Если не все родственники согласны с решением о пожертвовании, центр предпочтет отказаться от органов погибшего, чтобы не вносить разлада в жизнь семьи. Но случается и так, что даже слово ребенка может оказаться решающим. После неожиданной смерти 40-летней женщины ее муж не давал согласия пожертвовать органы умершей для пересадок больным. Рядом с ним в больнице находился 11-летний мальчик, их единственный сын. Услышав ответ отца, он неожиданно возразил: «Папа, маму все равно уже не вернешь, но хотя бы мы можем помочь выжить другим людям». Мужчина обнял и прижал его к себе. Некоторое время они сидели так молча...Потом мужчина позвал медсестру и сказал, что согласен.

...Тамар спохватывается: завтра ей нужно выкроить время для поездки в больницу Тель ха-Шомер! Молодая вдова, потерявшая мужа за несколько дней до своих родов, после «аскары»* захотела увидеть парня, которому пересадили сердце погибшего.

Это была ужасная трагедия, которую ничто не предвещало: молодой мужчина неожиданно потерял сознание на глазах жены. Врачи пытались вернуть его к жизни, но безуспешно. Только что у его жены было все, о чем мечтает любая женщина - счастливая семья, маленькая дочь, надежное мужское плечо и вдруг, буквально за несколько дней до вторых родов на нее обрушивается такое несчастье... Как ни тяжело ей было смириться со скоропостижной смертью мужа, все же она без малейших сомнений подписала согласие на пожертвование его органов для спасения других людей. Сотрудники центра по транплантологии не оставляли вдову ни на минуту. Заказали для нее «скорую» на кладбище, которая дежурила там на случай неожиданных родов во время траурной церемонии. Навещали роженицу в больнице... И вот спустя месяц она захотела встретиться с человеком, которому пересадили сердце ее мужа: завтра приедет со своей новорожденной малышкой и старшей дочкой в Тель ха-Шомер, где больной проходит послеоперационную реабилитацию.

Признаем, что эти люди совершенно особые: какие нервы должны быть у медсестры, которой приходится общаться с семьями сразу после того, как им сообщили о смерти близких, и начинать деликатный разговор о пожертвовании органов для спасения жизни других. Какое терпение, сочувствие и понимание требуется от них в такие моменты! Только ежемесячные встречи медсестер в центре дают им возможность освободиться от нечеловеческого напряжения, выговориться о том, что наболело, поплакать...

Что же касается Тамар, то она поддерживает многолетние связи не с людьми, получившими шанс избавиться от тяжелой болезни ценой чужой жизни, а с теми, кто согласился пожертвовать для них органы своих близких. Группы поддержки семей, переживших трагедию, она начала организовывать по всей стране еще в 1998 году.

Тамар Ашкенази много лет ходит на встречи семей, потерявших своих близких, где они рассказывают друг другу о том, как справляются со своим горем. Их истории она описала в своей книге, надеясь, что те помогут другим людям, оказавшимся в подобной ситуации. Тамар пытается ответить на все возможные вопросы, которые могут возникнуть в тяжелый момент: как объяснить детям, что их родителей больше нет; как пережить первый, второй, третий день, неделю, месяц после случившейся трагедии; как поддержать брата, потерявшего сестру, девушку, чей парень погиб в армии...

И это все о ней...

Отец Тамар Ашкенази родом из Киева: репатриировавшись с родителями в пятилетнем возрасте, он прекрасно владел русским. Предки матери - представительницы шестого поколения семьи в Эрец-Исраэль, тоже имели «русские» корни. У Тамар двое детей – дочь и сын, которые с детства знают, что такое операционные, смерть мозга, пересадки и кладбище. Однажды ей пришлось вести контейнер с органами в аэропорт, захватив с собой младшего сына, которого в тот момент не с кем было оставить.

Как я уже упоминала, Тамар по профессии медсестра, обладательница двух ученых степеней. Начинала работать в больничном отделении, позже в течение шести лет координировала работу отделений диализа по всей стране. В область транспланталогии ее привел личный мотив. Жених Тамар – Ади Бен-Дрор, в возрасте 26 лет тяжело заболел: из-за почечной недостаточности его жизнь в течение двух лет поддерживалась процедурой диализа. Вся надежда была на донора. Когда же донора, наконец, нашли, организм юноши был уже настолько ослаблен, что через два месяца после пересадки новой почки Ади скончался. Идея создания в стране потенциального банка доноров принадлежит ему. Этим, кстати, и объясняется название донорских карточек – АДИ.

Тамар в течение дня приходится решать множество разных задач, не упуская при этом контроля над ситуацией в целом. Сейчас, например, она отдает последние распоряжения по поводу истории, которая началась с утреннего сообщения о преждевременной смерти 18-летней девушки. Затем ей предстоит проверить заняться проблемами семьи, пожертвовавшей органы своего родственника несколько недель назад. Дело в том, что на них обрушилась новая беда: глава семьи получил письмо об увольнении. И теперь Тамар пытается помочь ему с трудоустройством. Конечно, это не входит в ее обязанности, но иначе она не может. Семьи, с которыми работникам Центра приходится соприкасаться в самый трудный момент их жизни, уже не могут быть для них такими же, как все... Кроме того, Тамар приходится участвовать в работе множества комиссий, где специалисты обсуждают все аспекты области трансплантологии – медицинские, юридические, этические. Добавим к вышеперечисленному обработку информации, регулярно обновляемой на сайтах центра, беседы с раввинами – в случае, когда об этом просят родственники умершего, помощь в организации похорон и многое другие.

Недавно Тамар вернулась из Катара, где выступала на международной конференции, в которой принимали участие 150 стран, подписавших в свое время в Стамбуле декларацию о запрете на торговлю человеческими органами. Чтобы отправить ее в арабскую страну, с которой у Израиля непростые отношения, пришлось добиваться особого разрешения. Тамар мечтает о времени, когда возможно будет наладить сотрудничество в области донорства с соседними арабскими странами и дать шанс всем больным по ту и эту сторону границы, которые почти потеряли надежду на спасение.

Трагедия, подарившая дружбу

1 июня 2001 года Тамар вместе с другими специалистами в области трансплантологии, находилась на ежегодной конференции в Эйлате, куда отправилась со своей трехлетней дочкой. После ужина они вернулись в номер и сразу легли спать, не включая телевизора. О том, что произошло в полночь на дискотеке «Дольфи», Тамар узнала только утром и сразу поехала в аэропорт. Оставив дочку на попечение своих тель-авивских друзей, она помчалась в медицинский центр «Ихилов». Там царила паника и неразбериха: надо было успокоить людей, обеспечить их едой и всем необходимым. На помощь Тамар пришла пожилая репатриантка, которая в России была врачом: обе женщины стали по очереди беседовать с каждым, кто ждал известий о судьбе своего ребенка у дверей операционных.

Ближе к вечеру Тамар вызвали в больницу Тель ха-Шомер: молодой парень получил в теракте на дискотеке тяжелые ранения, несовместимые с жизнью. В семь часов вечера его мать, которую сразу известили о случившемся, уже приземлилась в аэропорту Бен-Гурион, а в десять уже дала согласие на пожертвование органов сына. Тамар была в этой семье на «шиве»* и увидела там молодую женщину 23 лет – совсем еще девочку и уже вдову. Она была ровесница ее дочки. Прошло немало лет, а женщины дружат до сих пор. Бывая на набережной Тель-Авива, Тамар всегда останавливается у памятника погибшим от теракта в «Дольфи», где высечено имя мужа ее подруги…

Каково это – жить на границе смерти, переходящей в новую жизнь? («С семьями, подписавшими согласие на пожертвование органов своих близких, я вижусь постоянно, поддерживаю с ними связь годами, заряжаясь от этих сильных и благородных людей энергией, которая помогает мне в самые трудные моменты моей жизни и не дает права отключить телефон ни ночью, ни в аэропорту, когда уезжаю в отпуск, ни во время семейного торжества, если появляется малейший шанс спасти чью-то жизнь»).


«Здравствуйте, меня зовут Леа, я медсестра...»


Сколько же нужно выдержки, недежурного участия, если хотите, мужества, чтобы подойти к родственникам умершего в самый тяжелый для них момент и предложить им спасти жизнь других людей. В Израиле таких специалистов всего семнадцать, они есть почти в каждой больнице – координаторы Центра трансплантологии, протягивающие ниточку от смерти к жизни.

«Здравствуйте, меня зовут Леа, я медсестра…», - именно с такими словами вот уже девять лет подходит Леа Арари к семьям, потерявшим своих близких, с просьбой пожертвовать их органы для спасения жизни других. Ей часто говорят: «Как ты не боишься? Ведь люди переживают такое горе, а ты начинаешь говорить с ними о таких вещах...» Но Леа, как и ее отец, верит в изначальную силу добра. («Если ты искренне сочувствуешь чужому горю и переживаешь за тех, кого можно еще спасти, они найдутся - эти единственно правильные слова, которые убедят тех, кто потерял близких, что от их решения зависит сейчас жизнь других людей, и другой возможности кого-то из них спасти уже не будет – ни через день, ни даже через пять часов - это нужно делать сейчас»).

Многие из тех, кто дает согласие на пересадку органов погибшего, говорят ей: «Значит, смерть дорогого нам человека была не напрасной: она стала продолжением жизни кого-то другого». Им очень важно знать, что больных, ради которых они согласились принять решение в самый тяжелый для себя момент, удалось спасти. Если же Лее отвечают отказом, она
относится к этому с пониманием: любое решение родственников погибшего для нее закон. Ни в коем случае Леа не хотела бы причинить им боль. И тем более, в такой тяжелой ситуации. Она знает, что всегда найдутся другие семьи, которые ответят согласием.

Однажды в больницу поступил мужчина, у которого была диагностирована смерть мозга. Вся его семья была согласна на пересадку органов, кроме сына умершего. Он хотел посоветоваться с раввином. И теперь окончательное решение зависело от мнения раввина, и Лее ничего не оставалось, как ждать. Раввин сказал членам семьи, что спасение жизни другого человека – «мицва» (богоугодное дело), после чего они подписали свое согласие на пожертвование. Через несколько дней в отделение больницы пришла вдова умершего мужчина с большим букетом цветов. Леа подумала, что она пришла навестить кого-то в больнице. Но, оказалось, женщина пришла к ней. Она протянула медсестре цветы со словами:  «У нас в доме закончилась шива*, и мы решили поблагодарить вас от всей нашей семьи за то, что вы поддержали нас в самую трудную минуту и помогли понять что-то очень важное».

...Эти детские рисунки Леа хранит уже не один год. Они напоминают ей о четырехлетнем мальчике, потерявшем мать. Он захотел ее увидеть в последний раз, и готовя его к прощанию с мамой, Леа успокаивала его и пыталась отвлечь рисованием. Все началось с того, что в отделение поступила женщина без сознания. Инсульт был обширный: спасти ее не удалось. За целую неделю, пока врачи боролись за жизнь женщины, никто ее ни разу не навестил. Позже выяснилось, что она жила с четырехлетним сыном: соседка сообщила о нем в социальную службу, и мальчика поместили в детское убежище. Когда была диагностирована смерть мозга женщины, сотрудники центра трансплантологии, стали разыскивать ее родных, чтобы получить согласие на пересадку органов. Оказалось, что у нее никого нет, кроме маленького сына, который в тот момент уже находился на попечении социальной службы. Леа стала опрашивать соседей, пытаясь найти ниточку, которая привела бы ее к родным умершей женщины. И неожиданно выяснилось, что у женщины есть брат, но они когда-то крупно поссорились и прервали все отношения. Леа разыскала его семью: поначалу никто даже слышать не хотел о своей родственнице, и только когда брат узнал о том, что она умерла и ребенок остался один, его сердце растяло. Он попросил Лею разыскать племянника. Она выполнила свое обещание. У брата умершей были уже взрослые дети и внуки, и его семья решила взять осиротевшего мальчика в свой дом, окружив его теплом и заботой.

…Однажды Лее пришлось распутывать сложный клубок, разыскивая первую семью умершего, даже не подозревавшую о его смерти. Вторая семья дала согласие на пожертвование органов, но надо было разыскать еще детей от первого брака, чтобы получить и их согласие тоже. У большинства семей, пожертвовавших органы своих близких для пересадок, есть потребность общаться с теми, кто сопровождал их в больнице в самый тяжелый момент их жизни, узнавать о состоянии тех, чья жизнь была спасена благодаря их согласию. Леа вспоминает владельца мебельного бизнеса, который получил шанс продлить свою жизнь благодаря пересадке печени погибшего парня. Он нашел его родителей, согласившихся на пожертвование, подружился с ними, и когда у их второго сына – брата погибшего парня, родился ребенок, сделал для малыша кроватку и принес им в подарок. Вот уже несколько лет обе семьи все праздники встречают вместе.

...Теперь несколько слов о самой Лее. Она прибыла в Израиль в начале 1990-х из Цхинвали – в разгар грузинско-осетинской войны, где ее семья, лишившись дома и всего, что у нее было, бежала в Гори на попутном грузовике, откуда репатриировалась на историческую родину. С тех пор прошло немало лет, старший сын Леи – офицер ЦАХАЛа. В семье есть еще двое младших детей. И все они растут в уже привычной им реальности, что маме могут позвонить из больницы в любой момент, после чего она должна сразу туда ехать, где бы не находилась. Однажды Лее пришлось уйти даже в разгар свадьбы, куда она была приглашена со своим мужем.

«Я верю в свою миссию...»

Кирилл Грозовский пришел в область трансплантологии волею случая. Все в его семье были медиками, и сам он до выезда в Израиль учился в медицинском институте в Москве, а в Израиле получил еще ученую степень по психологии. Он даже представить себе не мог, что когда-то ему придется вести разговоры о пожертвовании органов с семьями, потерявшими близких. Теперь, будучи координатором в области трансплантологии больницы Адаса, Кирилл живет с ощущением, что нашел свое призвание. («Главное – верить в то, что ты делаешь. Любая неискренность воспринимается в подобные моменты особенно остро, и людей, переживающих горе, может задеть любое неточное слово, и разговор покажется им неуместным»).

За годы  работы в  трансплантологиии ему, конечно,  приходилось сталкиваться с реакцией полного неприятия.
Не слишком ли тяжела эта ноша? Ведь в отличие от коллег, работающих в больничных отделениях, ему приходится чаще видеть картины горя. У таких, как Кирилл, телефон включен круглосуточно, и любые личные планы могут быть нарушены в самый неожиданный момент. («Моя семья платит за это свою - достаточно высокую - цену. Что же касается меня... Когда ты видишь столько чужой беды, невольно, где-то на уровне подсознания, наверное, начинаешь бережнее относиться к жизни, больше ценить ее. Я преклоняюсь перед душевной силой и альтруизмом людей, их поступки вызывают у меня бесконечное уважение. И каждый такой случай укрепляет во мне некую веру в человечество, которую в других ситуациях я могу и подрастерять»).

Самые тяжелые случаи у работников центра трансплантологии связаны с детьми. Однажды молодая семья попала в аварию, и все дети получили травмы, а особенно тяжелую, черепно-мозговую – девятилетний мальчик. Мать детей тоже пострадала и лежала в больнице, а ее муж вынужден был ходить из одного отделения в другое, навещая близких. И в этот ужасный для молодого отца момент нужно было подготовить его к известию, что мозг его сына погиб и спросить, готов ли он пожертвовать органы своего ребенка для спасения других. Поскольку семья была религиозная, работники центра ждали исхода субботы, и разговор происходил у постели пострадавшей в аварии матери детей. При всей невообразимой трагичности ситуации, когда родители еще не знали всех последствий травмы для выживших в аварии детей, супруги приняли решение пожертвовать органы своего погибшего сына. Такое невозможно забыть. Впоследствии Кирилл не раз ловил себя на мысли, что эти люди стали для него примером высокой нравственности, невероятного мужества и способности сострадать другим даже в самой невыносимой ситуации.

…Деятельность координаторов не заканчивается с получением разрешения на пожертвования. Иногда им приходится заниматься организацией похорон, если речь идет об одиноких людях, или тех, чьи родственники не могут приехать на церемонию прощания. Они ходят на шиву* в дом, где скорбят об уходе человека, чья смерть стала продолжением чьей-то жизни. Приглашают семьи на групповые встречи, организуемые для переживших подобное горе. Помогают им справиться с различными проблемами, вплоть до трудоустройства. И эта связь намного прочнее той тонкой ниточки, которая иной раз отделяет жизнь от смерти.


*АДИ - карточка выдается человеку, который при жизни подписал соглашение о пожертвовании своих органов в случае смерти
*«повестка номер восемь» - ее в Израиле получают резервисты в случае начала войны, или военной операции
* «аскара» - месяц со дня похорон в еврейской традиции
*«шива» - неделя траура в семье после смерти близкого, еврейский обычай
* «брит-мила» - обряд обрезания младенца в еврейской традиции
* «сандак» - почетная роль во время обряда обрезания в еврейской традиции
* «киббуц галует» -  плавильный котел, символ того, что в Израиле живут евреи-выходцы из разных стран



Две версии одной судьбы
 
 

Каждый брошенный ребенок в глубине души надеется, что мать оставила его не по своей воле: очевидно, тому предшествовали какие-то чудовищные обстоятельства, например, смерть. Но далеко не каждый из усыновленных детей готов отправиться на поиски своего прошлого, подобно моему герою - да еще спустя тридцать лет! История 31-летнего Давида Гильора, взбудоражившая в свое время весь Израиль, похожа на чудесную сказку. Мальчик, выросший в теплом израильском доме, единственный сын у своих родителей, вдруг обнаружил, что в России у него есть еще одна мать, семеро братьев и сестер, многочисленные племянники и племянницы. 
 
Сегодня, оглядываясь на ту развилку, где в судьбе его обозначился новый поворот, Дуду уверен, что нормально ощущал бы себя в любой реальности. Не попади он в десятимесячном возрасте в детский дом, то рос бы, подобно своим братьям и сестрам, в  малоимущей многодетной советской семье, без отца (тот умер, когда младшему сыну исполнился всего год). Но мальчику выпал билет в другую жизнь. Его усыновила бездетная пара из Грузии. В 1978-м году супруги репатриировались в Израиль, где очень преуспели и дали своему единственному сыну все, о чем только мог мечтать ребенокДве версии одной судьбы
 
 
Каждый брошенный ребенок в глубине души надеется, что мать оставила его не по своей воле: очевидно, тому предшествовали какие-то чудовищные обстоятельства, например, смерть. Но далеко не каждый из усыновленных детей готов отправиться на поиски своего прошлого, подобно моему герою - да еще спустя тридцать лет! История 31-летнего Давида Гильора, взбудоражившая в свое время весь Израиль, похожа на чудесную сказку. Мальчик, выросший в теплом израильском доме, единственный сын у своих родителей, вдруг обнаружил, что в России у него есть еще одна мать, семеро братьев и сестер, многочисленные племянники и племянницы. 
 
Сегодня, оглядываясь на ту развилку, где в судьбе его обозначился новый поворот, Дуду уверен, что нормально ощущал бы себя в любой реальности. Не попади он в десятимесячном возрасте в детский дом, то рос бы, подобно своим братьям и сестрам, в  малоимущей многодетной советской семье, без отца (тот умер, когда младшему сыну исполнился всего год). Но мальчику выпал билет в другую жизнь. Его усыновила бездетная пара из Грузии. В 1978-м году супруги репатриировались в Израиль, где очень преуспели и дали своему единственному сыну все, о чем только мог мечтать ребенок.
 
У Дуду красивый низкий голос и абсолютно славянская внешность. «Меня воспитывали в приемной семье как принца», - повторяет он снова и снова, а я ловлю себя на мысли, что мой герой и впрямь похож на принца из русских сказок. Во всяком случае внешне. Вот только манеры и стиль речи со знакомыми оборотами «У-ау!», «Вай-вай!» «Хаваль аль ха-зман!»* - абсолютно израильские.
 
О том, что он не родной сын своим родителям, Дуду начал догадываться довольно рано. Во-первых, он совершенно не был на них похож – ну абсолютно ничего общего! Во-вторых, что-то такое витало в семье, оформленное в малопонятные фразы, произносимые вполголоса, или за притворенной дверью. Дуду подозревал, но не был уверен до конца. И только когда ему было уже восемнадцать, он услышал от своей девушки, дальней родственницы со стороны отца, подтверждение тому, о чем задумывался не раз. «Ты усыновлен, и все в семье об этом знают», - сказала Орли.
 
Почти десять лет ушло у него на то, чтобы собраться с силами и поговорить со своими родителями на запретную тему. Они приняли это очень тяжело, но Дуду к тому времени был уже просто одержим желанием узнать, кто же он на самом деле и откуда был взят. Информацию о биологических родителях он мог получить только в своей семье – других источников не существовало. «Хорошо, - наконец, произнесла мать, - тебя звали Павел. Ты родился 29 ноября 1975-го года. Мы с папой взяли тебя десятимесячным из детского дома, который находился в городе Орехово-Зуево. О твоих родителях знаем только одно - они жили тогда в Загорске*.
 
Дуду и его жена Орли начали просматривать в Интернете все сайты, имеющие отношение к городу под названием Орехово-Зуево, и завязал переписку с местной журналисткой, вызвавшейся им помочь. Вскоре они вылетели в Россию и в сопровождении журналистки отправились в дом ребенка.
 
Когда Дуду увидел старое здание, у него сжалось сердце. Правда, внутри дом ребенка выглядел совсем иначе: красивый интерьер, чистота, порядок. Когда Дуду услышал детский плач и увидел в кроватках малышей, у него появилось ощущение, что этих тридцати лет не было, будто и он находится среди этих брошенных своими родителями младенцев. Дуду стоял как оглушенный, плакал и не стыдился своих слез. Его подвели к старой женщине, которой было уже за восемьдесят. Услышав имя Павлик, она сразу его вспомнила. Это была нянечка, проработавшая в доме ребенка много лет, которая   ухаживала за Дуду, когда я был младенцем. «В отличие от других детей, ты был такой шустрый, - сказала она, - даже умудрялся самостоятельно выбираться из кроватки». Она смотрела на Дуду с такой любовью, словно он был ее сыном. А потом произошло нечто такое, что ввергло молодого израильтянина в состояние настоящего шока. Неожиданно появился директор дома ребенка и, узнав, что гости прибыли из Израиля, начал возмущаться. «Почему вы их сюда пустили? – обращался он к своим подчиненным, - ведь они же из Израиля и могли устроить здесь теракт, а у нас тут дети». Никакие попытки объяснить ситуацию не увенчались успехом – Дуду и Орли приказали немедленно покинуть дом ребенка.
 
Они отправились в местное отделение МВД, надеясь отыскать там следы «дела» об усыновлении Дуду.  Конечно, было опасение, что безуспешно, ведь столько лет прошло! Но, к счастью, «дело» нашлось, правда, в него не позволили даже заглянуть, поскольку фамилия, указанная в иностранном паспорте Дуду не соответствовала той, что фигурировала в «деле». И вот почему: его приемные родители после репатриации сменили свою грузинскую фамилию на израильскую, и теперь Дуду никак не мог доказать чиновнику, что он и есть тот самый мальчик, по поводу которого 30 лет назад было заведено это «дело». Проклятая бюрократия! Дуду и Орли пришлось подключить своих московских партнеров по бизнесу,  один звонок влиятельных людей сразу устранил все препятствия. Когда Дуду взял в руки тонкую, пожелтевшую от времени картонную папку, у него бешено колотилось сердце – ведь там, внутри скрывалась тайна его рождения!
 
Биологическими родителями Дуду оказались Анна и Виктор Горячевы. В момент усыновления их младшего (восьмого по счету ребенка, родившегося в семье) они жили в Загорске, но с тех пор минуло уже тридцать лет. Дуду с Орли вернулись в Израиль, готовясь к очередному витку поисков – на сей раз уже в Загорске. Но все произошло гораздо раньше, чем они предполагали. Дуду хорошо запомнил этот момент. Семья отмечала день рождения  дочери, когда раздался звонок из России. «Мне удалось найти твою мать, она жива и живет в Сергиевом Посаде», - сказала Дуду  журналистка из Орехово-Зуево, которая помогала нам в предыдущих поисках. Супруги  тут же вылетели в Россию. Приемным родителям Дуду не решился сказать об этом из опасения, что известие их расстроит.
 
Оказалось, что российская журналистка вышла на след матери Дуду с помощью частного сыщика. Оба отправились по указанному адресу. Дверь открыла  пожилая женщина. «Здравствуйте, мы пришли сообщить вам, что вас разыскивает ваш сын Павел», - едва услышав это имя,  женщина начала плакать, а когда пришла в себя, произнесла: «Я думала о нем все тридцать лет, мечтала его увидеть, и страшно переживала о том, что случилось».
 
Оказывается, усыновление произошло помимо ее воли. Когда Анна Горячева, всю жизнь проработавшая на фабрике по производству кваса,  была беремена восьмым ребенком, ее муж тяжело заболел и умирал на ее руках. И судьбу ребенка решили местные власти. По их распоряжению, Анне даже не разрешили забрать Дуду из роддома, и она в течение нескольких месяцев приходила туда, чтобы кормить малыша грудью. В один из дней женщина обнаружила в больнице пустую кроватку. Ей сказали: «Ребенка решено передать на усыновление». Как впоследствии выяснилось, местные власти убедили ее больного мужа подписать необходимые документы, и он пошел на это, опасаясь, что после его смерти жена не вытянет одна восьмерых детей, и будет лучше, если новорожденный сын попадет в какую-нибудь бездетную семью, где о нем смогут хорошо позаботиться. Что же касается Анны, она так и не смогла с этим примириться и страшно переживала. Когда спустя 30 лет он ее разыскал, она сказала: «Наконец-то я смогу спать спокойно –  теперь мы снова все вместе». О случившемся тридцать лет назад знала только старшая сестра Дуду - Галина, от других детей семейную тайну скрывали. Дуду и по сей день не может понять, как его матери удалось в одиночку поднять на ноги семерых детей. Все они хорошо устроены, у каждого семья, дети, достойная профессия, собственный дом, машина. Его братья и сестры очень привязаны к матери и друг другу и сразу приняли Дуду в свою теплую семью. Едва он вошел в комнату, где его ожидали  за накрытым столом, как сразу почувствовал себя дома. Они так готовились к  приеду младшего – варили борщ, делали сельдь под шубой, братья надели парадные костюмы, как на праздник. Позже Дуду узнал, что его  старший брат Валерий несколько лет назад погиб в автомобильной аварии в Москве.
 
Встретившись спустя тридцать лет, Дуду и его мать обнялись, заплакали и довольно долго так и стояли, сжимая друг друга.  Сначала ему  показалось, что она слепая, потому что все время щурилась, а потом до него дошло: это от слез. Началось настоящее русское застолье – с борщом, водкой, песнями. В какой-то момент мама увела Дуду в другую комнату, усадила напротив себя и долго-долго всматривалась, гладя лицо и руки сына. В этот момент ему показалось, что она видит в нем не взрослого мужчину, а десятимесячного младенца, которого у нее отняли 30 лет назад. Она так и не смогла привыкнуть к его  новому имени и все время звала  Павликом.
 
На следующий день Дуду поехал к матерью навестить могилу отца. другой день мы поехали к отцу на кладбище. Потом они всей семьей отмечали мамино 70-летие в ресторане. Дуду купил ей к этому дню красивое нарядное платье. Было много радости и много слез. Когда начали петь старые русские песни,  Дуду тоже участвовал в общем хоре, потому что знал их с детства от своих родителей.
 
Сначала Дуду и Орли, помогали общаться с его вновь обретенной семьей переводчики, а потом супруги уже и сами неплохо объяснялись с помощью мимики и жестов.

Впоследствии Дуду еще не раз ездил навещать свою семью в Россию, он постоянно звонит матери из Израиля. Даже если он не понимает ни слова, ему достаточно слышать ее голос. А когда Дуду вставляет в разговор слова по-русски – «люблю, целую», она всякий раз плачет. Еще недавно она представления не имела, гуде находится Израиль, просила сына показать эту страну на глобусе и удивлялась тому, что она такая маленькая. Дуду пытается выучить русский, а его жена Орли уже даже читает по-русски.

…О том, что он нашел свою биологическую мать, Дуду решился только по возвращении из России. Они приняли известие очень хорошо. Отец сказал, что  хотел бы познакомиться со второй семьей своего приемного сына, а когда мама сказала, что Дуду должен заботиться о своих близких, живущих в России, ее слова согрели его сердце.
 
Дуду хочется вселить надежду в сердца усыновленных детей, которые, как и он, хотят узнать правду о своем прошлом, но не решаются это сделать. На самом деле это ведь вопрос самоидентификации человека, ответ на самый главный вопрос: кто я, откуда, зачем пришел в этот мир? А еще он надеется помочь родителям, которые не решаются открыть приемным детям правду о их прошлом – избавить их от неоправданных страхов. Ведь может случиться так, что кто-то другой случайно скажет ребенку, что он приемный, и он все равно придет с этим вопросом к родителям. Дуду собирается написать книгу о том, что с ним произошло. И, конечно, в ней будут главы о его  счастливом израильском детстве, замечательных родителях, которые его вырастили: ведь все, что он собой сегодня представляет как личность, стало возможным только благодаря их любви, заботе и  поддержке. И еще в этой книге будут главы о его долгом пути в Россию, где Дуду нашел мать, которая его родила, и большую теплую семью.
 
…После выступления по израильскому телевидению на Дуду обрушился целый шквал звонков со всех концов страны. Особенно ему запомнился звонок от женщины, которая 16 лет назад усыновила девочку из Бразилии и боялась открыть ей, что та приемная. Узнав об истории Дуду, женщина избавилась от страха, что дочь ее не так поймет, или станет к ней хуже относиться. «Я не только все ей расскажу, но и помогу найти биологическую мать, если она того захочет», - сказала она Дуду.
 
Что же касается Дуду и второй версии его судьбы, он не задумывается над тем, кто он теперь  - «русский» или «израильтянин». Он просто счастлив от мысли, что этот трудный «пазл», наконец, сложился. («Я израильтянин, но у меня русские корни. И я  не ощущаю никакой двойственности.  Я люблю всех своих близких и любим ими – что может быть лучше и важнее этого?»)
 
***
 
Между прочим, история Дуду Гильора вовсе не является исключением из правил. В свое время 39-летняя женщина из Раананы тоже задалась целью найти свою биологическую мать, и  разыскала ее. («Я нашла женщину, которая меня родила, но она не может уже стать мне матерью – это место занято моими приемными родителями – однако мы стали с ней близкими подругами, так что у истории в любом случае хороший конец»).
 
По данным министерства соцобеспечения, за всю историю еврейского государства на усыновление были переданы 13 000 младенцев, но десять процентов из них даже не подозревают об этом. Из тех же, кто знает тайну своего прошлого, лишь половина обращается в соответствующие инстанции с просьбой поднять «дело» об усыновлении и помочь разыскать биологических родителей, что можно сделать лишь по достижении 17-ти лет. Но и тут не все просто. Встрече усыновленного ребенка с биологическими родителями (если таковых удается найти) предшествует долгая процедура. Во-первых, нужно заручиться согласием биологического родителя на подобную встречу: у него может быть к тому времени другая семья, или просто не возникнет желания видеть ребенка, от которого он когда-то отказался. Если согласия нет – тайна останется достоянием архива. Если же согласие получено – родителя и ребенка начнут готовить к встрече. Для начала покажут фотографии, потом с ними побеседует психолог, после чего наступит следующий этап – телефонных разговоров, и только после этого – возможная встреча. Но все это не распространяется на детей, усыновляемых за границей – в таких случаях согласия биологического родителя никто не требует. Что же касается усыновителей, то закон вовсе не обязывает их сообщать ребенку о том, что он приемный, оставляя это на их усмотрение.

* «У-ау!», «Вай-вай!» «Хаваль аль ха-зман!» - ивритские идиомы и междометия, выражающие восторг и восхищение 
* Загорск* - ныне город переименован в Сергиев Посад




Глава 7. ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ИЕРУСАЛИМ…



Евреи - народ азартный


«Миспар мавет» («Смертельное число») — пусть не пугает вас это жуткое название. Потому как относится оно к обычной армейской жеребьевке, определяющей, кому оставаться дежурным на военной базе в субботу, когда остальные счастливчики отправятся на выходные домой. Положиться на случай — оказывается, этой традиции еврейский народ придерживается со времен ТАНАХа. Во всяком случае, так утверждает уроженец Иерусалима Дорон Герцог, автор книги «Один жребий», рассказывающей об азартных играх в истории еврейского народа.

Книга написалась довольно случайно. Однажды приятель попросил Дорона исследовать историю лотереи «Древо жизни», проведенной в 1862 году одной йешивой*.  Тот принялся искать материалы, и вдруг его осенило: «Может быть, сохранились свидетельства и о других розыгрышах подобного рода?»  Дорон не ошибся.

Согласно одной из версий, братья Иосифа, бросившие его в яму, кидали жребий, чтобы определить, кому из них принести Иакову лживую весть о том, что сын его растерзан дикими зверями. А вот еще два свидетельства из Торы: Моисей попросил Фараона бросить жребий, чтобы назначить день окончания одной из египетских казней (дождь из лягушек); по указанию Моисея из 12 еврейских племен были выбраны по шесть старейшин, из которых он решил создать совет. По замыслу Моисея в совет должны были войти 70 человек, двое оказались лишними — кто именно, решали посредством жеребьевки. И кстати сказать, согласно Торе, первая урна («кальпи») появилась в глубокой древности, когда вышедший из Египта еврейский народ, прибегнув к воле случая, решал, какие земли Эрец-Исраэль предстоит заселить тому или иному племени. Вспомним и Иону, книгу которого евреи читают в Судный день. Когда на море разразился шторм, угрожая потопить корабль, люди на судне рассудили с помощью жребия определить провинившегосял перед Всевышним и вызвавшего его гнев. Трижды жребий показал на Иону. Виновника выбросили за борт, и буря тотчас утихла. Еще один пример: Иосиф Флавий повествует о последних часах защитников Масады: мужчины убили жен и детей, а затем — по жребию - друг друга. Последний из 960 осажденных поджег крепость и покончил с собой... Уместно будет вспомнить и о Пуриме. Ведь что такое «пур»? Это — «жребий». Аман и Ахашверош бросали жребий, в какой день они расправятся с евреями. А что такое «савивон» (ханукальный волчок) с его магическими буквами, как не средство для определения своего жребия, или, иными словами, судьбы?

Для Дорона было очевидно, что у всех этих явлений одна природа. В древности для раздела наследства нередко прибегали к жребию: легко поделить деньги, а как быть с вещами? Исследователь нашел свидетельство, как в маленьком еврейском местечке, где рождалось не так много младенцев, жребий определял, кому из моэлей выпадет делать обрезание новорожденному. Полномочия в еврейской общине Италии опять-таки распределялись посредством жеребьевки. С этой целью использовались либо листочки, на которых были указаны должности, либо кубики, либо черные и белые шарики. Так поступали во второй половине XVII столетия. А вот турецкие евреи в это же самое время аналогичным образом определяли сборщиков налогов, потому что работа эта считалась и трудной и непрестижной. Дорон обнаружил немало фактов, красноречиво свидетельствующих о том, что евреи очень часто бросали жребий, в том числе в самых ответственных ситуациях — начиная от выбора главы общины до назначения дежурного, которому предстояло приводить в порядок территорию у Стены Плача (эта обязанность считалась почетной).

Лотереи тоже древнее изобретение.  В 1873 году еврейская община Измира отпечатала на ладино полторы тысячи билетов и провела лотерею, чтобы собрать деньги на свадьбу для бедной девушки. Успех превзошел ожидания: все побежали их покупать, начался форменный ажиотаж. Дело в том, что победители лотереи получали хорошие призы и были обязаны отчислить пятую часть в пользу невесты-бесприданницы. Почетную роль «руки судьбы» исполнял рав общины. Любопытно, что иноверцы, проживавшие в Измире, прослышав про призы, тоже захотели участвовать в еврейской лотерее, и на следующий год билеты отпечатали на пяти языках и продали втрое больше. Подобная лотерея устраивалась в Измире четыре раза в год!

Дорон раскопал в архивах интересную историю из жизни иерусалимских евреев, которые во времена турецкого правления решили устроить лотерею и собрать средства на иешивы. Называлась эта лотерея «Дегель ха-Тора» («Знамя Торы») и поначалу была очень популярной не только среди местных евреев, но и в еврейских общинах других стран, куда агенты выезжали распространять билеты. В течение семи лет (первая лотерея состоялась в 1887 году) все шло великолепно, а в 1894-м разразился скандал, получивший название «дело Шмерлинга». Шмерлинг, проживавший в Яффо, был состоятельным человеком. Ему посчастливилось выиграть, первый приз. Однако получить его он не смог, так как секретарь организации, ведавшей проведением лотереи, изготовил для себя фальшивый билет, чтобы насладиться добычей. Не достались призы и другим удачникам, но уже по другой причине — в кассе лотереи оказалось слишком мало денег, а выигрыши были определены очень высокие; кроме того, как водится, часть денег была раскрадена лицами, причастными к лотерее. Разразился скандал. Обиженные евреи подали жалобу на устроителей турецким властям, началось расследование. Лотерею прикрыли, кто-то оказался за решеткой, кому-то удалось сбежать за границу. Дорону посчастливилось обнаружить в архивах письмо жительницы Иерусалима, которая просила еврейскую общину Амстердама собрать для ее семьи денег, поскольку муж, входивший в число организаторов лотереи «Дегель ха-Тора», ударился в бега, а ей нечем кормить детей.

Евреи с давних времен прибегали к жеребьевке в минуты опасности. Так, защитники Масады предпочли избежать участи рабов и умереть свободными. Но были подобные примеры и в период Катастрофы. Когда по требованию немецких властей евреи в одном литовском местечке должны были выбрать членов юденрата, они решили бросать жребий, поскольку добровольцев на эти малопочетные должности не нашлось. Или еще один исторический факт: во времена турецкого владычества вопрос о том, кому идти в армию, решался еврейской общиной с помощью жеребьевки, причем бумажки в урне были трех цветов. Черная означала армейскую службу; белая — остаться в резерве; красная — службу в городе («шомер ха-ир»). В еврейской газете за 1885 год опубликована заметка по поводу того, что эта система изрядно обогатила турецкие власти, поскольку у чиновника можно было купить соответствующий билетик и остаться в резерве.

Еврейские лотереи устраивались по всему миру. И поводы были самыми невероятными. Например, в 1831 году евреи Ковно провели лотерею, чтобы собрать средства для керосиновых ламп в синагоге электрическими. Для наглядности лампу изобразили и на билете. В Литве прибегали к лотереям, чтобы способствовать созданию еврейского театра; собирали средства в фонд сионистов из «Ха-Шомер ха-цаир» (первый приз — мотоцикл), в фонд будущей еврейской газеты. В Соединенных Штатах в 1948 году устроили лотерею, чтобы помочь еврейским детям, потерявшим в период Катастрофы родителей. Что же до Эрец-Исраэль, то здесь лотереи служили для сбора денег на библиотеки, йешивы...  Позднее разыгрывались земельные участки в Тель-Авиве и других городах. Обычно победителям лотереи предлагались
 хорошие призы, но случались и курьезы. Например, одна маленькая лотерея предлагала в качестве главного приза «подержанную машину в хорошем состоянии». 

Непременно следует вспомнить знаменитую еврейскую ОЗЕТ-лотерею, процветавшую в СССР в конце 20-х — начале 30-х годов (с 1927 года). Билеты ее печатались тиражом более чем в миллион экземпляров, в «клубе» ее состояло до 400 тысяч человек. ОЗЕТ-лотерея, разыгрывавшаяся в 1929 году была организована для сбора средств на «землеустройство и вовлечение в промышленность новых масс еврейской бедноты». Победителям обещали колоссальные призы: дом- квартиру из трех комнат в любом пункте СССР; полуторамесячный тур в США с посещением Нью-Йорка, Чикаго, Филадельфии, Бостона; месячный тур в Западную Европу по маршруту, выбранному победителем; месячный отдых в санатории в Крыму или на Кавказе. Тех, кто слегка промахнулся, ждали награды поменьше: заграничная складная лодка системы «Клеппер»; самовар; примус; американские вечные перья «Паркер»; собрания сочинений Толстого, Ленина, Горького или библиотека из 40 книг еврейских авторов (по выбору). В 1930 году ОЗЕТ- лотерея сулила победителям еще более колоритные призы: коровник на 50 голов; четырехмесячное кругосветное путешествие; грузовик; автомобиль «Форд»; трактор «Интернационал»; сеялку; сноповязалку; племенного быка; сенокосилку; инкубатор; соломорезку; гармонь; плуг-культиватор; борону "Зигзаг"; пару племенных кроликов; граммофон; балалайку; отрез на костюм; резиновое пальто. Таблицы выигрышей публиковались в газетах «Известия» и «Дер Эмес».

Поначалу советское правительство очень поддерживало эту кампанию, средства от которой шли на обустройство евреев Биробиджана, но ее размах и направленность (отделения ОЗЕТ-лотереи появились в других странах, в ней охотно участвовали представители еврейских общин Америки и Европы) вскоре оказались недозволенными. ОЗЕТ-лотерея закончила свое существование с ужесточением режима, ее организаторы и руководство были арестованы, а впоследствии — расстреляны.

Еврейские фамилии встречаются и среди руководства других, нееврейских лотерей разных стран. Филадельфия, 1861 год; Берлин, 1891-й; Амстердам, 1885-й... На каждом из билетов стоит подпись ответственного лица, и фамилии сплошь еврейские — Ицхак Лейбер, Яаков Иегуда... Особенно много лотерей проводилось в Голландии. Дорону удалось отыскать в архивах  карикатуру XIX века, на которой изображен агент — распространитель лотереи с характерным еврейским носом, пытающийся всучить прохожему билет. Под картинкой стихи приблизительно такого содержания: «Господин, купи лотерейный билетик, разыгрывается много хороших вещей. Глядишь, тебе повезет, выиграешь дом или лодку, а уж тогда не забудь про меня. Я сын Сары, третья дверь, за мостом. Так сделай же милость, купи билетик и будь здоров!»

А вот забавные случаи из нашего времени. Несколько лет назад один израильтянин, отчаявшийся продать по хорошей цене свою виллу в Северном Тель-Авиве, напечатал лотерейные билеты стоимостью в 100 шекелей каждый, где объявил это жилище главным и единственным призом. Желающих испытать судьбу нашлось немало, и в результате владелец получил за свои хоромы вдвое большую, нежели рассчитывал, сумму. Кстати, патент не новый. В начале позапрошлого века один иерусалимец разыграл в лотерею свой дом, чтобы устроить свадьбу дочери. В результате денег у него собралось столько, что хватило не только на пышную свадьбу, но и на новый дом. И таких фактов в истории было немало. Евреи — народ азартный. Впрочем, Дорон Герцог считает, что дело не только в этом: «Евреи — народ веры. Мы верим в то, что все происходящее в нашей жизни назначается Всевышним. И получается, что в действительности мы любим лотерею не только за деньги или призы. В подсознании нашем иное желание — почувствовать, как Он относится к нам, одобряет или порицает. Эта связь между успехом и верой в еврейской традиции очевидна».

* ешива



Синагога под открытым небом


Угрозы, демонстрации под окнами дома, камни, летящие в машину...У Главного раввина Западной стены немало врагов, однако он их таковыми не считает. Почему? И почему он не делает привилегий ни Папе римскому, ни Путину, ни Обаме? Хранитель Западной стены убежден, что святыня должна быть доступна для всех молящихся 24 часа в сутки 365 дней в году – без каких-либо исключений.

В 1995-м году, 24 лет от роду, Шмуэль Рабинович стал Главным раввином Западной Стены (Стены Плача) и святых мест в Израиле, в которой пребывает до сих пор. Его деду эта должность была предложена еще в 1948-м году, но вступить в нее он не успел, будучи изгнанным вместе с другими жителями Еврейского квартала из Старого Города. Шмуэль Бен-Цион скончался в 1950-м: круг замкнул его внук, родившийся двадцать лет спустя и названный именем деда.

Кстати, о том, что его деду предлагали стать Главным раввином Западной стены еще в 1948-м году, Шмуэля узнал не так давно, когда готовился материал для книги об истории своей семьи. У рава добрый, понимающий взгляд, его лицо часто озаряется легкой улыбкой. Он с волнением говорит о том, что это особая миссия и такая огромная ответственность  - быть главным раввином самой большой в мире синагоги под отрытым небом, отмеченной божественным присутствием, которая открыта для молящихся круглосуточно и посещается миллионами людей.

Рав не сомневается в том, что у всех евреев, откуда бы они ни прибыли, и как бы ни были далеки от обычаев и традиций своего народа, при приближении к Западной Стене появляется ощущение «дома», где их любят и где они будут услышаны. Он постоянно видит слезы на глазах евреев, прибывших из Америки, Канады, России, европейских стран. («Рав Кук в свое время сказал: «Есть камни с человеческим сердцем, и есть человеческие сердца как камень». Камни в Западной Стене – не просто камни, это камни, у которых есть сердце»).

Между тем, Западную Стену посещают не только евреи. Даже президенты других стран, не являющиеся евреями, надевают здесь кипу и оставляют в Стене свои записки. Рав Рабинович объясняет это так. Когда царь Шломо построил в этом месте Храм, он сказал, что каждая молитва, произнесенная здесь, будет услышана. И не стоит усматривать политического, или дипломатического жеста в том, что президенты других стран идут к Западной Стене с кипой на голове и оставляют свои записки. Это Святое место, и они, как и все, просят за себя и своих близких. Доступ к нему открыт для всех.

До 1948 года евреев пускали к Западной стене, но их молитвы сопровождались проклятиями и преследованиями со стороны мусульман. Один из первых главных раввинов Стены здесь же был и убит. С 1948 по 1967 год – на протяжении долгих шестнадцати лет мусульмане не давали евреям приблизиться к Западной стене. Они утверждали, что это место принадлежит им. Когда евреи вернулись в 1967-м году к Западной стене, то сразу открыли доступ к своей главной святыне для всех. («Мы уверены в себе и своем праве на нее, вся наша история тесно связана с местом, где были воздвигнут, а затем разрушен Храм. Мы, евреи, избранный народ, идем своей дорогой, у нас свои традиции и особая ответственность за судьбу мира, но при этом – подчеркиваю - не устанавливаем монополии на свои святые места и не закрываем их от других»).

Дед Шмуэля был раввином, отец и брат - судьи раввинатского суда. Самые ранние детские впечатления об отце связаны у Шмуэля с тем, что тот с раннего утра и до позднего вечера изучал Тору. Дети, росли в особой атмосфере, пропитанной мудростью Торы. Когда выросли, каждый пошел своей дорогой: Шмуэль стал раввином, а его брат – даяном* (судьей).
Рав считает, что на самом деле все зависит от того, как ты относишься к тому, что тебя окружает, и к другим людям. Однажды ему довелось проводить  у Западной стены бар-мицву для тех, кто был лишен ее в годы Катастрофы: старикам было 13 лет, когда они находились в концлагерях и гетто, и вдруг им вернули утраченный праздник, завершили круг спустя десятилетия. Рав плакал вместе с этими людьми, это событие стало для него настоящим потрясением. Как и благословение коэнов, которое происходит каждый год в канун Песаха* и Суккота*. Коэны, потомки служителей Храма, после совместной молитвы благословляют десятки тысяч людей, стоящих на площади перед Западной Стеной. («Не могу без волнения смотреть и на людей, которые молятся здесь со слезами на глазах о прощении накануне Судного Дня...на солдат, которые получают у Западной Стены благословение, чтобы вернуться после армейской службы с миром»).

Конечно, в его жизни были и тяжелые вещи: раву Стены Плача не раз угрожали, устраивали демонстрации под окнами его дома. Однажды он вышел из машины под градом камней и едва уцелел. Но он предпочитает смотреть на прошлое и настоящее с точки зрения «полного стакана», а не «пустого», и считает жизнь прекрасной. Люди часто приходят к раву Рабиновичу со своими проблемами, жалуются на неудачи, просят совета. Человеку, который завидует тому, у кого дом богаче, машина дороже, жена красивее, он предлагает взглянуть на ситуацию со всех сторон. Готов ли он даже в своих мечтах поменяться с более удачливым местами, узнав, что тот не так уж здоров, и отношения с детьми у него не ладятся? («Когда перед тобой полная картина, трава на дворе соседа уже не выглядит такой же сочной и зеленой, как казалась на первый взгляд. Человек может быть счастливым даже в самой нелегкой ситуации, если он смотрит на все с точки зрения «полного стакана» и довольствуется тем, что у него есть»).

Как он оценивает возрастающие проблемы безопасности страны, что отвечает другим, когда его об этом спрашивают в надежде на чудо и помощь Всевышнего? Рав Рабинович считает, что в 1966-м положение с безопасностью было не лучше, а позже, в 1973-м пришлось пережить и более тяжелые времена. Но у страны теперь более сильная армия, прочные отношения с Америкой («Мы признаны большинством стран мира, так что никто теперь не сможет просто взять и уничтожить Израиль. При этом нам нельзя сидеть и ждать чуда. Всевышний хранит нас и эрец Исраэль, но мы должны ощущать и собственную ответственность за будущее еврейского народа. Не убегать от проблем, а решать их, опираясь на мудрость, которой учит нас Тора и сохраняя наше внутренее единство»).

Между прочим, он является Главным раввином не только Западной стены, но и всех святых мест в Израиле – могил праведников, расположенных в разных концах страны, посещаемых множеством людей, и в том числе – светскими и неевреями. Там тоже нужно поддерживать чистоту и порядок.

Самые большие проблемы, которые доставляют раву беспокойство в  связи  с Западной Стеной - непрекращающиеся попытки представителей разных религиозных групп и отдельных людей изменить существующий порядок вещей. («К сожалению, некоторые люди относятся к Западной Стене как к своей собственности, считая, что они могут делать здесь все, что им заблагорассудится»). В том числе Шмуэл Рабинович имеет в виду торговцев «благословенными камнями», которые открыли у Западной Стены сомнительный бизнес: до жалобы в полицию дело не дошло, они испугались реакции со стороны рава и тут же свернули свою деятельность. «Случай ужасный. Как можно взять отсюда что-то, ему не принадлежащее и тем более наживаться на этом? Западная Стена – особое место и должно сохраняться в чистоте. У святыни нет и не может быть цены. Недопустимо превращать Западную стену в объект наживы и торговли.»)

Западная Стена – центр, связанный с еврейской историей, наследием предков и традициями, себе раз Рабинович отводит скромную роль хранителя главной святыни. Он вырос в доме, который не был закрыт от внешнего мира. Но никогда не согласится с тем, чтобы Западную Стену использовали в каких-либо политических, стратегических и прочих целях. Даже во время визита в Иерусалим Папы Римского, доступ к Стене Плача был открыт для всех. Это место невозможно закрыть даже на короткое время, считает ее хранитель, ведь люди приходят сюда молиться, обращаются к Б-гу со своими просьбами, делятся своими бедами и печалями. И нет таких обстоятельств, при которых можно было бы закрыть доступ к Западной Стене. Даже в опасные моменты, когда мусульманские фанатики начинают бросать в верующих сверху камни, здесь предусмотрены особые места, где можно продолжать молитву, не подвергаясь опасности во время камнеметания. Рав Рабинович никогда не согласится с тем, чтобы кто-то диктовал евреям свои условия в отношении Западной стены.

Как у всякого религиозного еврея, самая большая его мечта связана с приходом Мессии и возрождением Храма, о чем он молится каждый день («Тогда я буду счастлив сложить свои полномочия Главного раввина Западной Стены, хранителя этой Святыни, потому что в них уже не будет нужды»).

xxx

Западная Стена (Стена Плача) – часть подпорной стены вокруг Храмовой горы, возведенной еще в эпоху царствования Ирода, уцелела после разрушения Второго Храма и в течение столетий служит символом надежды еврейского народа на возрождение Храма.

После Войны за Независимость Храмовая гора перешла под контроль Трансиордании и до 1967-го года у евреев не было к ней доступа. В боях за Старый год во время Шестидневной войны израильские войска одержали победу, пробившись к Западной Стене. С тех пор она снова стала местом молитвы для евреев, а так же паломничества людей со всего мира, которые оставляют между камнями свои записки с просьбами к Всевышнему. К Западной Стене впервые вызываются для чтения Торы еврейские мальчики, долстигшие возраста бар-мицвы. Здесь приносят присягу солдаты ЦАХАЛа, проходят массовые молитвы потомков служителей Храма коэнов и торжественные церемонии в честь Дня освобождения Иерусалима.

* даян - член религиозного суда в еврейской традиции
* Пэсах - еврейский праздник
* Суккот - еврейский праздник


Это я, Господи, это я…


...История этого снимка поразительна. Его можно встретить не только на многих еврейских религиозных сайтах: он умудрился попасть даже на обложку книги католического священника, вышедшую в Италии, и главную страницу американского сайта погоды. Многие считают, что иерусалимскому фотохудожнику Михаилу Левиту удалось запечатлеть момент божественного присутствия над Стеной Плача.
И сам он, вспоминая ту съемку, утверждает, что момент мистики, несомненно, присутствовал: летом  в Иерусалиме не бывает облаков, а тут вдруг появились... Это продолжалось в течение считаных минут,  после чего дымка рассеялась и облака мгновенно исчезли, как будто все привиделось.
Его тянет к Стене Плача с того самого дня, как он оказался в Израиле, он и сам не может объяснить себе, почему, ведь он – человек нерелигиозный. «А что ты удивляешься? – сказал ему как-то один из друзей - Моше Гимеин, - ведь ты же Левит!»

На выставке Михаила Левита в Москве люди, никогда не бывавшие в Иерусалиме, плакали, глядя на его фотографии, снятые у Стены Плача.

Серия снимков молящихся, которую он назвал «Это я, Господи, это я...» у многих вызывает комок в горле.
 
- В Старом городе я постоянно снимаю молящихся людей, исповедующих разные религии, - говорит Михаил Левит. - Иудеев и православных снимать всегда интересно: они, когда молятся, исторгают слезы, что-то выкрикивают, жестикулируют. Молящихся мусульман снимать не так  интересно: они молятся молча, без эмоций и слез, фотографии выходят статичными и однообразными.
- Дважды мне удалось снять Стену Плача, когда там никого не было, - продолжает Левит. - Это довольно большая редкость, потому что в любое время суток и при любой погоде там всегда кто-нибудь есть. Зрелище довольно жутковатое, ведь Стена Плача – самое посещаемое место в Старом городе, а тут – ни души. Причиной было то, что арабы бросали сверху камни. Такое у Стены Плача время от времени случается, и у полиции на этот счет все отработано: молящихся мгновенно эвакуируют в безопасную зону и место сразу пустеет.

...Михаил Левит часто повторяет фразу: «Я репатриировался не в Израиль – в Иерусалим» не случайно. Впервые оказавшись в Старом городе вскоре после приезда, он гулял по его улочкам, безошибочно выбираясь из любых тупиков, как будто уже когда-то здесь уже жил.

Выставка Михаила Левита «Мой Иерусалим» побывала в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве,  Ташкенте, Алма-Ате, Баку, собрав множество восторженных отзывов.

- У меня одна главная тема – Иерусалим, - говорит Михаил Левит. – Я люблю этот город во всех проявлениях: в ночном больше мистицизма, таинственного, загадочного, дневной притягивает людскими лицами, своим бесконечным движением. В моем Иерусалиме, который я снимаю  – нет противостояния и крови, и есть место для всех – иудеев, православных, католиков, мусульман. В мире и так слишком много тяжелого и некрасивого, я не хочу, чтобы это было на моих снимках о Иерусалиме. Все же я больше фотохудожник, чем репортер.


Рукописи не горят. Они рассыпаются


Как кумранские свитки к Папе Римскому в гости ездили

Мне рассказали забавную историю. О том, как возили Кумранские свитки на выставку в Америку и Ватикан. Казалось бы, перевезти бумаги - ну что может быть проще? Это же не театральные декорации, к примеру, грузовой самолет не нужен. На самом деле проблема перемещения в другое место Кумранских свитков - огромная проблема. Цены им нет. Примерно определена лишь цена страховки отдельных (выставочных) фрагментов, и речь идет о миллионах долларов. Сейчас кажется невероятным факт, что на первые из найденных свитков, которые привез в Америку один антиквар, приобретший их, в свою очередь, у бедуинов, покупателей не нашлось. На газетное объявление антиквара откликнулся только израильский археолог Элиэзер Сукеник, собравший деньги по подписке и передавший купленные свитки Музею Израиля. Как обеспечить свиткам во время перевозки безопасность и надлежащие условия (определенные температуру воздуха и влажность)?

Перевозили свитки в специально сконструированных для них в отделе реставрации библиотеки конгресса США сумках-контейнерах,оборудованных датчиками и приборами с активированным углем и кристаллами, поглощающими излишнюю влагу. Сумки были уложены в семь ящиков (прямоугольных
и квадратных - в зависимости от длины планшетов). При каждом
ящике состоял курьер, а сам ящик ехал в пассажирском салоне под видом пассажира (да, да, на его вымышленное имя даже был выписан билет) и занимал свое кресло (или даже три). Одному из курьеров поручили самый длинный ящик, который оккупировал три места и ехал под видом трех воображаемых детей курьера. А поскольку у любопытных пассажиров рейса мог возникнуть вопрос: "Что везете?" - разработали легенду: музыкальный инструмент. Если ответ не удовлетворял и вопросы продолжались: "А какой инструмент? В каком оркестре играете?» - курьер пускался в свободную импровизацию.

В Америке Кумранские свитки встречали вооруженные до зубов молодчики, которые провожали израильских сопровождающих с грузом до машины, ощерившись дулами автоматов (замыкающие пятились задом, держа оружие навскидку). В Италии кортеж сопровождали в Ватикан с помпой - карабинеры в сверкающих касках и кожаных крагах, едущие верхом, давали отмашку жезлом. Выли сирены. Встречные машины замирали на обочине, уступая дорогу.

Крупным планом не снимать!

Первые свитки Мертвого моря были открыты полвека назад, и почти такое же время понадобилось на то, чтобы в Управлении древностей появилась лаборатория по их реставрации. Работают в ней всего четыре человека. Все - новые репатриантки. В прошлом - сотрудницы российских музеев. Но тут сразу возникают вопросы: ну а что же происходило со свитками на протяжении десятков лет? Где они хранились? Как? Кто над ними работал? Почему лаборатория появилась спустя столько времени? Неужели в Израиле до прибытия последней алии не было реставраторов рукописей? И наконец, что представляет из себя процесс реставрации свитков, самые древние из которых были написаны две тысячи лет назад?

Я позвонила в Управление древностей и выяснила, что лаборатория реставрации свитков Мертвого моря находится в восточной части Иерусалима - в музее Рокфеллера. Фотокорреспондент получил разрешение на съемку свитков, но с оговоркой: фрагменты, которые не публиковались в книгах (каталогах, буклетах), не выставлялись в музеях и в настоящий момент проходят реставрацию, крупным планом не снимать, чтобы читатели не смогли прочесть самого текста.

Нас такое требование, по правде говоря, несколько обескуражило. Чем оно продиктовано, мы поняли немного позже. Оказывается, в Израиле существует специальная комиссия, которая определяет доступ к изучению свитков, а сам список "допущенных" исследователей со всего мира умещается всего на нескольких страницах. В науке открытие охраняется патентами, здесь - ограниченным доступом. Надеюсь, что после этих объяснений читатель простит нашему фотокорреспонденту общие планы.

Разоблачение мифов

Как представляют себе работу реставратора рукописей те, кто никогда не слышал о существовании такой профессии? Ради интереса я опросила нескольких человек. И все они ответили примерно одинаково: соединяет сохранившиеся фрагменты между собой, а остальное восстанавливает по смыслу.

На самом деле ни о каком восстановлении несохранившегося текста не может идти и речи. Догадываться о содержании документа по его фрагментам - дело исследователя. Реставратор же должен подготовить для исследователя сам материал, отреставрировав в нем то, что ПОДДАЕТСЯ реставрации, и не трогая того, что реставрации НЕ ПОДДАЕТСЯ. Здесь действует тот же принцип, что и в медицине: не навреди. Потому что известно немало случаев, когда древние рукописи (на пергаменте, папирусе, бересте), пролежавшие в пещере (земле, болоте) сотни и даже тысячи лет, были уничтожены неосторожным обращением первооткрывателя. Они буквально рассыпались на глазах, превращаясь в прах и пыль.

Только реставратор способен определить, КАК ИМЕННО (с помощью каких инструментов и препаратов) можно развернуть свиток, не повредив, КАК законсервировать и хранить его после реставрации. Знания свои реставратор нарабатывает с годами -путем проб и ошибок. Каждый метод буквально выстрадан, потому
что путь, ведущий к нему, не обходится без потерь, к сожалению - необратимых.

Миф номер два - о том, как выглядит древний свиток. Те, кто специально не интересовался этим вопросом, представляют себе, что Кумранские свитки выглядят именно как свитки, свернутые в трубочку. На самом деле Кумранские свитки существуют сегодня в виде россыпи или обрывков, заключенных между стеклами (до реставрации), либо в виде отдельных фрагментов, собранных на планшетах из особого реставрационного картона с нейтральной кислотностью (после реставрации). Помещение, где они хранятся, снабжено тройной системой сигнализации и оборудовано специальными приборами, замеряющими температуру воздуха и влажность. Отреставрированные свитки лежат в выдвижных ящичках - каждый планшет отдельно. Надписи, нанесенные угольными чернилами, сделаны на арамейском, иврите и греческом языках. Все свитки в той или иной степени пострадали.

Враги древних рукописей

По крайней мере одного страшного врага кумранские свитки избежали благодаря своей близости к Мертвому морю - я имею в виду всепоедающего жучка. Реставраторы, обнаруживая на свитках кристаллы соли, предполагают, что вода, которой промывались кожи для будущего пергамента, бралась из местных источников, богатых солями. Но сама соль - тоже враг: ее кристаллы, обладающие способностью сжиматься и расширяться, в конце концов разрывают кожу.

Враг номер три - воздух, насыщенный кислородом-окислителем. Он "чернит" древний пергамент. Повышенная влажность плюс повышенная температура превращают кожу, из которой сделан пергамент, в желатинообразную массу. Этот процесс происходит медленно, и он необратим. Завершают список природных врагов древних рукописей механическое сотрясение (землетрясение, например), солнечный свет, плесень и грибки.

Но есть враги искусственные, бросившие вызов самому ВРЕМЕНИ и во много раз ускоряющие процесс гибели свитков. Например, не-безывестный скотч (клейкая лента), изобретенный в XX веке, который использовался для фиксации и сохранения фрагментов свитков: никто и не предполагал тогда, какой урон он нанесет впоследствии древним рукописям. Клей со временем проникал внутрь свитка: нанесенный с изнанки, он выходил на поверхность со стороны самого текста, разрушая пергамент. Нет на свете вещи, которая бы не подвергалась разрушению, но замедлить этот процесс - можно.

Те фрагменты, которые по какой-то причине остались незаклеенными, сохранились гораздо лучше. Ленту же, которой свитки склеивались сорок лет назад, реставраторы снимают сегодня с невероятным трудом. Самое поразительное: она до сих пор сохранила свои клеющие свойства. Сотрудники лаборатории потратили целый год только на то, чтобы изобрести БЕЗОПАСНЫЙ метод снятия скотча с поверхности свитков.

- Мы обращались за консультацией в музеи и библиотеки мира, -рассказывает Лена Либман. - Особенно нам помогли специалисты из фонда Гетти (носящего имя своего основателя - Поля Гетти), который находится в Калифорнии и принимает участие в спасении самых знаменитых памятников древности: например, фонд Гетти осуществлял реставрацию росписи на стенах погребальных камер египетских пирамид. Заинтересовалась свитками Мертвого моря и сотрудница отдела реставрации библиотеки конгресса Линда Стайбер - крупный специалист в области ликвидации последствий скотча. В конце концов общими усилиями метод был найден: целлофановый носитель снимается при помощи нагретого хирургического скальпеля. Это требует аккуратности, внимания и терпения. Затем наступает самый трудоемкий момент (он длится часами) - вычищение жирного пятна, оставленного клеем. Мы не открываем сразу весь фрагмент, чтобы исключить доступ воздуха, а работаем поэтапно с маленькими (площадью в 2 квадратных сантиметра) кусочками. Специальным составом удаляем остатки клея, накладываем компрессы. Реставрация не самого испорченного свитка занимает не меньше двух-трех недель, и эта работа по снятию скотча не имеет конца. Не только на нашу жизнь хватит, но и на жизнь тех, кто придет нам на смену. За четыре года мы отреставрировали полностью всего сто номеров (планшетов с фрагментами свитка).

...Кстати сказать, в Управлении древностей сегодня можно встретить немало новых репатриантов. Лену Либман я уже представила. Остается только добавить, что в "прежней жизни" она работала в отделе реставрации рукописей Института реставрации в Москве. Позднее в иерусалимскую лабораторию пришли: Татьяна Трейгер, в прошлом - сотрудница Эрмитажа; Татьяна Битлер - бывший работник Тверского музея; Ася Векслер - книжный график из Санкт-Петербурга, Ольга Негневицкая - бывшая сотрудница Пушкинского музея, занимается в Управлении древностей реставрацией археологических тканей.

...Наиболее уцелевшие ("парадные") свитки выставлены в Израильском музее. В хранилище же музея Рокфеллера сосредоточено большинство находок, часть из которых наполовину рассыпалась в труху. И именно сюда приезжают исследователи из всех стран мира. До создания лаборатории их работа со свитками не имела стольких ограничений, которые появились сейчас (впрочем, исследователи быстро привыкли и приняли новый порядок). Свитки выдаются для исследования в специальных плексигласовых коробках, снабженных ультрафиолетовыми фильтрами. Мнение сотрудников лаборатории по поводу того, какие из свитков можно вести на выставку, а какие – по степени сохранности – нельзя, является решающим.

Испытание

Когда Управлением древностей был объявлен конкурс кандидатов в реставраторы свитков Мертвого моря, сюда потянулись художники, реставраторы, графики, бывшие музейные работники. Экзамен занимал три полных рабочих дня. Одно из заданий заключалось в следующем: испытуемому давали разорванную на мелкие клочки газету, и он должен был собрать и склеить ее так, чтобы она практически не отличалась от неповрежденной. Некоторые, покорпев над обрывками несколько часов, клали инструмент и лупу на стол, говорили: "Извините, я понял, что не подхожу для этой работы" - и уходили.

- Для такой работы нужен особый характер, - считает Лена Либман. - Не только способность сидеть неподвижно часами, но и некоторая занудность, аккуратность, педантизм. В реставрации такого рода нельзя делать работу приблизительно - надо обязательно дожать до точки. С другой стороны, если мы чувствуем, что приближаемся к слишком опасной зоне, предпочитаем оставить все так, как есть: испортить легко, восстановить невозможно.

...Реставраторы имеют дело со специальными материалами. Используемые здесь клей и бумага таковы, что они не могут причинить древней рукописи вреда: не оставляют никаких следов и легко снимаются, возвращая свитку первозданный вид. Древним пергаментам одинаково страшны и избыточная влажность (происходит желатинизация), и избыточная сухость (основа рассыпается). Каким же чутьем (или опытом) должен обладать реставратор, чтобы, очищая свиток от тысячелетней пыли и грязи, чувствовать кожей пальца даже не каплю воды, а ее малую часть! На каждую единицу хранения заводится карточка, в которой отмечаются все поврежденные места, характер повреждений и описывается проделанная реставратором работа.

Первая лаборатория

Лена Либман, рассказывая о своем приходе в музей Рокфеллера, обронила такую фразу: "Мне и в голову не могло прийти, что свитки Мертвого моря еще нуждаются в какой-то реставрации. Я была уверена, что все это давно сделано и находится в достойном состоянии". Самое время задаться вопросом: а что же было до? Ведь свитки были найдены полвека назад.

Когда найденные свитки были доставлены в Палестинский археологический музей, расположенный тогда на территории Иордании, над ними в основном работали английские ученые. Многим тогда казалось, что с прочтением свитков удастся разгадать множество тайн древности - наконец-то все откроется в первоисточнике. Эти надежды не совсем оправдались - первоисточник оказался довольно разноречивым. В свитках обнаруживалось несколько вариантов одного и того же текста. Имя Христа в них не упоминается, но говорится о некоем Князе Света. И каждый волен толковать это как угодно. По всей видимости, свитки принадлежали религиозной общине, которая скрывалась и жила в Кумранских пещерах. Свитки содержат тексты, не только имеющие отношение к ТАНАХу и апокрифам, но и документы вполне прозаического содержания - деловые и брачные контракты и т.п..

После того, как их нашли, свитки были в относительно неплохом состоянии. Ученые объясняли эту сохранность климатом пустыни и микроклиматом самих пещер. Последнее предположение было опровергнуто сравнительно недавно. Один из сотрудников Управления древностей на протяжении года ежемесячно спускался на веревке в Кумранские пещеры, чтобы снимать показания установленных там термометров и гигрометров. И что же выяснилось? Ни о какой стабильности и особом пещерном микроклимате не может быть и речи - разница между дневной и ночной температурами в пещерах слишком велика, не говоря уже о сезонных перепадах влажности. Свитки сохранились лишь благодаря тому, что на протяжении многих сотен лет к ним никто не прикасался.

Человек принес свиткам Мертвого моря только вред. Сначала это были бедуины, которые, прослышав о вознаграждении за каждый найденный клочок рукописи, разрывали свитки на куски в надежде получить больше денег (археологические экспедиции были снаряжены в эти места гораздо позднее). Да и исследователи, которые открывали свитки без помощи реставраторов, нанесли им немало вреда. На фотографиях того периода можно заметить, что фрагменты свитков разложены на столах при открытых и не затененных от солнца окнах, над ними склонились исследователи. И, тем не менее, именно эти люди проделали самую каторжную часть работы (продолжалась она не один год) - рассортировав найденные фрагменты и распределив их по временным периодам.

В 60-е годы в Израиль приезжали специалисты Британского музея, учили сотрудников музея Рокфеллера каким-то приемам и через пару недель, в лучшем случае через месяц-два уезжали. В 70 - 80-е годы большое количество свитков брал на реставрацию Музей Израиля, после чего вернул их в хранилище. Те же свитки, которые не прошли реставрацию, оставались в том состоянии, в котором они были в 40 - 50-е годы, когда их в основном и находили. Восточный Иерусалим отошел к Израилю вместе с музеем Рокфеллера только в 1967 году. Со временем стала очевидной необходимость профессиональной реставрации свитков. Тогдашняя начальница всех лабораторий Управления древностей Сара Бен-Арье била во все колокола, пытаясь пробить эту идею, но безуспешно. Между тем если бы такая лаборатория появилась 30 лет назад - необратимых потерь было бы намного меньше. Когда же дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки, Сара Бен-Арье первым делом обратилась к Эстер Бойт-Алкалай - основательнице реставрационных лабораторий в Национальной библиотеке в Иерусалиме, в Лондонском морском музее и в Музеон ха-Арец (она и по сей день является главным консультантом новой лаборатории). К этой работе также были привлечены сотрудники реставрационной лаборатории Музея Израиля, возглавляемой Леей Офер. Специалисты дружно решали, что им делать с огромным количеством гибнущих свитков (их более тысячи, каждая единица хранения содержит до ста небольших фрагментов). Решение было поистине судьбоносным. И не только для такого уникального исторического памятника, каким являются кумранские свитки, но и для новых репатриантов, обеспечивших себе в Израиле прекрасную профессиональную нишу на многие годы.



Глава 8: КОГДА НЕ ЗАРАСТАЮТ ОКОПЫ


Экскурсия в ад



«Я хочу, чтобы он знал…»

На территории «Яд ва-Шем» звучит разноязыкая речь. На лужайке, неподалеку от административного здания, расположилась жующая компания – эти говорят по-английски. По аллее со смехом проносятся чьи-то дети. Бредет пожилая пара, взявшись за руки. Чуть поодаль солдаты отрабатывают построение – идут последние приготовления к Дню Катастрофы.

Трудно указать тот предел, за которым начинается территория мемориала. Дорога упирается в шлагбаум. Рядом – охранник. Сразу за шлагбаумом – вереница туристских автобусов, автостоянка. Кафетерий, телефоны, туалеты. И буквально в нескольких метрах – начало Аллеи праведников: деревья, носящие имена людей, спасших евреев во время Катастрофы. Здесь нет несоразмерных ступеней, ведущих в мемориальный комплекс «Хатынь», установленный на месте сожженной белоруской деревни: поднимаясь по этим ступенькам, люди идут с опущенной головой, глядя под ноги. Здесь нет ворот, как в Бухенвальде: проходя через них невозможно отделаться от мысли о миллионах, для которых эти ворота открылись только в одну сторону. «Яд ва-Шем» начинается безо всякой подготовки. Как дантовы круги ада.

…Зал Имен – братская могила тех, у кого могилы нет. В полумраке ниши-стеллажи, хранящие сотни тысяч листов с рассказами о тех, кто не вышел из ада Катастрофы. Эти заполненные листы (правильнее было бы сказать свидетельства) посылаются живыми.

С этим залом связано несколько удивительных историй. Близкие, разлученные Катастрофой и считавшие друг друга погибшими, направили в «Яд ва-Шем» свои свидетельства, и свидетельства эти встретились в Зале Имен. Сверив данные, сотрудники поняли, что речь идет о живых, и помогли им встретиться спустя полвека.

…Приглушенный свет. Светильники в форме рук, тянущиеся из бездны. Наверху – тень рук отраженных, словно символ связи между между мертвыми, от которых остались одни имена в нишах, и живыми, приходящими в Зал Имен. С тех пор, как открылись границы бывшего Союза, половина свидетельств, присылаемых в «Яд ва-Шем», заполнена по-русски. Тут же наградные листы, похоронки, предсмертные записки, аттестаты зрелости школьников, погибших вместе со взрослыми. Все собирается, данные заносятся в компьютер, листы раскладываются по нишам-стеллажам. И надо спешить делать эту работу, потому что скоро некого будет спрашивать. Можно было, подобно Спилбергу, устроить архив воспоминаний в любом месте земного шара, но такое символическое захоронение могло появиться только здесь, в «Яд ва-Шем», через который проходят сотни тысяч людей со всего мира.

Рассказывают, что когда мемориал посещал Гельмут Коль со своей свитой, выйдя из музея, он поклонился сотруднице «Яд ва-Шем», а следом за ним поклонились все сопровождавшие его лица.

…Туристка из Германии привела в Зал Имен одиннадцатилетнего сына. «Здесь имена евреев, которые умерли в гетто», - объясняла она ему. Этот разговор услышала сотрудница мемориала. «Нет, они не умерли в гетто, - сказала она мальчику, - они были убиты в лагерях смерти самыми разными способами». И сотрудница объяснила мальчику, как и почему это происходило. Глаза его матери затуманились: «Я не знала, что это было ТАК ужасно…» - «А зачем вы привели сюда сына?» - «Хочу, чтобы он знал», - ответила та.

- Я изо дня в день наблюдаю за посетителями мемориала, - говорит сотрудник «Яд ва-Шем» Анатолий Кардаш (автор книги о Катастрофе «Черновой вариант»), - одни выходят совершенно оглушенными: я видел, как в Зале Имен рыдал буддийский монах, а толстая негритянская женщина в потрясении твердила: «Террибл, террибл» (ужасно), и у нее при этом тряслись губы. Другие покидают «Яд ва-Шем» с пустыми глазами. Меня раздражают ульпанные группы, когда учителя пытаются превратить посещение мемориала в урок иврита. Это совершенно несовместимые вещи.

Однажды слушатель семинара, аргентинец, заядлый футбольный болельщик, услышав про шесть миллионов погибших евреев, напрягся, прикинул и сказал: «Это что же – 60 стадионов по 100 тысяч человек? Не может быть!» Вот вам уровень восприятия.

А вот уровень незнания. Я был свидетелем выступления бывшего генерального директора «Яд ва-Шем» Ицхака Арада в Институте военной истории в Москве в конце 1980-х годов. Это было экзотикой – израильский генерал, историк рассказывал своим советским коллегам, тоже генералам (был среди них и один контр-адмирал) о том, как уничтожались евреи на территории СССР в годы войны. Когда Ицхак Арад назвал цифру шесть миллионов, слушатели стали переглядываться. На их лицах было написано одно: «Ну что он там буровит? Этого не может быть!» В зале, между прочим, сидели профессиональные историки, конечно, они знали, что да, были ужасные зверства и убивали массу людей. Но кого? Советских граждан! Другого термина вообще не было. После доклада я сказал Араду: «Вы заметили? – они вам не верят. Они ничего не знают о шести миллионах». Он страшно удивился. Ему казалось, что он говорил о вещах настолько общеизвестных…

- Это было давно, - продолжает Кардаш. – Вы думаете, с тех пор что-то изменилось? Вы не представляете себе степени невежества высокопоставленных лиц (разумеется, не всех, но достаточно многих). Вот приходит сюда министр третьестепенной державы, имеющий два высших образования (одно – партийное). Он обходит территорию мемориала и очень сочувствует. Его жена всплакнула. А на выходе министр вдруг спрашивает: «А все-таки скажите, это правда, что евреи в мацу кровь подмешивают?»

Был еще видный политик, представитель национальной окраины бывшего Союза. После посещения мемориала он очень переживал, но, тем не менее, произнес такую фразу: «Как же все-таки евреям это тяжело досталось. У нас с русскими то же самое – как они нас угнетают!»

Я помню дебаты по поводу того, а стоит ли вообще приводить сюда министров других держав? Для меня ответ на это однозначен: у нас нет памятника Неизвестному солдату. Наша святыня – это «Яд ва-Шем». Если ты приехал в Израиль, приди, возложи венок. Я далек от того, чтобы перевоспитывать министра или главу чужого государства, но, может быть, после «Яд ва-Шем» у него в душе что-то повернется? Я видел глаза Горбачева, когда он вышел из музея. Он был потрясен и не скрывал этого.

Мужество обреченных

Вернувшись из «Яд ва-Шем» и пытаясь поделиться с близкими людьми впечатлениями от увиденного, я с удивлением обнаружила, что ни один из них (даже те, которые живут в Израиле более двадцати лет) здесь не был. На вопрос «почему» отвечали по-разному. Одни говорили: «Да как-то не довелось», другие не посещали мемориал сознательно: «Это слишком тяжело». Кстати, среди уроженцев страны и ее старожилов есть немало таких, кто не идет в «Яд ва-Шем» потому, что, по их мнению, евреям надо было воевать, а не идти покорно на бойню, подобно овцам. Известный генерал, принимавший участие во всех израильских войнах, объяснял свое нежелание посетить мемориал так: «При всем моем сотрадании не могу отделаться от мысли, что это ДРУГИЕ евреи, ДРУГАЯ война. Мне трудно понять их».

Далеко не каждый из тех, у кого и по сей день синеет на руке лагерный номер, может сегодня переступить порог «Яд ва-Шем». Их можно понять: для них мемориал – не выставочные стенды, а свидетельство страшных личных трагедий. Известный итальянский режиссер Росселини, которого после выхода на экраны фильма «Рим – открытый город» стали упрекать в излишнем натурализме, как-то сказал: «Если люди смогли это пережить, имейте мужество хотя бы узнать об этом».

Было время, когда пережившие Катастрофу избегали встречаться с молодежью и рассказывать о том, что происходило. Потому что всякий раз нужно было оправдываться, отвечая на неизменный вопрос: почему вы не боролись? Как объяснить, что при изощренной механике массовых убийств, отработанной немцами, сопротивление было практически невозможно?

- К сожалению, не все понимают, что такое мужество обреченных, - говорит Анатолий Кардаш. – Инженер Грабе, присутствовавший при массовой казни евреев и свидетельствовавший позднее на Нюрнбергском процессе, рассказывал, как один из мужчин держал за руку мальчика и что-то спокойно объяснял ему, указывая на небо, когда вокруг шла стрельба; как пожилая женщина с младенцем на руках что-то говорила ему, и тот ворковал от удовольствия. Какое же мужество должно было быть у этого отца и у этой бабушки – через минуту их всех не стало. Или у той матери, которую пятилетняя дочь спросила на месте казни: «Этот дядя будет нас убивать?» Где она нашла силы, чтобы успокоить ребенка? Мне кажется, именно мужество было отличительной чертой евреев, погибших в Катастрофу, - они умирали с честью.

«Внук слишком мал, чтобы ему рассказать»

Сотрудники «Яд ва-Шем» выслушивают ежедневно десятки историй, за которыми стоят личные трагедии. Люди приходят сюда не только помянуть погибших, но и поделиться тем, что они пережили сами. В книге посещений есть такая горькая фраза, оставленная немолодой женщиной. Адресована она сотрудникам мемориала: «Извините, что я отняла у вас время, но молодые у меня в семье этим не интересуются, а внук еще слишком мал, чтобы ему рассказать».

- Когда я ехал сюда, - говорит Анатолий Кардаш, - я думал: «Ну, уж здесь-то не забыли». Но неожиданно столкнулся с поразительным открытием: все, что мой сын знает о Катастрофе (а он учится в израильской школе уже пять лет), он знает от меня. Но это же не «война Алой и Белой розы», которую можно «проходить» в хронологическом порядке! Я своими глазами видел, как в классе на просьбу учительницы поднять руку тем, у кого близкие погибли в Катастрофе, руки подняли все! Надо объяснять детям – в доступной им форме, что мы евреи не только по национальному признаку, но и потому, что наши близкие шли в одну газовую камеру.

- Нет, я не хочу, чтобы с ЭТИМ жили – с ЭТИМ жить невозможно. Но хотя бы ЗНАТЬ о том, что происходило с целым народом… - с болью говорит мой проводник по аду. – Я не хочу видеть на территории «Яд ва-шем» жующих людей, целующиеся парочки, или подростков, раскачивающихся на памятнике, изображаюшем узников концлагеря. Я в душе не осуждаю этих подростков, я думаю: а где же те взрослые, которые привели их сюда и не объяснили, что это за место? Такие случаи, правда, редки, но они бывают и режут глаз.

Я считаю, что каждый должен пройти через наш «Яд ва-Шем», или через подобный «Яд ва-Шем» в любом конце мира. Когда я думаю о детях, переживших Катастрофу, и сознаю, что они вышли оттуда не психопатами, а нормальными людьми, я понимаю, что не надо объяснять, что такое Катастрофа, нашим детям. Конечно, День Катастрофы, отмечаемый в Израиле ежегодно, - нечто особенное. Но при всем том – это ведь всего ОДИН день в году. Трагедия Катастрофы всегда будет висеть над нами – и никуда от этого не деться.

Я спросила Анатолия Кардаша:

- Вы работаете здесь столько лет. Можно ли привыкнуть к такому месту? Не ощущать того ужаса, который за ним стоит?

- А вы заметили, что «Яд ва-Шем» - не «черный». Не давит. Это великая идея: была ли она сознательно заложена его создателями, или осуществилась сама собой – трудно сказать. Что же касается вашего вопроса, иногда встречаются вещи, которые ТАК ударяют, хотя, казалось бы, это еще одна подробность уже известной темы. Вот, например, недавно я разбирал материал и наткнулся на фото двух стариков. Мужчина сидел на стуле, женщина стояла сзади, положив ему на плечо руку. Рука натруженная, узловатая. На супругах нарядная одежда – видно было, что надели ее для снимка. Такая идеальная пара, родители семейства. В сопроводительном письме написано, что их убили. И вдруг меня как ударило: за что? Я смотрю на эти руки, ведь немолодые люди, свое пожили, им и так уже пора было умирать – кому они мешали? Такие моменты переживаешь до спазма в горле.

Мы отдаляемся. И приходят в «Яд ва-Шем» в основном люди старшего поколения – пережившие Катастрофу или потерявшие в ней своих близких. Для остальных она – история. Но это не так: рана и по сей день кровоточит. Это не факты истории, имевшей место когда-то и не с нами. Это было с нами, это остается с нами. И возникает каждую секунду. Весь мировой опыт показывает, что человечество ничему не учится. Конечно, Катастрофа – страшнее и универсальнее всего, что мы знаем, но Камбоджа с ее полпотовцами разве не оттуда берет начало? А сталинский Гулаг разве не родной брат Освенцима?



Изъятый эпизод



...Это очевидно: из передачи вырезан кусок. Даже умелый монтаж не скрывает пробела. Подобного рода передачи ежегодно показывают в День Катастрофы: уцелевшие вспоминают о том, что пережили в концлагерях и гетто. Что же вырезано из выступления израильского скульптора и литератора Эстер Айзен? По дороге в Герцлию-Питуах, где Эстер живет последние тридцать лет, я еще не представляю, насколько мне повезет: вернувшись домой, вдруг обнаруживаю, что эпизод, изъятый телевизионщиками в канун 60-летия победы над нацизмом, достаточно подробно описан Эстер в ее книге под названием «Мама пришила звезды», которую она подарила мне, прощаясь.

Речь идет о «плате», которую требовали от узниц концлагерей освободители, советские солдаты. Эстер описывает, как они вломились в комнату ночью - пьяные, с трофейными немецкими духами в руках: «О! Наши больные подружки нас заждались. Давайте погуляем, девочки, мы вас освободили, а теперь пора развлечься. Иди, иди сюда...Ну, красавица, что с тобой? Погаси свет, можно и без света».

Непрошеные гости принялись срывать одеяла и хватать девушек. Эстер закричала на ломаном русском и по-польски, что ей срочно нужно в туалет, и бросилась в распахнутую дверь - в коридор. Туда же устремились и другие девушки, уворачиваясь от объятий пьяных солдат. На кровати осталась одна 14-летняя Гретхен, немка, которую узницы концлагеря приютили у себя. Девочка оцепенела от ужаса и не могла двинуться с места. Она боялась заговорить по-немецки, предчувствуя, чем ей это грозит. Разъяренные тем, что девушкам удалось ускользнуть, солдаты удалились только после того, как, щедро полив комнату немецкими духами, подожгли ее вместе с Гретхен и нехитрым скарбом узниц. К счастью, девочка выжила, хотя и получила тяжелые ожоги. Наутро о происшествии говорили в советской комендатуре: «От этих узниц одни проблемы, надо отправлять их по домам». Через несколько дней Эстер и другие девушки были посажены на поезд и отосланы в Польшу.

- В действительности я понимаю этих солдат, - говорит Эстер ныне, шесть десятилетий спустя. - Они выдержали чудовищную войну, вышли в ней победителями, и теперь им требовалось много, очень много выпивки, чтобы заглушить в себе память о пережитом. Среди этих парней были те, кто потерял своих родных и друзей. Эти солдаты - хорошие парни, но они год за годом видели смерть, бесконечную смерть. Что они делали с немками!.. Ладно, не будем об этом. Нам повезло - нас не тронули. В ту ночь нам удалось убежать, а в последующие дни, до отправки домой, в нашу защиту неожиданно выступил один из «русских» - военный врач, капитан, тоже, как и мы, еврей. Он рассказал солдатам, кто мы такие, и попросил отстать от нас. А вот двум моим подругам, которые, как и я, прошли лагеря, не повезло - они после освобождения были изнасилованы советскими солдатами.

- Вы поддерживаете с ними связь?

- С одной мы дружим до сих пор. Вторую, с которой мы были в одном лагере, я долгое время не решалась увидеть. У меня просто не было сил встретиться с ней после того, что ей довелось испытать. Я не знала, что сказать ей. Мне было больно даже думать об этом. А каково ей было с этим жить?

Эстер вспоминает об эйфории солдат-победителей. Как-то она увидела, что один из них собирается вспороть ножом трофейное пуховое одеяло и пустить по улице пух, чтобы все подумали, будто посреди лета неожиданно выпал снег. Одеяло было очень похоже на домашнее, довоенное, из ее детства: оно напомнило Эстер о прежней, безмятежной жизни, и она попросила солдата отдать его ей. Парень тут же схватил девушку за запястье, требуя, чтобы она переспала с ним, и тогда он отдаст ей не только одеяло, но и маленький трофей. Закатав рукав гимнастерки, он показал не менее семи пар немецких часов. «Не надо, пожалуйста, отпусти меня, я еще девочка», - взмолилась Эстер на ломаном русском. Солдат осмотрел ее с головы до ног, помолчал, а потом неожиданно сказал: «Да я и без спроса могу сделать с тобой все, что хочу. Это мы освободили вас из лагерей. Но ты ужасно похожа на мою младшую сестренку... Ладно, бери одеяло за так», - он повернулся и пошел.

...В комнату входит муж Эстер - Ромек Айзен. Это ему она посвятила свою книгу воспоминаний. Эстер и Ромек знакомы семьдесят лет. Они из одного города, выросли в Лодзи, с 1939-го - в гетто, в 1944-м попали в концлагерь. Встретились после войны, уже здесь, в Израиле, в 1950-м поженились и с тех пор не разлучаются вот уже пятьдесят пять лет.

- У нас одна судьба на двоих, одно прошлое, - говорит Эстер, потому-то мы с Ромеком так хорошо понимаем друг друга. В отличие от многих других, мы не защищаемся от своих воспоминаний, не боимся рассказывать о том, что пережили.

- Вы дружили в детстве?

- Все началось с того дня, когда мне купили велосипед, - вспоминает Эстер. - Это была тогда большая редкость. Ни
у кого из детей велосипеда не было. Мы жили на даче. Едва я появилась с велосипедом на улице, как меня окружили мальчишки. Им страшно хотелось сделать хотя бы один круг, и они всячески пытались вызвать мое расположение.
Особенно старался самый красивый мальчик из этой компании - Ромек. Чего он только не вытворял! Делал стойку на голове, ходил на руках. Мы были еще совсем детьми. Потом я не раз видела Ромека в городе, он учился в гимназии для мальчиков, я - в девичьей.

Когда началась война, немцы заняли Лодзь очень быстро. Это Варшава еще сопротивлялась, а на периферии все закончилось моментально. Вскоре мы, как и другие евреи, жившие в городе, получили приказ идти в гетто. И мы оказались там вместе: Ромек - со своей семьей, я – со своей. Он потерял в гетто своего младшего брата, а я - маму, старшего брата и двоюродную сестру. Мой старший брат умер от голода, остальных забрали, отправив на уничтожение. Однажды мы с Ромеком встретились на мосту в гетто. Я завидела его издали, понадеявшись, что он меня не узнает. Было ужасно стыдно предстать перед мальчиком, который мне нравился, в таком виде - плохо одетой, тощей как палка, да еще с
мешком скудной провизии на плечах - мне удалось раздобыть ее чудом. Но Ромек - до чего же он был красив даже в тех жутких условиях! - ничего этого не заметил. Он очень обрадовался нашей встрече и немедленно предложил мне помочь донести поклажу. У него и самого был такой же мешок на плечах. Мы
же были детьми гетто...

- Никогда не забуду, как маму в первый раз вызвали на проверку, - продолжает Эстер. - Она только что вернулась из больницы, была очень слабой, едва передвигалась и совсем не выходила из дома. К тому же ее мучило расстройство вестибулярного аппарата, постоянно кружилась голова. Я вызвалась идти с ней - вела по улице, поддерживая за локоть. Как выяснилось, проверку эту устроили эсэсовцы - я увидела их впервые, прежде они на территории гетто не появлялись. Это были молодые, здоровые мужчины с лоснящимися от сытости лицами. Они велели маме снять с себя всю одежду и сделать три круга по комнате. Мне, десятилетней девочке, было невыносимо смотреть на то, как унижали мою мать. Я не знаю, откуда у нее в тот момент взялись силы, но она прошла три круга, не опираясь руками о стену так, как она передвигалась дома. Один из эсэсовцев подошел к маме и поставил ей на грудь лиловый штамп, словно перед ним был не живой человек, а туша говядины; это означало - селекция пройдена успешно. Мама стала одеваться, а я, украдкой оглядев помещение, увидела, что в соседней комнате стоят раздетые женщины - очевидно, они селекцию не прошли и ожидали отправки. Куда увозили людей из гетто, мы не знали, но никто назад уже не вернулся.

Через считанные недели мама тоже ушла вслед за ними: в гетто тогда проводили большую акцию, отбирая всех больных, стариков и детей. Маме велели спуститься вниз, я бросилась за ней, но отец схватил меня и крепко держал, пока их всех не увели. Я была такая худая, и он боялся, что меня тоже заберут. А потом прямо из больницы увезли мою двоюродную сестру, которая даже с обритой после тифа головой была очень хороша собой. Ее, как и меня, звали Эстер. Она была старше на полтора года, и мы с ней постоянно спорили в детстве, кто из нас красивее и умнее, - у Эстер от волнения перехватывает горло, она тянется за стаканом с водой.

- В гетто взрослые обманывали детей, уверяя, что тех, кого забирают, просто переводят в другое место, где лучше условия. Но все понимали, что это не так, и только делали вид, будто верят. Мы с отцом тоже все время говорили о том, как мы будем жить, когда мама вернется, зная, что она не вернется никогда. Однажды отцу сказали, что нас с ним занесли в списки тех, кого должны отправить с очередной партией. Отец сказал мне, что надо пойти к некоему человеку из юденрата (я до войны училась с его дочерью в одном классе) и просить, чтобы нас вычеркнули. Я пошла. Его жена была замечательно добрая женщина, она жалела меня. И нас действительно вычеркнули. Сейчас мне невыносимо думать о том, что вместо нас с отцом могли отправить кого-то другого. Хотя, рано или поздно, всех нас ждал один и тот же конец.

В гетто становилось все хуже и хуже. В больницу, после того как во время большой акции оттуда забрали очень многих, включая мою кузину, люди старались уже не ложиться, предпочитая перемогаться дома. Но все равно настал день, когда нас всех отправили туда, откуда еще никто не возвращался.

Эстер на какое-то время замолкает, собираясь с духом, чтобы приступить к самой страшной части своего рассказа.

- Сегодня многие израильтяне посещают Освенцим, и когда я слушаю их рассказы о том, каким они увидели лагерь, то понимаю, что все это совсем, совершенно не то. У меня в памяти отчетливо запечатлелось, как поезд остановился, а когда двери вагонов открыли, я увидела очень странное место. Там на исходе лета не было ни травинки, ни кустика, лишь серая земля. Потом возникли бараки, изможденные люди в полосатой одежде, с обритыми головами - зрелище было жутким. Нам велели выйти из вагонов, оставив в них свои вещи, но я успела натянуть одно платье поверх другого, чтобы было хоть что-то на смену. Какая-то женщина, тоже в полосатой одежде, крикнула, чтобы ей бросили хлеба, и кто-то из вновь прибывших бросил ей кусочек, упавший между рядами проволоки. Женщина попыталась его достать, но вдруг задергалась, как резиновая кукла, тело ее задымилось. Охранники стащили труп с проводов -с помощью одеяла. «Матка Боска, - в ужасе подумала я, - куда мы попали!» Раньше мне гетто казалось адом, но здесь было страшнее. Перед тем, как нас с отцом разлучили, он успел шепнуть мне: «Туша (уменьшительное от Эстер - Эстуша. - Ш.Ш.), ущипни себя за щеки, чтобы не быть такой бледной, сейчас будет селекция». Я так и поступила и еще приподнялась на цыпочках. Пройдя селекцию, оказалась с другими женщинами в душевой, где всем брили голову и в паху, но мне внизу брить еще было нечего, из-за постоянного голода я сильно отставала в развитии.

- Нам повезло, - говорит Эстер, - из крана пошел не газ, а обычная вода. В те дни в Освенцим привозили большие партии евреев из ликвидированных гетто, лагерь не переваривал такого количества людей, мы не успели даже получить синий номер, как другие узники, - через несколько дней нас отправили дальше. Я прошла через несколько лагерей, в том числе через Берген-Бельзен. Но война шла к концу, мы уже слышали звуки приближающегося боя. В один из дней нас посадили в вагоны и куда-то повезли. Несколько суток в душном товарняке без
еды и воды многим стоили жизни. А тех, кто выжил, спас воздушный налет. Поезд разбомбило, мы бежали из искореженного состава. Сначала прятались в лесу и где придется, потом попали к русским. О том, что с нами происходило там, вы уже
знаете...

Затем была Польша, где нас, евреев, уцелевших в гетто и лагерях, поляки встречали без особого сочувствия, скорее наоборот. Я решила уехать в Палестину. Путь был долгим - через Чехию, Австрию, Германию. Там я познакомилась с парнем: он был, как и я, из Польши, но его судьба сложилась более счастливо - воевал, дошел до Берлина, награжден семью медалями. И вот ирония судьбы: поженились мы в освобожденном Берген-Бельзене, где я еще недавно была узницей концлагеря, а оттуда уже подались в Израиль. Начиналась Война за Независимость. Мой первый муж был настоящим сионистом, он добровольцем отправился туда, где было труднее всего. В конце 1948-го на пороге моего дома появились два офицера: они пришли, чтобы сообщить о гибели мужа. Я очень тяжело переживала его смерть...

Некоторое время спустя в мою дверь вновь постучали два офицера. «Ну что еще им нужно от меня, я ведь уже обо всем знаю», - подумала я. Но это были другие офицеры, в форме ВВС. Один из них, увидев меня, вдруг почему-то смутился, заволновался: «Ты узнаешь меня, Эстер?» Это был Ромек. Оказывается, услышав о том, что я тоже в Израиле, он стал меня разыскивать и вот наконец нашел. Мы проговорили целый день, потом встретились снова и поняли, что больше не хотим расставаться.


По лезвию памяти


Получив очередное приглашение из Ивано-Франковска, Ури ответил то же, что и всегда: «Я не поеду в город, где убили моих родных». А потом была бессонная ночь, и наутро Ури решил: «Пожалуй, надо ехать. Ведь мне уже за 70, и кто знает, может, это последняя возможность найти их могилы…»

«Я приеду, - сообщил он устроителям кузнечного фестиваля в Ивано-Франковске, - но при одном условии, если вы найдете в вашем городе следы моей семьи. Может быть, есть могилы, если…их хоронили…»

Через некоторое время Ури сообщили, что он может ехать: условие выполнено.

…Родители никогда не говорили ему об этом, но иногда он слышал по ночам как оплакивала своих близких мама…В доме хранились альбомы со снимками ее родителей, братьев и сестер, которые были уничтожены в Станиславе (ныне Ивано-Франковск).

***

В зале было не протолкнуться: местные, украинские кузнецы, мастера из других стран - все пришли посмотреть на израильтянина, совершившего настоящую революцию в кузнечном деле и имеющего тысячи учеников по всему миру.

- Я Ури Хофи, родился в Израиле, но вся моя семья - из Ивано-Франковска и была уничтожена здесь украинцами по приказу немцев. Так что я приехал сюда не ради фестиваля, а потому, что нашлись следы моей семьи…

Ури не думал о том, что эти слова могут кого-то задеть. Он ведь никого не обвинял, сказал правду. Всем известно, что немцы устраивали еврейские гетто и концлагеря там, где могли рассчитывать на поддержку местного населения. В общем,  сказал  и как отрезал - все. Воцарилась гробовая тишина. Ури бросил взгляд в зал и увидел, что многие плачут. Безо всякой паузы он перешел к делам профессиональным. После того, как Ури закончил свое выступление, его окружили, стали обнимать... Один из местных кузнецов снял с пальца кольцо и протянул его Ури: «Это тебе. От всего сердца».

..На следующий день его попросили провести в парке демонстрацию приемов ковки. Он пришел пораньше. А в парке – тьма народу, музыка, шум, гам...Ури подумал: "Как же я буду выступать в таком балагане?" Но ровно в назначенный час все вдруг стихло, и он начал демонстрацию в полной тишине.

***

В первый же день Ури отправился на улицу, где жила его семья. Все дома сохранились, только в них жили другие люди. Неподалеку возвышалось здание бывшей еврейской больницы, в котором теперь располагалась детская музыкальная школа: там и сям из-под облезшей штукатурки пробивались контуры шестиконечных звезд…

Ему показали место, где было гетто, рассказали, как сюда согнали 50 тысяч евреев – женщин, детей, стариков…перекрыли воду… Все родственники Ури погибли во время первой акции по уничтожению. 12 тысяч узников гетто прогнали через весь город – к еврейскому кладбищу и расстреляли на могилах их предков… потом закапывали в течение нескольких дней.

Ури стоял посреди пустого кладбища и плакал. Все надгробные плиты отсюда давно вывезли: предприимчивые хозяева использовали их при постройке домов. Придя в себя, он заметил невдалеке пожилую женщину, которая положила на землю цветы.

- Ты еврейка? – спросил ее Ури.

- Нет, я украинка, - ответила она. – Но это место для меня более святое, чем наша церковь. Здесь убили очень много невинных людей…

В последний день кузнеца остановил на улице старик, назвавшийся Казимиром. Он родился здесь за несколько лет до войны и хорошо помнил дни, когда его друзей, с которыми он играл на улице, забрали в гетто, а потом расстреляли вместе со взрослыми. Рассказывая Ури об этом, Казимир плакал. Они обнялись и так и стояли, не замечая обступивших их людей из-за застилающих глаза слез. Потом Казимир протянул Ури снимок:

- Я хочу подарить тебе эту фотографию с еврейского кладбища, которую я снял там после войны, когда памятники были еще на месте.

Ури посмотрел на снимок и увидел, как из разбитой могильной плиты прорастает красный мак на высоком стебле. На другой стороне фотографии Казимир написал по-украински: «Сквозь горе проросла надежда».

…В последний день фестиваля Ури получил от организаторов приглашение приехать и на следующий год. Он сказал им так: «Если вам вам удастся найти новые свидетельства о моих близких, которые собирались уехать в Палестину, но не успели, то я приеду сюда вместе со своими внуками».

***

На одной из стен кузни Ури Хофера, расположенной в киббуце Эйн-Шемер, висит в рамочке Крест – высший знак отличия, полученный кузнецом из рук президента Германии. С этой наградой связана интересная история. В свое время Ури предложил немцам открыть школу кузнечного дела в тюрьме, где сидят подростки-убийцы, и в том числе - юные неонацисты. Ему дали группу из десяти парней, четверо из них оказались неонацистами, а шестеро – обычными убийцами. В связи с этим в немецкой прессе было много шума: израильский кузнец открыл школу для убийц-неонацистов. Но, как бы то ни было, после ее окончания эти подростки уже не были неонацистами – ради этого Ури и поехал в Германию…

На первом занятии он им заявил: «Я - Ури Хофи из Израиля, и буду учить вас кузнечному делу». Те удивились: «Так ты что, еврей?» - «Да». Они не поверили: «Не может быть! Евреи выглядят по-другому». Очевидно, парни представляли себе евреев по описаниям Геббельса - с огромным носом и такими же ушами, смеялся позже Ури, рассказывая близким историю своего знакомства с юными немцами.

Он начал обучать их кузнечному делу и между делом рассказывал им об Израиле, евреях, истории своей страны… В конце курса, когда Ури услышал от бывших неонацистов: «Мы были дураками, делали глупости…», он подумал, что потратил время не зря.

Позже с Ури произошла еще одна интересная встреча, уже не в тюрьме, а на обычных курсах в Берлине, которые он проводил для молодых немцев. Один из учеников приехал из Бремена. Внешне – чистый ариец. Во время занятий, которое проходили в непрестанном общении, когда каждый рассказывал свою историю, этот парень все отмалчивался. И вот уже последнее занятие, а Ури замечает, что его «бременец» отвернулся в сторону, украдкой вытирает слезы. «Что с тобой?» - спрашивает Ури, и тот начинает рассказывать свою историю: «Я живу в Бремене вместе с родителями и дедушкой. Когда я сказал им, что хочу поехать на курсы кузнецов в Берлин, они спросили: «Почему ты не хочешь учиться в Бремене? Здесь тоже есть хороший мастер. Я ответил: «Хороший, но не лучший. Я хочу учиться у лучшего, о котором много слышал, а сейчас узнал, что он специально приезжает из Израиля, чтобы провести курс в Берлине». И тут они мне заявляют: «Ты собираешься учиться у еврея? В нашей семье этого не будет!» И до меня вдруг дошло, что они остались прежними, продолжают жить тем временем… Я сказал: «ВАШЕЙ Германии уже нет, она никогда не вернется. Забудьте об этом!» В результате мы сильно поссорились, и я все равно уехал в Берлин. А теперь, после того, что я здесь узнал и всего, о чем мы тут говорили, я просто не знаю, как мне возвращаться домой…»

Ури считает, что человеческая история полна примеров геноцида, и нельзя судить народ за его прошлое. Немцы, живущие сейчас в Германии, не виноваты в том, что творили их деды и отцы.

***

При том, что Ури освоил профессию кузнеца довольно поздно, в 53 года, у него в одном только Израиле 2 500 учеников, 500 – в США, 500 в Германии, полсотни в Японии. Инструменты и техника, которые он изобрел, постепенно завоевывают мир, вытесняя традиционные.

В свое время Ури задумался над тем, что в течение дня кузнец поднимает и опускает молоток 25 тысяч раз, значит, инструмент должен быть максимально удобным, чтобы рука не болела. В итоге он додумался до того, что изобрел инструменты, дружественные человеку и удобные для работы. Поначалу Ури встретили в штыки: «Кто ты такой? Мы о тебе ничего не слышали!» Но через полтора года все вопросы отпали. Ури Хофер, простой киббуцник, написал шесть книг по кузнечному делу, понятные и японцу, и русскому, потому что там сплошные рисунки и чертежи. К Ури ежегодно едут ученики из разных стран - Канады, Австралии,  Мексики…

…Ури проводил демонстрации своей техники по всему миру (в одной только Америке – в 12 штатах), участвовал в международных соревнованиях, получал призы. Когда его спрашивают: «Как тебе удалось всего за полтора года получить известность и совершить такой переворот в кузнечном деле?», он отвечает: «Наверное, просто правильно выбрал, когда оказался на развилке». Одному журналисту в Германии, который пристал к нему с вопросом: «За что ты любишь свою профессию», Ури со свойственной ему резковатостью ответил: «А ты можешь мне ответить, за что любишь свою жену, когда вокруг полно других женщин?».

Раньше, когда его спрашивали: «Какая у тебя профессия?», Ури отвечал: «Менять профессии». Кем он только не был – механиком машин, садовником, хлопкоробом, путешественником, фабрикантом. Учился работать с глиной, стеклом, камнем, деревом… И только когда попробовал ковать железо, вдруг понял: вот оно, то самое, его… - и чуть с ума не сошел от радости. По большому счету его не интересует ни выставки, ни поездки, ни деньги… Ури люблю железяки, они для него – образ жизни - то, что увлекает больше всего.

Ури любит творческих людей, которые сумели «выбраться из коробки»,  нестандартно мыслят, интересно работают…Его привлекает творческий процесс в любых проявлениях, даже в изобретении новой метелки. А вот чего он не выносит, так это глупости и старается избегать общения с дураками. Еще Ури преклоняется перед женщинами, ведь они знают много такого, чего не знают мужчины, например -  как рожать детей.

Еще много лет назад Ури решил для себя, что не станет тратить энергию по пустякам и прибережет их для более важных дел. С теми, кто сознательно вредит другим, у него разговор короткий: «Иди отсюда, я не хочу тебя здесь больше видеть!» Но если Ури обидел кого-то напрасно, он тут же просит прощения, не ждет ни минуты. Он способен не только СЛУШАТЬ других, но и СЛЫШАТЬ, что не одно и то же. Многие считают его сильным, говорят: «Хофи знает, что делает и никогда ни в чем не сомневается». На самом деле это все внешнее, внутри он другой, вечно сомневается, обдумывает, ничего не решает мгновенно... Ури считает, что сомневающиеся люди не причинили миру столько зла, в отличие от тех, кто никогда не испытывал сомнений.

Ури правнук известного рава Шнеура Зальмана, его даже назвали в его честь, это потом уже от имени остались три буквы и он стал Ури. Отец рассказывал Ури, как в детстве родители пугали его, уверяя, что если он снимет кипу, то бог бросит в него камнем. Мальчик решил это проверить: залез со своим другом Бецалелем на крышу, где оба сняли кипы, убедившись, что кары не последовало. Так отец Ури еще в десять лет решил, что бога нет. Что же касается самого Ури, то он не верит ни в бога, ни в чудеса, при том, что выжил в аварии, когда машина упала с 60-метровой высоты, и два раза чуть не утонул. Ури верит только в то, что все люди чего-то стоят. «Даже дурак достоит супа, а некрасивая – любви», - его любимая поговорка. И надо жить на земле, а не витать в облаках. Ури рад, что достиг того уровня свободы, когда может делать только то, чего хочет сам.  Это стоит всего остального.

Ури родился в Израиле, любит эту землю и считает, что история еще не закончилась: если начнется третья мировая война, понятно, кого начнут убивать первыми: евреев, - причем, всюду, где они находятся. Но по крайней мере, здесь, в Израиле, у них есть возможность взять в руки оружие и ответить.

Когда ему было 17 лет, Ури был уверен, что сможет изменить мир, который станет справедливее, люди полюбят друг друга и войны закончатся. В 25 лет он понял, что этого не случилось и подумал: "Ну ладно, не сумел спасти мир, так спасу эту страну". В 40 лет Ури осознал, что страны не спасет и сказал себе: "Попробую спасти хотя бы киббуц". И тут он не преуспел: в киббуце начались большие перемены…Тогда Ури решил, что будет спасать свою душу. Просто выпьет чаю и будет продолжать работу у себя в кузнице, где ему хорошо. А от того, что ему хорошо, он в какой-то степени спасает и мир, потому что двери его кузни для всех открыты, и если кто-то захочет, он может сюда прийти… А историю изменить невозможно, даже если ты выйдешь на сотню демонстраций... В истории нет ни справедливости, ни баланса, и когда колесо истории крутится, главное – отскочить в сторону и под него не попасть. Тогда – выживешь. Когда в Израиле очередные выборы, Ури голосует за тех, кто ведет себя по-человечески по отношению к другим, а не за их идеи.



Комплекс доктора Рудштейна



...Экскурсия по Бертхесгадену его разочаровала: Бергхоф - дом Гитлера, точнее то, что от него осталось, приезжим почему-то не показывали. Он начал расспрашивать местных жителей и в конце концов разыскал это место, подходы к которому были завалены сушняком и ветками, подобрал на нем обломки каменной кладки. Вернувшись в Израиль, доктор Рудштейн, изредка вынимая из пластиковой коробочки невыразительные серые камешки, думал: "Я жив, и живы мои дети и внуки, а эта гадина сдохла пятьдесят лет назад, и дом ее давно разрушен. И вот оно - тому доказательство".

Редкие фотографии

На цветной обложке латышского журнала "Атпута" ("Отдых") за 1934 год - снимок светловолосого мужчины. Широкие плечи, короткая стрижка, уверенный взгляд. В старых газетных подшивках такие лица - стахановцев, ворошиловских стрелков, "молодых строителей коммунизма" - встречаются на каждой странице.

Это - Цукурс. Один из самых жестоких палачей латышских евреев собственной персоной. Только в середине тридцатых, когда его фото попало на обложку журнала, он еще не был палачом. Цукурс был тогда гордостью Латвии, знаменитым летчиком, совершавшим, подобно Валерию Чкалову, дальние перелеты... Правда, на маленьком самолете. Его репортажи из Африки печатались в каждом номере журнала "Атпута". Он даже написал книгу о своих путешествиях, на которую израильский доктор Яаков Рудштейн наткнулся в 1990-х годах в букинистическом магазине в Риге.

…Конец палача известен. Спустя много лет после окончания войны группа израильтян - бывших сотрудников Мосада - разыскала Цукурса в Бразилии, вывезла его в Уругвай, где предала его казни. Что же касается начала его нацистской карьеры, то впервые доктор Рудштейн услышал об этом человеке от жителей Букайшей, куда был направлен по распределению после окончания Рижского мединститута. Они говорили так: когда Цукурс вернулся из Африки, он был провозглашен национальным героем и тогдашний президент Латвии Карлис Ульманис подарил ему поместье с бассейном в Букайшах, на юге Латвии.

Перед войной Латвия была оккупирована советскими войсками, и Цукурс оказался в первых рядах - с коммунистами: расхаживал с револьвером в кожаном пальто. Жители Букайшей были очень злы на бывшего летчика и даже хотели убить его за то, что променял роль героя Латвии на "красного комиссара". Потом Цукурс куда-то исчез, а в начале войны появился в Букайшах уже в немецкой форме. Это был уже другой Цукурс. Он разъезжал со своей командой по окрестностям, убивая евреев и отвозя награбленное имущество в свое поместье. Уцелевшие рассказывали о нем страшные вещи. Например, стоя в воротах гетто, он высматривал жертву, которую убивал с особой жестокостью. Или брал еврейского ребенка за ноги и, размахнувшись, ударял его головой о дерево. Физически Цукурс был очень силен и мог убить человека одним ударом. Рассказывали, что он влюбился в еврейскую девушку и, не добившись взаимности, отвел ее на кладбище и убил. Впрочем, последнее больше похоже на легенду: уж слишком Цукурс ненавидел евреев.

Старые подшивки

Доктор Рудштейн привез из Латвии пачку пожелтевших газет военного времени, которые разыскивал много лет. Когда кто-то из друзей собирался в Ригу, он просил их заглянуть к букинистам за подшивками "Тевия" ("Отечество"), но всякий раз те возвращались с пустыми руками.  Спустя 20 лет после выезда в Израиль, он выбрался в Ригу и разыскал то, что искал. Фашистская газета "Тевия" выходила в Риге с 1941 по 1944 год: кто-то извлек ее со своего чердака и отнес букинисту. Там же доктор обнаружил и номер журнала «Атпута» за 1934 год с портретом Цукурса, о чем узнал из подписи под снимком. Яаков уже был наслышан об этом палаче, воображение рисовало ему образ квазимодо с низким сводом черепа, он и не представлял себе, что у чудовища и убийцы может быть такое вполне обыкновенное лицо.

Израильтянин боялся насторожить продавца, выказывая свой интерес, и спросил букиниста по-латышки с безразличным видом: «Это тоже продается?».  - «Продается», - ответил тот и назвал смешную цену: 15 сантимов (порядка семи шекелей) за экземпляр. Всю подшивку доктор купил за 130 латов (примерно 900 шекелей) и был счастлив. Тем более, что обнаружил в ней редкий экземпляр за 23 августа 1941 года, где впервые подробно говорилось о рижском гетто.

…Вернувшись в Израиль, Яаков со смешанным чувством перелистывал пожелтевшие страницы. Первому номеру газеты "Тевия" предшествовала прокламация под названием «Свободная земля". Под поясным портретом Гитлера поместили воззвание и латышам: "Латыши и латышки! Отныне Латвия свободна от коммунистов и жидов..."

В первых номерах "Тевия" – обширные фоторепортажи под шапкой «От тьмы – к свету»: ликующие латыши встречают своих освободителей; немецкий солдат, подброшенный восторженной толпой в воздух; подбитый советский танк в центре Риги; поверженная статуя Сталина, окруженная толпой, и чей-то штык, пронзающий глаз каменного исполина; зверства коммунистов в центральной рижской тюрьме - трупы казненных латышей, лежащие вповалку; колонны советских военнопленных...

В одном из номеров - снимок латыша Арайса, которому штурмбанфюрер СС Ланге пришпиливает Железный крест. Арайс прославился своими карательными акциями. Со своей зондеркомандой он разъезжал по всей Прибалтике и Белоруссии, разыскивая и уничтожая евреев.

...Во многих номерах "Тевия" приводятся куски из "Майн кампф". Из номера в номер публикуются и "Протоколы Сионских мудрецов". О чем писала газета, можно понять уже из заголовков: "Жиды расчищают развалины в Риге", "Жидовское засилье на Рижском мясокомбинате", "Жидовские магазины запечатаны"... Карикатуры, изображающие носатых уродцев, сопровождались подписями: "Американский жид Рузвельт", "Жид, убегающий босиком в Сибирь". В одной из газет помещен снимок человека в гимнастерке, сопровожденный подписью: "Абрам Шустин своей преступной рукой подписывал приказы о расстреле латышей: особое удовольствие он испытывал, подписывая приговор красными чернилами".

Одна из фотографий вызвала у доктора Рудштейна дрожь. На ней были изображены те, кто не успел бежать из Латвии и был выловлен карателями. Снимок сопровождался издевательской подписью: «Они не попали в "рай", этих коммунистов и жидов вернули в Ригу из приграничных лесов, где они прятались". Этих людей уже давно нет в живых. Фотография очень четкая - заметно даже выражение лиц. Яаков смотрел на десятилетнего мальчика, идущего в этой колонне, и понимал, что мог оказаться на его месте.  Ему с родителями удалось бежать из Риги за четыре дня до ее захвата немцами. Просто повезло: тетя работала машинисткой в латвийском Совнаркоме, благодаря чему им удалось попасть в совнаркомовский автобус, который войска НКВД беспрепятственно пропустили в глубь советской территории. Якову было одиннадцать лет, но он запомнил, как тысячи беженцев, уходивших от немцев - кто на попутке, кто на велосипедах, кто пешком (многие не добрались - были застрелены по дороге националистами-латышами, скрывавшимися в лесах), стояли в оцеплении бойцов НКВД: их не пропускали. Потом энкаведисты,ушли, а немцы согнали измученных людей в колонны и под конвоем отправили назад в Ригу

...Дальнейшую судьбу этих людей нетрудно проследить по подшивке "Тевия": вокруг еврейского населения Латвии постепенно сжимается кольцо, хронология уничтожения отражается в приказах оккупантов. Сначала в «Тевия» появляется маленькая заметка - указ на латышском и немецком языках: "Всем жидам после выхода этого приказа необходимо носить на правой стороне груди специальную отметку - звезду Давида желтого цвета. Также жидам запрещается ходить по тротуарам. Того, кто не исполнит приказ, ждет наказание".

Смертный приговор не имеет ни вкуса, ни запаха. Он набран равнодушными буковками типографского шрифта. Многие читатели "Тевия" его просто не заметили, а те, кто заметил, скорее всего порадовались - читатель у фашистских газет был известный! Местные националисты до воцарения новой власти и сами успели расправиться с ненавистными им евреями - в этом мы убеждаемся, наткнувшись на приказ немецких властей от 21 октября 41-го года о еврейском имуществе, попавшем в руки местных жителей неевреев. Кроме пункта о том, что "каждый жид обязан сообщить властям о своем имуществе, в том числе о имеющихся деньгах - в марках и рублях", в приказе есть и такие строчки: "тот, кто не является жидом, но в чьем распоряжении имеется жидовское имущество, попавшее к нему после 20 июня 1941 года - путем покупки, обмена, подарка или ДРУГИМ ПУТЕМ, также обязан отчитаться перед властями и выкупить это имущество у немецких властей. В том числе неевреи обязаны сообщать и о случаях сомнительных, когда точно неизвестно - еврею принадлежало данное имущество или нееврею". В приказе содержится категорический запрет использовать еврейское имущество без согласия немецких властей.

Приказ от 18 августа 1941 года обязывает трудоспособных евреев Риги участвовать в общественных работах (разбирать развалины домов). Причем, место работы определяет специальный "Жидовский отдел" при управлении труда. В этом же приказе содержится еще несколько указаний: с этого момента евреи имеют право отовариваться только в специально отведенных для них магазинах. Хозяева же других магазинов, продавшие продукты евреям (равно как и евреи, купившие у них что-то в нарушение приказа), будут наказаны; "жидам запрещается пользоваться общественным транспортом (поездами, трамваями, автобусами, извозчиками); входить в публичные заведения, учреждения, гостиницы, базар; посещать парки, музеи, театры, места увеселения и пляжи". В самом низу текста приказа следует напоминание об обязательном ношении "звезды Давида" и запрещении ходить по тротуарам.

Власти пристально следят за еврейскими магазинами и работой евреев по расчистке завалов. Об этом свидетельствуют заметки, сопровождающеюся фотографиями. В газете от 23 августа 1941 года: "На фотографии видно, что жиды не могут придерживаться порядка даже между собой. Пока некоторые из них стоят в очереди, другие стараются залезть в магазин без очереди».

В газете от 29 августа 1941 года: "Жиды продолжают лениться. Они никогда не были особыми любителями труда и привыкли пользоваться чужими плодами. Жиды и сейчас не хотят работать: особенно это заметно, когда они разбирают развалины домов, разрушенные жидами-чекистами. Сыновья Моисея больше волынят, чем работают. Они не проявляют никакого желания расчищать эти развалины и ликвидировать последствия разрушений. Многие примеры доказывают нам, что эта почетная работа не для них: латышские школьники справляются с ней гораздо лучше. За день школьник-латыш очищает от 600 до 1000 кирпичей, а рядом работающие жиды - не больше 500 кирпичей. Один латышский школьник работает вдвое производительнее, чем 15 жидов. При том, что во время работы жиды получают горячее питание. С такой системой надо кончать. ПОКА жиды еще живут в нашей среде, им надо учиться работать производительно - в соответствии с рабочими нормами. И их надо заставить выполнять эти нормы, с которыми каждый день отлично справляются латыши".

А вот еще один красноречивый приказ, подписанный комендантом Риги Дрекслером:

"Жидам необходимо и дальше на видном месте с правой стороны груди и в центре спины носить желтую звезду Давида размером 10х10 см. Жидам запрещено менять место жительства и квартиру без разрешения коменданта; посещать школы; быть владельцами моторных движков и радиоприемников; резать животных по жидовским обрядам. Жидовские врачи и жидовские зубные врачи могут лечить и давать советы только жидам. Жидовским аптекарям и ветеринарам запрещена практика. Жидам запрещается работать адвокатами,нотариусами и судебными советниками, а также работать в банках, ломбардах, заниматься обменом денег, быть посредниками и торговать недвижимостью. Жидам запрещается работа в округе - в качестве разносчиков газет, точильщиков ножей и т.п.  Этот приказ вступает в силу сегодня - 1 сентября 1941 года, в 12 часов дня".

К 1943 году в "Тевия" постепенно исчезает еврейская тема. Видимо, к этому времени еврейский вопрос в Риге был решен. ПРАКТИЧЕСКИ решен. В 1943-1944 годах в газете публикуются в основном портреты Гитлера и его соратников и сообщения о победах доблестной немецкой армии (особо выделяются праздничные номера, выпущенные в канун очередного дня рождения фюрера). Среди всей этой лживой победной трескотни привлекает внимание сообщение о создании латышского легиона СС, набранное крупными буквами на первой полосе номера от 27 февраля 1943 года: "Учитывая, что многие латыши доблестно сражаются в рядах великой немецкой армии, решено создать латышский легион СС..." Что и говорить - закономерный финал.

Впрочем, от финала настоящего его отделяет не меньше полутора лет. В последних номерах "Тевия" впервые мелькают несколько правдивых сюжетов - очереди на вокзале, состоящие из латышских беженцев. Близится весна 1944 года.

На многих фотографиях, опубликованных в "Тевия", часто мелькает одно и то же лицо немецкого офицера. Известная личность - обергруппенфюрер СС Екельн, чья работа состояла в убийстве евреев. Он отвечал за "чистки" и непременно присутствовал при всех казнях. Пока его самого публично не казнили. Якову довелось при этом присутствовать.

…Екельна казнили в Риге, куда семья Рудштейн вернулась сразу после освобождения города. Якову с отцом удалось попасть и на несколько судебных заседаний над бывшими палачами, что было непросто. Рудштейн-старший, работавший в номенклатурной больнице, получил специальный пропуск. До суда и казни мало кто из горожан видел еврейского палача живьем - слишком крупным чином он был у немцев. На суде Екельн предстал перед рижанами без мундира и знаков различия. Худое лицо, впалые щеки; глубоко посаженные глаза, большие кустистые брови. В нем не было никакого лоска, он скорее напоминал обезьяну. Екельн был хладнокровен и спокойно отвечал на вопросы обвинителя. Якову запомнилось, что когда палача спросили: «Почему вы устраивали массовые казни в Латвии, привозя туда евреев из других мест?», он ответил: "Латвия была наиболее удачным местом для этого, потому что местное население нас поддерживало". На вопрос "Сколько всего евреев было уничтожено в Латвии?" Екельн сказал, что ответить затрудняется, поскольку ему известно, что еще до вступления немцев в Ригу здесь, как и в других местах Латвии, местные жители сами успели уничтожить тысячи евреев.

Екельна повесили в Риге на площади Победы в 1946 году. Этот день совпал с шестнадцатилетнем Яакова. Отец не хотел, чтобы подросток видел казнь, но тот все же пошел туда. Было очень холодно, шел дождь. Ждать пришлось долго: все произошло с опозданием на четыре часа. Народ стоял и смотрел на готовые виселицы. Потом привезли бывших палачей - ноги у них были связаны, руки - за спиной. Когда машины отъехали и они повисли на веревках, крутясь вокруг своей оси, многие закричали "ура".

...После войны начал зарастать овраг в Бикернеках, где в начале 40-х расстреливали еврейское население Риги. Это место облюбовали местные жители: играли в карты, пили водку. Здесь назначали свои тайные свидания влюбленные парочки. Мальчишки, роясь в земле, находили то челюсть, то оправу очков, то детскую игрушку. В начале 50-х доктору Исааку Рудштейну, отцу Яакова, удалось добиться от местных властей, чтобы на месте гибели евреев был установлен памятный знак, после чего пирушки в овраге поутихли.

Реликвии доктора Рудштейна

Кроме подшивки газет "Тевия" и журналов «Атпута» с репортажами Цукурса, Яаков хранит изданный в Германии в 1035 году свод законов Третьего рейха, где в числе прочих есть и "Закон о чистоте расы».

Я не могла не спросить доктора Рудштейна о том, зачем он собирает эти жуткие реликвии…

- Для меня это не может быть бесстрастным предметом истории.  Мы были одними из немногих евреев, кому в августе 1941 года удалось прорваться через заслоны НКВД и эвакуироваться. А те, кто это сделать не смог, нашили на грудь желтую звезду Давида и пошли в гетто, где приняли медленную и мучительную смерть. Среди этих людей были и наши близкие. Я не знаю, чего во мне больше - страха перед этим непонятным чужим желанием убить тебя и искоренить весь твой род, или чувство мести? Или всему виной комплекс, которого у меня - представителя полноценной и здоровой нации - быть не должно?

- Что вы испытываете, держа в руках газеты с этими чудовищными приказами?

- Отвращение. Страх. Желание доказать, что я полноценен, что я жив. Я никогда не был героем, но всегда дрался, когда мне говорили "жид". При этом у меня становились ватными ноги, я бледнел, я не хотел бить, а бил! Потому что понимал: иначе нельзя. Когда я вижу перед собой эти свидетельства разложения вонючего фашистского трупа, я особенно остро ощущаю, что я жив, а они все, так желавшие моей гибели, - сдохли. И кусочек от развалин берлинской стены я держу, сознавая, что ОНИ заслужили эту стену. Когда с детства ощущаешь постоянную угрозу, ты, наверное, имеешь право на подобную мстительность. Хотя некоторые меня просто не понимают: "Зачем тебе все это? Война давно кончилась. Ты столько лет живешь в СВОЕЙ стране, в Израиле..." Может быть, они и правы и вся моя "коллекция", состоящая из этих вонючих газет, свода законов, канувших в лету, - признак нездоровья. И я как могу борюсь с собой. А что является симптомом здоровья? Печь хлеб, искать обломки затонувших римских кораблей, вырезать фигурки из дерева? Вот и я пеку сам хлеб, собираю выброшенные на берег обломки римских кораблей, вырезаю фигурки из дерева... И можно было бы, наверное, совсем успокоиться и обо всем забыть, если бы не появлялись новые монстры, которым мешает еврейский народ, и я в частности. Всякие там Саддамы хусейны и прочая нечисть...

Хлебопек

...Доктор Рудштейн вносит в салон сверток размером с младенца, распеленывает его и бережно извлекает из льняных полотенец крупный продолговатый кирпич неопределенного цвета с обугленными краями. Доктор берет в руки нож - и через мгновение на деревянном подносе уже лежат аккуратные, источающие тонкий аромат ломти ржаного хлеба. Всего хлебов четыре, и каждый обладает своим неповторимым вкусом - от терпкого с горчинкой до сладковато-пряного. Хлебный аромат поднимается от стола, обволакивает комнату, смешивается с запахом старого дерева, спелых антоновских яблоке корзинке и просоленного ветра с моря... Ну что вам рассказать об ощущениях? Еще не придумано таких слов.

Год назад, когда мы впервые встретились с доктором Рудштейном в его доме, я не очень понимала, зачем семейный врач из больничной кассы Кирьят-Яма посвящает свою жизнь сбору этой страшной коллекции немецких приказов военного времени об уничтожении евреев и других свидетельств того же порядка? К чему бередить раны, еще и еще раз доказывая себе, что "я, мои дети и внуки живы, а те, кто так желал истребления моему роду, уже давно лежат в могиле"?

Год назад, провожая меня до порога, он произнес такую фразу: "Может, вы и правы и вся моя коллекция, состоящая из этих вонючих фашистских газет, свода законов Третьего рейха, канувших в Лету, - признак нездоровья. Война давно кончилась, я полвека живу в Израиле - в СВОЕЙ стране... И я как могу борюсь с собой".

Я тогда пообещала себе обязательно вернуться к этой теме и написать продолжение: о том, как доктор Рудштейн преодолевает в себе комплексы нездоровья, связанного с Катастрофой.

...Следы этой борьбы замечаешь в каждом углу его дома. О симптомах здоровья свидетельствуют вырезанные доктором из дерева забавные фигурки, самодельные часы, основой которых служит источенный червями обломок затонувшего римского корабля, старинное, собственноручно отреставрированное резное кресло, наконец, замешенный своими руками и выпеченный в домашней печи хлеб. («Хлеб для меня - символ стабильности. Если печешь в своем доме хлеб, значит, ты привязан к одному месту, не сидишь на чемоданах, не поглядываешь на часы. Ты вынимаешь хлеб из печи, разрезаешь его на ломти, начинаешь раздавать членам своей семьи - и это свидетельство того, что жизнь твоего рода продолжается - и так будет всегда. На мой взгляд, в хлебе сосредоточены достижения многих поколений. Сначала это было зерно, перемолотое вручную или с помощью примитивных жерновов, - лепешки из грубой муки, выпеченные на камнях. Хлеб - это сама жизнь. Если в закромах есть зерно - на столе всегда есть еда. Закваска ассоциируется у меня с огнем, который древние люди хранили в пещерах... Кстати, с хлебом связано одно суеверие: хлеб нельзя класть верхней коркой вниз - это может принести несчастье. Суеверие пришло на сушу с моря. Моряки считали, что опрокинутый хлеб - символ перевернувшегося корабля, значит - быть крушению. В приготовлении хлеба есть свой ритм: ты всегда делаешь одно и то же, ты знаешь, какой будет результат, ты ждешь его. И это вселяет в тебя чувство уверенности»).

...С хлебом связаны все его детские ассоциации. О том, как с другими мальчишками он убегал на целый день на Рижское взморье, положив в карман курточки неизменный кусок ржаного хлеба, и каким вкусным и сытным оказывался тот кусок, съеденный на берегу, он помнит до сих пор, хотя с тех пор минуло уже лет шестьдесят.

Потом была война, эвакуация, непростое вхождение городского мальчика в деревенскую жизнь. Эвакуация прочно свяжется в его памяти со 150 граммами ржаного хлеба, уложенными мамой в полотняный мешочек. Как хотелось проглотить этот кусочек в один присест, не растягивать его на целый день, как просила мама...

О послевоенном хлебе будут напоминать кирпичи подового хлеба, замеченные случайно на каком-нибудь колхозном рынке. Именно такой хлеб был в латвийской деревне Буйкоши, куда Яаков уехал молодым специалистом по распределению. Единственному во всей округе врачу часть зарплаты платили мукой, которую он отдавал местной крестьянке Бутайте. Та делила содержимое мешка надвое: половину брала себе за труды, а из второй пекла доктору хлеб на 2-3 недели. Я не оговорилась: настоящий ржаной хлеб, поднявшийся на закваске, а не на , дрожжах, и запеленутый в льняную ткань, может храниться бесконечно долго, только улучшая свой вкус и становясь более ядреным. Яаков заворачивал огромные тяжелые "кирпичи" в полотенца и укладывал их в дубовый шкаф.

...Все в новой стране было для него в радость. Пришло ощущение безопасности, стабильности - наконец-то он дома, среди своих. Лечил людей, воевал, как все. Ему не хватало только одного - ассоциаций, вкусовых ощущений, которые у него всегда связывались с хлебом. Такого хлеба, как в Латвии, тогда в Израиле не было. Местный хлеб - воздушно легкий, белоснежный и безвкусный - смотрелся на его столе как что-то чужое, неуместное. Он стал искать возможности выпекать свой хлеб. Путешествуя по Германии, купил ржаную муку. Первый хлеб испек в духовке по рецепту русских крестьян. Вышла каменная колода с тонкой ароматной прослойкой внутри. Он довольно быстро понял свою ошибку. В России крестьяне выпекают хлеб в русской печи. И лишь когда печь хорошо протопится, сдвигают угли в сторону и засовывают в печь противень, на котором на капустных листьях выложено тесто. Этот рецепт не годится для обычной духовки.

Доктор Рудштейн продолжал поиски. Но теперь подошел к делу по-научному. Накупил книг, обложился ими, как примерный студент перед сессией, и основательно изучил предмет. Поехал в Германию, приобрел там тестомешалку и бытовую мельницу для помола зерна ("Чем свежее мука, тем вкуснее хлеб!"). Теперь он все делал по науке: молол зерно, делал закваску, дважды замешивал тесто ("Это классический рецепт. Сначала трудно привыкнуть: тесто так хорошо поднялось, а ты его снова безжалостно затаптываешь. Но зато во время второго замеса в тесто проникают пузырьки воздуха, и, вторично поднявшись, это уже совсем другое тесто - оно воздушное, оно дышит"), сверху посыпал овсянкой, ставил в печь, выпекал.

А затем наступил период фантазий и экспромтов, который длится вот уже второе десятилетие. Например, Яаков добавляет в тесто сок манго, придавая будущему хлебу тонкий сладковатый аромат ("Я мечтаю выпечь хлеб с сыром. Разъять тесто, закатать в него полоски желтого сыра - должно выйти что-то необыкновенное").

Собственно, добавки в ржаном хлебе – вещь не новая. Даже в тот стандартный ржаной хлеб, который изготовлялся в советских пекарнях, всегда добавляли то картошку, то горох, о чем едоки и не догадывались. Можно добавлять в тесто творог, капустный и свекольный сок, горчицу, не говоря уже о классическом тмине или семечках.

Яаков печет хлеб раз в десять дней и после каждой выпечки, как хорошая крестьянка, оставляет закваску для будущей выпечки. Закваска ждет своего часа - пока Яаков не заскучает по хлебу и не возьмется за дело, которому он отдает себя без остатка. Лучшие хлебопеки, по его мнению, немцы. Они специалисты в области "тяжелого" ("шверброд") ржаного хлеба. При том, что хлеб этот достаточно плотен, он сохраняет удивительную эластичность. "Тяжелый" хлеб делается на основе закваски (закваска состоит из муки, воды и особых бактерий, продуцирующих кислоту) и замешивается довольно круто. Он может быть раза в два тяжелее белого пшеничного хлеба (отсюда и название - "тяжелый"), но, тем не менее, дышит, имеет поры. Ржаной хлеб очень полезен, в нем масса витаминов группы В. В диетических вариантах ржаного хлеба можно встретить цельные зерна - такой хлеб хорошо стимулирует работу кишечника. Каким быть хлебу - более нежным или более грубым, зависит от сорта муки. Мука крупного помола даст более грубый (но и более полезный) хлеб, мука тонкого помола (или с пшеничными добавками) придаст ему легкость и воздушность.

Немцы, по утверждению Яакова, относятся к хлебу очень серьезно. Достаточно сказать, что в этой стране регулярно выходит невероятное количество книг о хлебопечении. В любом магазине вам продадут ржаную муку разных сортов и особые ферменты для закваски. А саму закваску можно получить в пекарнях, адреса которых приведены в книгах о хлебопечении. В Германии существуют клубы любителей хлеба, членами которых состоят люди самых разных профессий. Однажды Яаков запросил в Германии рецепт интересующего его хлеба и неожиданно получил его от уважаемого профессора, члена клуба любителей хлеба. Рецепт в письме был описан с такой обстоятельностью, что им наверняка мог воспользоваться любой дилетант и - преуспеть.

Процесс изготовления "тяжелого" хлеба может растянуться от 12 часов до 2-3 суток. Сначала делается первое тесто ("фортайг"), выстаивается, замешивается заново, и вот это главное тесто ("хауттайг"), настоявшись, уже готово к выпечке ( "В книгах все досконально описано, но, оказывается, этого недостаточно. Нужна интуиция, а она пришла ко мне не сразу, и вначале вместо хорошего теста я делал черт знает что. Вот ты пробуешь пальцем готовое тесто - липнет, не липнет - и решаешь, в какой момент покрыть его пленкой и поставить подниматься. Потом наступает второй ответственнный момент - вовремя поставить тесто в печь. Передержишь тесто - хлеб выйдет слишком кислым").

Выпечка хлеба превращается для Якова в решение своего рода ребуса. Он придумывает всякий раз новый хлеб, закладывая в него те или иные ингредиенты, он знает, каким примерно должен выйти вкус будущего кирпичика, и все-таки - все-таки никогда не знает этого наверняка. И момент неожиданности, сюрприза, непредсказуемости - самое, пожалуй, приятное в этом процессе.

Интересно, как относятся к "тяжелому" хлебу уроженцы страны. Яков первое время приносил свой хлеб в поликлинику, угощая им своих коллег - израильских врачей. При этом на их лицах пробегала целая гамма чувств - от недоверия до неприятия. Слово "хлеб" прочно связано у них с другим образом, а тут на них обрушивается симфония непонятного вкуса и запаха. («Они не понимали этот хлеб, как и все южане, привыкшие к легким хлебам. А попробуйте накормить легким хлебом крестьянина какой-нибудь северной страны - много ли он наработает, поев такого хлеба?»)

В основе хлебов, выпекаемых Яаковом, - смесь "племенного" берлинского и латвийского крестьянского хлеба. А дальше следуют импровизации. Яаков добавляет в ржаную муку немного пшеничной - хлеб выходит более легким. Он выдерживает тесто чуть больше обычного - хлеб выходит с кислинкой. Он добавляет капельку дрожжей, хлеб поднимается быстрее и почти лишен кислоты. Конечно, это хлеб для индивидуума, а не для масс. Хлебопекарня не может позволить себе растянуть процесс одной выпечки на сутки. В условиях конвейера, где производство хлеба поставлено на поток, на выпечку отводится всего несколько часов. А потому хлеб для масс делают на дрожжах, чтобы быстрее поднимался. Он не такой вкусный, как хлеб индивидуалов, и портится гораздо быстрее.

Ядреный ржаной хлеб элитарен, но гораздо ближе к природе и естеству и органично вписывается в такой незамысловатый ряд, как - изба, сруб, овчина, вода из колодца. В таком хлебе есть частичка души хлебопека. И как в музыке, когда ты, слушая ее, не имеешь представления о следующей ноте, но знаешь, что она органично выльется из предыдущей, так и с хлебом - каждый сорт требует гармонии. Одному подходит масло и желтый сыр, второй особенно хорош с сыром белым, третий - с творогом. В серьезных книгах по хлебопечению в конце каждого рецепта вы непременно наткнетесь на рекомендации - с чем именно стоит есть этот сорт хлеба. Есть блюда, которые невозможно есть на бегу, подобно пакетику чипсов. Потому что они являются не столько способом насыщения, сколько способом получения удовольствия - как настоящий ржаной хлеб, например. Его дегустируют, как вино хорошей выдержки (кстати сказать, ржаной хлеб со временем только улучшает свои качества - на третьи сутки после выпечки он приобретает наилучший вкус и аромат).

…Запах хлеба настолько важен для Яакова, что он непременно кладет кусочки свежевыпеченного хлеба в машину рядом с яблоком. Когда после работы, усталый, доктор открывает дверцу машины и вдыхает этот аромат,  он словно возвращается в детство и видит эти ящики с яблоками в углу, початую буханку хлеба на льняной скатерти, маму, отца...

Яаков любит все, что составляет основу жизни, напоминает о ее вечном течении. Обломки затонувших римских кораблей с сохранившимися в них бронзовыми болтами уносят его на тысячелетия назад. Доктор открывает балконную дверь, вслушивается в шум прибоя и мысленно благодарит море за эту находку.

Он берет в руки стеклянный сосуд петровской эпохи, подаренный ему в России кем-то из друзей, и понимает, насколько человек ничтожен перед ликом вечности. Он садится в резное кресло, изготовленное древним мастером несколько веков назад, доставшееся ему в наследство от родных и вывезенное по частям, в обход таможни, из Риги, и думает о фараонах, которые хотели бы свести за собой в могилу весь свой мир - жен, слуг, любимых животных, украшения. В отличие от фараонов, он понимает истинный порядок всего сущего. Люди приходят и уходят, а вещи, сделанные или любимые ими, достаются другим. Но те, другие, тоже уйдут. Так кто же истинный хозяин положения - человек или неодушевленная вещь? В отличие от фараонов, Якова не терзает мысль, что его коллекции и вырезанные из дерева фигурки переживут своего хозяина. Он улыбается, воображая, каким потомки представят себе его - папу Карло из Кирьят-Яма, вырезавшего длинным дождливым вечером из куска липы эту смешную парочку танцоров, или жалкого пьянчужку, не способного уже сфокусировать взгляд на бутылке. Может быть, о нем скажут: он, конечно, не был Микеланджело, но чувствовал форму, он знал и любил людей и отнюдь не был лишен чувства юмора.

(Статья хранится в музее «Вилла Ванзее» в Берлине – в качестве экспоната. Доктор Рудштейн скончался в Израиле несколько лет назад от неизлечимой болезни.)



Ключ от дома, которого давно нет


...Признаюсь, я не любитель самодельных музеев, и собиралась в Хадеру без особого энтузиазма, ожидая встретить там очередное собрание пыльных экспонатов и фанатов с блестящими глазами, готовых часами рассказывать о забытых и никому не нужных реликвиях. Однако иногда случается, что именно там, где меньше всего этого ждешь, вдруг встречаешь нечто, переворачивающее твои представления о жизни и вносящее в них существенную поправку.

Например, этот ключ от несуществующего дома не представляет из себя никакой исторической и тем более материальной ценности. Однако история, связанная с ним, способна пробрать до печенок. Представим себе рядовую советскую семью, которая в июньский день 1941-го года запирает дверь дома, надеясь вскоре туда вернуться. Родители вешают шнурок с ключом на шею младшей дочке. А потом оказывается, что из всех членов семьи в живых остается она одна, эта маленькая девочка с ключом на шее. Но вернуться ей уже не к кому, да и некуда, потому что дом разрушен войной. Девочке суждена долгая жизнь, и в конце ее она прибывает в Израиль и привозит с собой этот ключ от дома, которого уже давно нет, но который продолжает жить в ее памяти.

Или зададимся вопросом - почему к скульптуре, изображающей маршала Жукова и вышедшей из мастерской изветного скульптора Льва Кербеля притулилась маленькая выцветшая фотография никому не известного солдата, закоюченная в безвкусную железную рамочку? Допустим, маршала музею подарил автор скульптуры. Но при чем здесь солдат?

А вот при чем. Однажды в музей заглядывает женщина, задерживается у скульптуры Жукова, о чем-то размышляя. Потом вынимает фотографию солдата и ставит ее рядом с маршалом. «Это единственная фотография, которая сохранилась у нас в семье от отца, - говорит она. - Мой отец погиб на фронте и когда-то служил под началом Жукова. Если солдат нашел своего маршала, то пусть они будут рядом и после смерти».

...А теперь попытаемся понять, что же заставляет военного историка Давида Зельвенского, подполковника, между прочим, советской армии, в течение тридцати лет ТАЙНО собирать свидетельства еврейской военной доблести, рискуя в любой момент поплатиться за это своими погонами и "честью советского офицера"? Ведь было же, наверное, какое-то несомненное доказательство этой самой доблести, опровергающее миф о вечно гонимом народе, покорно идущем на бойню!? Похоже, что музей этот он создал сначала в своем сердце. Именно там стояли эти несуществующие мемориалы, гремели салюты и отдавались почести евреям, растерзанным погромщиками, задушенным в газовых камерах, расстрелянных без суда и следствия. А когда открылись двери в вымечтанную страну, он извлек свои сокровища из тайников и поехал с ними в Израиль. Потому что намеревался подарить СВОЕЙ стране исторический музей, который стоил многих других, ибо неопровержимо свидетельствовал - евреи во все времена умели держать в руках оружие. Более того, не имея своей страны и своей армии, они были лучшими бойцами в армиях других государств и бесчестью часто предпочитали смерть. И эта энергия мужества, она никуда не делась - у нее есть начало, есть продолжение и нет конца.

Давид Зельвенский родился в 1930 году в Молдавии. Члены его семьи служили в российской, австро-венгерской, польской и советской армии, участвовали в шести войнах, в том числе двух мировых. Отец Давида, капитан Соломон Зельвенский, погиб на фронте в 1943-м. Что же касается Давида, то он закончил военное училище, исторический факультет университета, высшие музейные курсы при министерстве культуры; участвовал в 17-ти крупных музейных проектах в Москве, Санкт-Петербурге, Томске, Тирасполе, Кишиневе; написал три книги по истории военных символов и традиций; собрал за 30 лет уникальный архив исторических материалов о военных традициях евреев и в 1995-м году открыл в Хадере военно-исторический музей "Энергия мужества", который за пять лет посетили 30 тысяч человек. Символом музея стали Тора, скрипка и сабля.

…Еще в 1994-м Давид Зельвенский объехал все израильские музеи и не нашел там ничего, что свидетельствовало бы об участии евреев в боях против нацистов. В "Яд ва-Шем" он нашел одни страдания и вышел оттуда чуть живой. Давид был поражен: за всю более чем полувековую историю еврейской страны никто не сказал здесь, что галут - это не только вечное изгнание, не только газовые камеры и погромы. Когда в созданный позднее Зельвенским музей заглянул Евгений Евтушенко, он был поражен тем, что здесь увидел и сказал Давид: "Я писал о Бабьем Яре, о расстрелянных и задушенных евреях. Еврей в истории всегда представлялся гонимым, слабым. С ним не принято было ассоциировать такие качества, как стойкость и мужество. То, что я увидел здесь, перевернуло все мои представления об этом народе...".

Давид Зельвенский о своем музее

«Мы выпали из гнезда две тысячи лет назад и потерялись на этих дорогах галута. Что же с нами происходило на самом деле? Например, известно ли кому-либо, что в первой половине ХХ века три миллиона евреев участвовали в разных войнах, не имея своего государства, армии, гимна? Они становились под чужие знамена и воевали. О том, как они воевали, высказываются короли и президенты - мы собрали эти свидетельства на одном из стендов.

Наша музейная коллекция - концептуальна, она имеет свою логику и отражает некий исторический пласт, который совершенно выпал из контекста истории. Пласт этот можно уподобить угольку, который мы несли в руке много столетий, не разжимая кулачка. И я преследовал всего одну цель - разбудить эту забытую информацию, разжать кулачок. Коллекция моя просто просилась на стены, чтобы ее увидел какой-нибудь Велв из местечка, маленький неприметный человек - и понял, что на самом деле у него львиное сердце, потому что его деды и прадеды веками не выпускали оружия из рук.

Музей наш, в отличие от многих других - живой, он отражает историю через конкретные судьбы. И порой до истории этой - рукой подать. Вот, например, в этой витрине - вещи солдата Найкова*, который погиб совсем недавно - спас детей ценой своей жизни. А вот вещи солдата Шапшовича*, который тоже принял своего рода бой.

К сожалению, вещи живут дольше людей, но они сохраняют энергетику своих владельцев. Вот фронтовые спички, например, - их владельца давно нет в живых, а они еще горят. А на этой плащ-накидке сохранились следы грязи с Зееловских высот. Как видите, перед вами не просто развал забавных и интересных вещей...Каким бы ты сюда не пришел, отсюда ты уйдешь немного другим, потому что невольно начнешь размышлять - кто же на самом деле были эти евреи?

Вот эти старые чемоданы - подлинные: с ними ехали в Палестину, а потом в Израиль будущие граждане еврейского государства. Мы "сидели на чемоданах" целый век, а эти придорожные столбики сопровождали нас на всем пути, и каждый раз нам казалось, вот здесь мы сможем, наверное задержаться.

Вот эти многочисленные часы отстукивали время на разных континентах и в конце концов собрались здесь, в Израиле.

Собрание всех этих вещей на самом деле отражает историю крушения еврейских иллюзий. Конец 19-го века - убийство Александра Первого, волна погромов, дело Дрейфуса. Эти похвальные грамоты ремесленного училища, политеха, которые выдавались евреям в начале прошлого века, присутствуют здесь не случайно. Евреи вынуждены делать все для того, чтобы не убили, - стать лучшими, необходимыми. Евреи-благотворители, евреи-меценаты, евреи-артисты, писатели, врачи, фармацевты, инженеры... Независимо от своего положения в 1903, в Кишиневе, они будут лежать рядом - убитые и растерзанные погромщиками. Точно так же, как в 1905 году в Одессе. Они будут стоять голыми в одной шеренге перед земляной ямой, и в очереди в газовую камеру. Российские погромы, Аушвиц и Треблинка - по сути явления одного порядка.

Евреи шли в революцию (известно ли вам, например, что шестеро из 26 бакинких комиссаров были евреями?), они надеялись, что их участь будет другой. Но конец был всегда один - топор, казацкая сабля, нож, пуля, земляной ров. Здесь мы поместили уникальные расстрельные списки 30-х годов, которые нам удалось раздобыть, - может быть, кто-то найдет здесь своих близких?

Началась война - и первыми запылали синагоги: начался всемирный еврейский погром. Вот материалы переводчицы Тамары Штейман, которая работала в составе советского представительства на Нюренбергском процессе. А вот подлинный кинжал эсэсовца, на клинке выгравировано: "Все - для Германии". Чтобы прочесть эту надпись, надо было вынуть кинжал из ножен и употребить его в дело. Этот кинжал нельзя использовать для другой цели - открыть консервы, или намазать хлеб маслом. У колющего оружия одно предназначение - убивать.

1948 год. Заголовки в советских газетах - "Уничтожить и разгромить врага". Кого разгромить, если война закончилась? Безродных космополитов. Среди них, как видим, одни еврейские фамилии. Мы не случайно поместили рядом три советских плаката, декларирующие интернационализм: это к евреям не относится. А что относится? Вот эти брошюры того же времени, клеймящие сионистов. А вот что готовит нам день сегдняшний: перед вами прохановская газета "Завтра" с редакционной статьей, предупреждающей о том, что сионистские бандиты собираются разбомбить Москву. А вот украинская листовка. Лейтомотив тот же: "Евреи, убирайтесь из наших мест!". И снова, как и сотни лет назад, евреи пакуют чемоданы. В конце эскпозиции этого зала мы разместили несколько вещей, с которыми они ехали в Израиль. Один бухгалтер, например, привез старенький арифмометр - он не знал, что в Израиле есть компьютеры. Мы не везли сюда золота и бриллиантов. Мы везли сюда своих детей - наше будущее и будущее этой страны. А еще мы везли с собой традиции - наше умение защищаться и воевать. Об этом - в следующем зале, который я решил назвать так: "Евреи в военных мундирах".

Мы видим здесь, в Израиле, на каждом углу мальчиков и девочек с автоматами на шее. Так было испокон веков - военная традиция для евреев была не менее важна, чем традиция веры, потому что именно она определяла - быть нам или не быть. Вот, например, кокарда солдата-еврея, участника франко-прусской войны. А вот высшие награды русской армии - Георгиевский крест и медаль "За храбрость", выданные солдату-еврею, участнику Брусиловского прорыва. Вся наша экспозиция, по сути, - это попытка сказать современному израильскому солдату: "Ты не одинок. У тебя за плечами не одно столетие хорошей военной закалки. Твои деды и прадеды сабельку из рук не выпускали. У тебя это записано в генном коде". В конце экспозиции вы увидите доказательство того, что традиции эти живы, они продолжаются, - фотографии военных династий. В одной еврейской семье прадед участвовал в Первой мировой войне, дед - во Второй, а внук служит в ЦАХАЛе. В другой - дед принимал участие в Сталинградской битве, а три его внука воевали в Ливане.

Эстафету библейских героев-воинов во главе с Мошей Рабейну и Иисусом Навином продолжили герои древности Маккавеи, защитники Гамлы и Мосады, воины Бар-Кохбы... А потом была ночь рассеяния. Но и в галуте, в армиях стран, где довелось жить евреям, они не прятались за спины других. Например, Хосе де Рибас (Осип Михайлович) был первым российским адмиралом-евреем, участвовал во многих сражениях, в том числе и в штурме Измаила в 1791 году (в его честь была названа одна из улиц Одессы - Дерибасовская).

Мало кто знает, что в царской армии были специальные еврейские формирования - например, Израилевский конный Его Высочества Герцога Фердинанда Брауншвейгского полк, сформированный генералом-фельдмаршалом Георгием Потемкиным. По замыслу светлейшего князя после победы над турками этот полк должен был первым войти в Иерусалим.

Участвовали евреи и в войне 1812 года. Будущий царь Николай Первый писал в своем дневнике о евреях, что они "с опасностью для жизни" помогали, где могли". В армии Наполеона сражались три еврейских полка, один из них принимал участие в битве под Ватерлоо - почти все солдаты этого полка погибли.

В Крымской войне 1853-56 годов участвовали тысячи евреев. Только на Черноморском флоте воевали 1080 моряков-евреев, 595 из них погибли.

Во время русско-турецкой войны 1877-78 годов евреи сражались во многих войсковых соединениях, а в 16-й и 30-й дивизиях, формировавшихся в Минской и Могилевской губерниях, их численность достигала четверти воинского состава. Из евреев-кантонистов, так и не согласившихся сменить веру своих отцов, был сформирован Еврейский Его Величества Государя Императора полк, созданный по приказу Александра Второго.

"В продолжительную мою боевую карьеру мне редко приходилось встречать такое безупречное мужество и хладнокровие", - писал о подвигах вольноопределяющегося Давида Гольдштейна знаменитый генерал Михаил Черняев. Будущий военный министр генерал Куропаткин писал: "Евреи умели так же геройски сражаться с врагом, как и солдаты-христиане".

Приказом по армии главнокомандующий великий князь Николай Николаевич отметил подвиг Самуила Корнгольда, который накрыл собой турецкую гранату и спас многих солдат.

В русско-японской войне участвовали 30 тысяч евреев, свыше 20 тысяч из них погибли. Сотни евреев были награждены Георгиевскими крестами (подпрапорщик Меер Бондарь, унтер-офицер Цион Мендель, подпрапорщик Гольдин и другие), а иные (Йосиф Трумпельдор) стали полными Георгиевскими кавалерами.

Во время второй Мировой войны в составе армий разных стран сражалось более полутора миллиона евреев - из них можно было бы сформировать 100 дивизий. Известны так же имена 300 генералов, руководивших сражениями в составе армий стран-союзниц. Из 40 тысяч интербригадовцев, воевавших в Испании, 10 тысяч были еврееями.

Истоки еврейской военной доблести и нашего мужества следует искать в стремлении защитить свою веру, свои идеи и символы. На этом стенде мы собрали оружие, с помощью которого евреев в разные времена пытались лишить их веры, достоинства и жизни. Сама история их тут рядом расположила - этот меч крестоносцев, казацкую саблю и фашистский штык».

Другие о музее Зельвенского

"Музей "Энергия мужества - один из немногих хранителей подлинной еврейской истории". Арон Шнеер, доктор истории, сотрудник музея "Яд ва-Шем".

"В этом музее поражает все - концепция, содержание, профессионализм". Давид Александер, директор Музея диаспоры.

"Честь и слава тем, кто добавил свои страницы истории к великой Саге о народе Моисеевом". Евгений Евтушенко, поэт.

"Это неизвестный пласт еврейской истории и культуры". Давид Тухманов, композитор.

"Это потрясающий музей истории еврейского мужества". Лев Кербель, скульптор.

"Создать такой музей - это тоже подвиг во имя народа-героя". Анатолий Алексин, писатель.

"Ваш музей - угодное Всевышнему дело. Воинство небесное всегда помогало воинству земному. Да хранит вас Б-г!" Раввин Купчик.

"Музей в Хадере - единственный музей в Израиле, где наши дети, погибшие за Израиль, продолжают жить". Клара Найкова, мать солдата Алексея Найкова, ценой своей жизни спасшего 46 детей .

"Пережил потрясение и гордость. Неужели это мы, евреи?" Доктор Самюэль Хигинс, Австралия.

"О том, что евреи - достойные люди, хорошо знал Рауль Валленберг. Сеггодня мы убедились в этом". Сабина Рот, Швеция.

"Полвека искала следы отца, пропавшего без вести. Музей помог их найти - он погиб на Курской Дуге". Рая Бритвина, Хадера.

Вместо эпилога

Довольно долго музей "Энергия мужества" был блуждающим, у него не было конкретного места. Он переезжал семь раз, и его экспозицию приходилось всякий раз восстанавливать заново. Как я уже упомянула, его создателю Давиду Зельвенскому уже за 70. Примерно столько же - его единомышленникам, сплотившимся вокруг музея, ветеранам Второй мировой войны и детям погибших фронтовиков. Статуса у музея нет, он держится на энтузиазме стариков. Когда я навещала музей в последний раз, он ютился в подвальном помещении без кондиционеров. С чем же столкнулось Государство Израиль, на голову которого нежданно-негаданно свалился этот оригинальный музей - с бесценным подарком, или "социальным случаем"? И кто позаботится о нем, чтобы не прервалась эта ниточка между нашим прошлым и будущим, когда уйдут старики? Неужели все пойдет прахом, и этот музей пополнит мораторий других когда-либо существовавших музеев?

* Найков - солдат
* Шапшович - солдат



Список Ренессе



Он спасал евреев. Не от смерти – от немецкой бюрократии, занося их в свой личный список. Но в отличие от Шиндлера, судья Ян-Роберт фон Ренессе из города Эссен за это поплатился. Его жизнь была разрушена. Через 65 лет после окончания войны.

Годами отказывала Германия в выплате пенсий бывшим узникам гетто, которые работали там за ничтожную плату (даже из этого мизера нацисты выдирали отчисления в пенсионные фонды Третьего рейха, прекрасно понимая: этим людям не суждено когда-либо воспользоваться правом на пенсию, потому что они до нее не доживут - будут уничтожены вместе со своими собратьями). Евреи, которым все же посчастливилось выжить, получали отказы уже от социальных судов современной Германии. До тех пор, пока в дело не вмешался один человек: Ян-Роберт Ренессе, судья из города Эссен.
Связавшись с историками и встретившись с людьми, пережившими Катастрофу, он выявил правду о том, как обстояли дела в гетто и попытался донести ее до всех. Фон Ренессе был первым из немецких судей, кто начал проводить в самом Израиле выездные заседания суда, связанные с компенсациями из Германии, предпочитая иметь дело не со стандартными бланками, а с живыми людьми, уцелевшими во время Катастрофы. Они рассказывали свои печальные истории, которые переворачивали ему душу.

Влюбленные встречаются в аду

- Во время моей очередной поездки в Израиль ко мне на прием пришли пожилые люди – муж и жена, - вспоминает 44-летний Ян-Роберт Ренессе. – Они рассказали мне историю своей любви, которую я до сих пор не могу забыть. Встретившись в гетто, эти люди влюбились с первого взгляда. Девушка была из богатой, уважаемой семьи, парень - из очень бедной, и, хотя в гетто это уже не имело значения, ее мать была против мезалъянса и сказала: «Ему до тебя, как до «звезды». Он даже не может собрать минъян, чтобы похоронить отца!». Но вышло так, что всю семью девушки уничтожили, и единственный, кто у нее остался, был этот парень. Вместе они пережили в гетто много смертей и страшный голод, после войны поженились и с тех пор никогда не расставались. Спустя годы парень из бедной семьи стал дипломатом и представлял Израиль в других странах. Хорошо помню слова, которые сказала мне на приеме пожилая женщина: «Я потеряла в гетто семью и встретила там любовь всей своей жизни».

«Что я скажу маме?»

- Вторая история, о которой я узнал в Израиле, была о двух мальчиках, - продолжает судья. – О том, как старший брат спас младшего. Вместе с другими евреями из своего города они оказались в гетто. И когда нацисты решили избавиться от баласта, уничтожив всех детей младше десяти лет, которые не могли работать, те начали прятаться. 12-летнего мальчика спрашивали, где его младший брат, которому было восемь лет, а он отвечал: «Не знаю», при том, что сам его спрятал. Его страшно били, но он продолжал твердить свое. В конце концов его оставили в покое. За время пребывания в гетто братья еще не раз находились на волоске от смерти, но выжили – единственные из всей семьи - и после войны уехали в Израиль. Старший сразу пошел в Пальмах, участвововал в Войне за Независимость. Когда он рассказывал мне о том, как прятал в гетто младшего брата, я спросил: «Как же у тебя хватило сил, чтобы перенести смертельные побои и не сломаться?», он ответил: «Я все время думал о маме и о том, что я ей скажу, когда она спросит меня о брате».

Лед тронулся

Попытки судьи из города Эссен добиться справедливости для евреев, которых во время войны принуждали в гетто работать, принесли свои плоды. Благодаря немецкой прессе, радио и телевидению история получила широкую огласку, и в 2009-м году, после решения федерального суда по социальным вопросам («Бундессоциалгерихт»), положение изменилось: служба пенсионного страхования, обрабатывающая просьбы из Израиля, удовлетворила половину из тех, что были поданы. Многие пожилые люди вместо традиционного отказа получили из Германии пенсию. И все - благодаря человеку, который в одиночку пошел против огромной и хорошо отлаженной бюрократической машины, перемалывающей чужие судьбы, и победил, потерпев при этом своей личное поражение, но об этом – позже.

Как он доказывал свою правоту

Здесь нам не обойтись без отрывка из большого исследования, которое судья фон Ренессе провел с помощью историков, дополнив его материалами, полученными во время встреч в Израиле с пережившими Катастрофу и сотрудниками Яд ва-Шем. Благодаря тому, что он выступал с ним в немецком суде, эта история стала достоянием прессы:

«...израильские, или проживающие ещё где-либо за границей, истцы, травмированные люди, пережившие гетто, не имеют возможности приехать в Германию и, таким образом, в правовой действительности имеют зачастую неравные процессуальные шансы по сравнению с теми, кто живёт в Германии. Немногие принятые до этого времени судебные решения и ещё в большей степени(участившиеся) мировые соглашения судов, которые основываются на личных слушаниях, напротив подтверждают, что благодаря таким слушаниям шансы на успех при подаче иска по Закону о пенсионных выплатах за трудовую деятельность в гетто могут значительно вырасти.

Вопрос о том, будет ли осуществим такого рода образ действий в реальных условиях нагрузки на суды в судейской практике земли Северный Рейн-Вестфалия (400 - 600 поданных исков в год, как задача первой инстанции, 120 -140 поданных исков, входящих в компетенцию второй инстанции), без импульса извне и увеличения судебного персонала, остаётся открытым. Между тем, это не только соответствовало бы принципам правового государства, но и смыслу и назначению Закона о пенсионных выплатах за трудовую деятельность в гетто. Так как Законом о пенсионных выплатах за трудовую деятельность в гетто поставлена цель ликвидации последнего пробела в праве возмещения ущерба, немецкое правовое государство взяло на себя немаловажное нравственное обязательство.

Доктор Ян-Роберт фон Ренессе
Судья Земельного социального суда Северного Рейна-Вестфалии»

Ян-Роберт Ренессе  и его семья

...С какого-то момента мне хочется знать о судье из города Эссен больше. Например, откуда человек, носящий немецкую фамилию с аристократической приставкой «фон», так хорошо знает русский язык? И что подвигло его на эту войну против целой бюрократической системы, винтиком которой он, в общем-то, тоже являлся.

Чем больше я получаю ответов из Германии, тем больше у меня появляется вопросов, и наша переписка продолжается уже почти неделю.

«Фамилия фон Ренессе в нашей семье – по линии отца и имеет длинную историю. Мои предки были протестантами из Бельгии и в середине 17-го века начали распространять свою религию в Пруссии благодаря ее толерантности. Все мои родственники в нескольких поколениях были юристами, и в том числе – мои родители. Мама была не только судьей, но и известным политическим деятелем, членом Бундестага. Папа преподавал юриспруденцию в университете. Я с детства мечтал стать судьей и продолжить семейную традицию.

...Ни мой отец, 1930 года рождения, ни мой дед - ветеран Первой Мировой войны, не служили в фашистской армии. В конце войны мой отец вместе со своими родителями и сестрой бежал из своего городка Schneidem;hl (теперь это территория Польши) накануне прихода туда русской армии. Моя мать, 1940 года рождения, пережила бомбежку Берлина...

Только один из моих родственников – муж моей бабушки со стороны матери, был нацистом. До войны он был учителем и давал частные уроки детям Геббельса. Во время войны находился в составе бельгийской дивизии СС "Wallonie" на Восточном фронте и в Прибалтике, потом несколько месяцев провел в лагере военнопленных в английской зоне, а когда оттуда вышел, развелся с моей бабушкой и работал в администрации города Wolfsburg. Я с ним никогда не встречался: он умер, когда мне было восемь лет. Мне рассказывали, что до конца своих дней он так и остался по своим убеждениям фашистом.

...Русский язык я знаю благодаря своей бабушке – Маргарите Александровне Турман, чье детство было связано с Талинном и Санкт-Петербургом.

В ее семье говорили по-немецки, но, поскольку ею с рождения занималась русская няня, русский был для бабушки вторым языком.
По линии бабушки Маргариты в нашей семье были русские имена - Константин, Александра и еврейские фамилии со стороны ее матери - Розенштейн, Абрамсон. Отец моей бабушки отец учился в Санкт-Петербурге, был профессором математики. Она вспоминала, что в канун Нового года в дом приходили поздравления от царской семьи. Рассказывала, что в семье были члены Государственной думы, учрежденной Николаем Вторым в 1905 году. Во время революции семья бабушки бежала в Германию.

После второй мировой войны моя бабушка Маргарита преподавала русский язык в школе, неподалеку от Бремена. Она очень любила Россию, бывала в Ленинграде, где встречалась с людьми, пережившими блокаду, и перессказывала мне потом их истории.

...Моя жена из Польши, ее семья сильно пострадала во время войны. Дедушка был партизаном, погиб в концлагере Stutthoff вместе со своим братом. Бабушку жены, которая была беременна двойней, нацисты били так, что она потеряла детей. А отца жены угнали из Варшавы на принудительный труд в Германию.

...У нас с женой четверо детей. Старшему сыну 21 год, среднему – 18 (он инвалид), и есть две дочери-школьницы – 17 и восьми лет. В семье мы говорим по-польски, хотя мой родной язык – немецкий. Я владею английским, французским, в школе учил еще латынь.

Среди моих друзей есть юристы, врачи, математики, теологи. В свободное время я люблю читать книги, работать в саду, ходить в театр и совершать прогулки в пригороде».

«Я влюбился в эту страну...»

«В Израиле я бывал не однажды: восемь раз – по рабочим делам и дважды в отпуске, - пишет мне Ян-Роберт из Германии. - Многие, с кем я здесь встретился, стали моими друзьями. Я влюбился в эту страну, и самое сильное впечатление у меня осталось от встреч с людьми, пережившими Катастрофу.

Впервые я приехал в Израиль в рамках дипломатической мисии. Такого еще не было, чтобы немецкий судья, занимающийся подобными делами, решил лично встретиться и поговорить с людьми, пережившими Катастрофу, да еще – в стране, где они теперь проживают. Но я считаю, что у каждого человека должна быть возможность лично донести свою правду до судьи. И, кроме того, это вопрос исторической ответственности Германии...

Мои родители - хорошие немцы, из тех, кто с самого начала были против Гитлера и нацистов. Таким они воспитали и меня. Я капитан запаса немецкой армии и хорошо помню, как нас, новобранцев, первым делом повезли в мемориал, созданный на месте бывшего концлагеря «Берген-Бельзен» и сказали: «Вы всегда должны помнить о своей ответственности за прошлое». Я и своим детям постоянно обо всем этом рассказываю, возил их в места, где в годы войны было Варшавское гетто, лагеря смерти Треблинка, Терезиенштадт...

...В осуществлении моего плана проведения выездных заседаний суда в Израиле мне очень помогли немецкое посольство и израильское министерство иностранных дел. В Тель-Авиве встречи проходили в «Бейт ционей Америка» и немецком посольстве; в Иерусалиме – в Яд ва-Шем и гостинице «Кинг Дэвид». Когда люди не могли приехать на встречу из-за преклонного возраста и болезней, я сам ехал к ним домой, благодаря чему побывал во многих городах и киббуцах. Самой старой женщине, с которой мне довелось встретиться, шел сто первый год, но она хорошо помнила время, которое провела в Варшавском гетто. Даже те, что были во время войны детьми, помнили многие подробности из жизни своей семьи в те страшные годы. Все они говорили мне потом, что были рады со мной встретиться, и благодарили за внимание и уважением к их прошлому. Почти все из тех, с кем я беседовал, впоследствии получили из Германии свои пенсии.

Работать с Израилем я начал в 2006-м году, и это продолжалось до 2010 года. В 2010-м году, когда немецкий парламент посетил президент Израиля Шимон Перес, я с ним встречался. Он сказал мне: «Я рад тому, что немецкий судья приезжал в нашу страну и лично встречался с пережившими Катастрофу».
Самым интересным для меня был 2009 год, когда я искал документальные подтверждения тому, что социальные кассы немцев в Польше получали деньги от еврейского труда в гетто. После их предъявления уже никто не мог бы сказать, что за этот труд людям не положена пенсия.

Благодаря новой интерпретации закона о пенсиях в гетто сегодня все претенденты (около 60 000 людей в мире, половина из них живет в Израиле) снова имеют шанс на компенсацию. И многие уже получили позитивный ответ. К сожалению, бюрократия снова использует бланки, в которых людям очень трудно разобраться...

В прошлом году меня перевели на другую работу. Теперь я занимаюсь делами наших инвалидов, пострадавших в дорожных авариях и не могу рассказать вам больше, чем рассказал, поскольку у меня нет разрешения говорить о наших внутренних делах».

История только начинается

О чем умолчал судья Ян-Роберт фон Ренессе, мне пришлось узнавать из других источников...

Спасая евреев от немецкой бюрократии через 60 лет после окончания войны судья Ян-Роберт Ренессе из города Эссен совершил переворот в системе выплаты пенсий людям, которые во время войны были заняты подневольным трудом в гетто. В день, когда было принято решение федерального суда, и служба пенсионного страхования, обрабатывающая просьбы из Израиля, удовлетворила половину тех, что были поданы, он сказал жене: «Прости, дорогая, три года я работал как вол, но, наконец, эта история успешно завершилась, и можно открыть бутылку вина, чтобы отпраздновать победу». В тот момент Ян-Роберт еще не знал, что победа, которую он готовил для узников гетто в течение трех лет, обернется для него его личным поражением и на следующий день его уже отстранят от дел, связанных с пенсиями для евреев, живущих в Израиле.

В поисках ответа

Дело начинает проясняться, когда в мои руки попадает дословный перевод на русский язык закадрового текста телепередачи WDR, снятой в 2009-м году немецким тележурналистом, который я публикую ниже с разрешения автора Мартина Зукоффа:

«Он содействовал бесчисленным людям, пережившим Катастрофу в их праве на получение пенсии, однако сам Ян-Роберт Ренессе уже не является востребованным лицом в Эссенском Земельном Социальном суде. Его перевели в другой сенат, и он уже не занимается вопросами пенсий бывших узников гетто. Коллеги Ренессе воспрепятствовали тому, чтобы его повысили в должности. Ему запретили высказываться на эту тему, но краткий ретроспективный взгляд поможет разъяснить ситуацию.

Восемь раз Ренессе ездил в Израиль и опрашивал бывших узников гетто, которые находятся в преклонном возрасте. Он разъяснял в своем интервью на западном немецком радиовещании причины, побудившие его поехать в Израиль: "Некоторые вещи нужно просто делать, потому что иначе - невозможно. Мне не позволила бы моя совесть, не хватило бы духу обращаться с этим вопросом формально и механически отклонять акты или судебные дела. Потому что у меня с самого начала перед глазами стояли эти люди."

Таким образом он пошел против своих коллег: они имели дела только с актами и отклоняли почти все жалобы узников гетто. Ренессе, побывав в Израиле, провел сотни экспертиз и установил, что большинству истцов надлежит платить пенсию. Это оказало влияние на дальнейший ход событий, что подтверждается словами Вольфганга Майера, профессора юриспруденции в Бохумском университете и председателя федерального суде по социальным вопросам (Бундессоциалгерихт): "Я считаю, что эти экспертизы имели большое значения не только для судебных дел, которые обрабатывал господин фон Ренессе, но и внесли большой вклад в оценку действительной ситуации в гетто и способствовали перевороту в судопроизводстве федерального социального суда."

Однако в Эссенском Земельном Социальном суде действия господина Ренессе не одобряют. Многие коллеги на него в обиде за то, что он ставит под сомнение их методы работы - решать «дела» на основе актов.

Телевизионной передаче «Вестполь» удалось при помощи адвокатов заглянуть в судебные акты. Они подтверждают, что другие судьи ставили Ренессе палки в колёса. Так, председатель сената распорядился, чтобы повторная экспертиза, которую Ренессе поручил написать чиновнику суда в отношении аннулированного дела, не была выполнена. Он пишет: "Подобные поручения господина фон Ренессе прошу сначала предъявлять мне." Эксперт по вопросам судейской независимости, професор Вольфганг Майер, эксперт по вопросам судейской независимости, комментирует это так: «У председателя сената нет полномочий на внутриведомственный надзор по отношению к судьям - членам сената." А президент Земельного Социального суда Рикарда Брандтс не считает поведение председателя сената противозаконным. То, что сотрудники Ренессе воспрепятствовали в повышении его по должности, она, как и министерство юстиции, не желает прокомментировать. Рикарда Брандтс уверяет, что расследования Ренессе «поддерживались сенатом, были дискуссии, но в целом это можно считать общим достижением суда, которое привело в июле 2009-го к принятию решения об изменении существующего порядка».

Значит, все в порядке в Земельном Социальном суде? Председатель объединения судей по социальным вопросам земли Северный Рейн-Вестфалия (Социалрихтерферайн) смотрит на это иначе. В журнале «Дер Шпигель» он признал экспертизы Ренессе излишними, утверждая, что "обстоятельства в гетто были известны и до того, как фон Ренессе провел исследования". От этого тезиса не только историки грустно качают головой. Президент Международного Освенцимского Комитета Ноах Флуг, переживший Катастрофу, знает Ренессе уже много лет и в курсе того, что на самом деле судья сделал для бывших узников гетто. Трудности Ренессе его задевают: "Нам за него больно, потому что для нас – тех, кто пережил Катастрофу, Ренессе сделал много положительного. И мы считаем, что все должны это признать."
Ян-Роберт Ренессе сейчас в судебном порядке принимает меры против некоторых своих коллег, так как хочет оставаться судьей, невзирая не все препятствия.

Премьер-министр земли Северный Рейн-Вестфалия, Ханнелоре Крафт, собирается посетить в марте государство Израиль. Как глава правительства, она непосредственно уполномочена заниматься геттопенсиями и делом Ренессе. Помимо этого, является политически ответственным лицом, и следовательно несет ответственность за то, что пенсионная инстанция из земли Северный Рейн-Вестфалия отклонила опять почти 50% всех новых заявлений от людей, бывших узников гетто, ныне живущих в Израиле. И это опять на основе свыше 20 000 новых формуляров, разосланных тем, кто уцелел, которые они должны были заполнить не на иврите, а на английском, или немецком. Начинается анкета вступительным предложением: "You don’t need to file an application" («Вы не должны подавать заявку»), а дальше следуют вопросы: "Вы относитесь к еврейству?", "Какое ваше христианское имя?", "Могли бы Вы без непосредственной угрозы /опасности для Вашей жизни отказаться от выполнения работ в гетто?» И только в результате того, что разосланные анкеты не были присланы израильтянами обратно, тысячи людей не получили пенсию за так называемое "отсутствия содействия" (в целом - более 9000 отказов). Перед правосудием в земле Северный Рейн-Вестфалия у выживших мало шансов - такие судьи, как Ренессе, уже не ведут их дела».

«Дело Ренессе» - вторая волна

После того, как я выхожу на связь со своей коллегой из Германии Юлией Смилгой, ведущей передачи как на баварском, так и на обшегерманском радио (Deutschlandfunk, Deutschlandradio Kultur), я узнаю о том, что в истории этой до сих пор не поставлена точка.

«Я очень рада, что вы взялись за эту тему. Судья Ян-Роберт фон Ренессе уникальный человек», - пишет мне Юлия из Мюнхена. - Я работаю на баварском радио (Bayerischer Rundfunk) с 2003 года, и к делу Ренессе пришла совершенно случайно, когда узнала в конце 2009-го года о нем от наших мюнхенских историков – они с ним работали. В этой борьбе участвовали многие мои коллеги: Нина Шульц из газеты „Tageszeitung“, „Judische Allgemeine“, Кристоф Шульт, корреспондент журнала "Spiegel", Мартин Зукофф, тележурналист WDR (Westdeutscher Rundfunk), который ездил с Ренессе в Израиль, снимал процессы выездных заседаний суда.

Что касается меня, то я была потрясена тем, как на моих глазах (отчасти – после моих передач) человека просто затравили, последовательно ломая ему карьеру и жизнь. В первый раз в моей журналистской практике случилось, что я продолжаю работать над темой уже больше года. Вокруг Ренессе – заговор молчания. Я могу вам рассказать все, что я знаю - с кем пыталась связаться и какие ответы получила из министерства юстиции Северного Рейна-Вестфалии. Иной раз такое ощущение, что мы снова возвращаемся в 1933 год...

После того, как пенсионные кассы определились с выплатой, а Ренессе сняли с его дел и запретили общение с прессой, публикации прекратились, - пишет Юлия. - Поскольку говорить с Ренессе журналистам было невозможно, да он и сам тогда еще надеялся на то, что все можно уладить переговорами с начальством - СМИ замолчали. Но время шло, а ситуация вокруг Ренессе не улучшалась: его поставили на запасной путь, "обезвредили", после чего многие о нем просто забыли. Первой снова начала мутить воду я, получив в июле 2010-го года согласие редакции на получасовую передачу о «гетто-ренте» и ситуации, в которой оказался Ренессе. На радио сроки для таких больших передач определяются за полгода до их эфира. Передача была заявлена на конец декабря, потом ее по техническим причинам переместили на середину января 2011.

Я начала вести переписку с судом, где он работал, и с министерством юстиции. После почти девятимесячного перерыва имя Ренессе снова прозвучало на всю Германию (кроме большой передачи я сделала несколько маленьких актуальных передач, посвященных ненормальной ситуации, в которой оказался судья из города Эссен). Буквально через неделю после моего второго выхода в эфир журналистка Нина Шульц написала большую аналитическую статью о проблемах Ренессе в «Тагесцайтунг», а спустя еще две недели эстафету подхватил «Шпигель», приурочив резкую статью в защиту судьи к немецко-израильской встрече, проходившей на правительственном уровне. Но, кстати, не все издания или теле-радиокомпании были готовы поднять эту тему – слишком она сложная и неприятная. Я не раз слышала от своих коллег такие слова: «Не наш профиль, не наш формат...»

После выступлений СМИ в защиту Ренессе земельный социальный суд Северный Рейн-Вестфалия, наконец, разразился сообщением для прессы.

Вопросы и ответы

В этой главе я помещаю сообщение для прессы президента земельного социального суда Северный Рейн-Вестфалия и ответы на журналистские запросы от судебных инстанций Германии, которые будут сопровождаться комментариями Юлии Смилги.

Из пресс-заявления Президента Земельного социального суда Северный Рейн Вестфалия от 27.01.2011: «Реализация права на гетто-пенсию была и остается одной из главнейших задач первостепенной срочности для судей Земельного социального суда Северный Рейн-Вестфалия. Были затребованы многочисленные экспертизы историков по разнообразным темам, относящимся к жизни в гетто. Судьи моего суда и социального суда Дюссельдорфа неоднократно ездили в Израиль и лично встречались с пережившими Холокост. Свидетели часто допрашивались лично, либо письменно...»

Юлия Смилга комментирует: «Здесь много неправды. Потому что на самом деле от 95 до 97% заявлений узников гетто судьи отклоняли, руководствуясь данными Википедии и старыми актами по поводу выплаты компенсации пострадавшим. Когда же возникали сомнения, то, случилось, дела – в основном, очень пожилых людей - лежали на столах месяцами. Кроме Ренессе, в Израиль ездил всего два раза еще один судья из того же сента и один раз судья из Дюссельдорфа. Это несопоставимо с той огромной работой, которую проделал Ренессе за восемь поездок, проведя более ста заседаний. С историками некоторые судьи работали, но только Ренессе удалось собрать команду из 36 историков по всему миру, и вместе эти люди работали с такой самоотдачей, что сумели изменить судебный правопорядок. Но глалвная заслуга Ренессе в том, что он дал возможность пожилым людям говорить о своем деле у себя на родине.

Из вышеупомянутого пресс-заявления: «Вместе с тем хочу подчеркнуть что работа остальных судей моего суда по их методам раскрытия судеб преследуемых в годы Холокоста, существенно прояснила ситуацию. Я рассматриваю решение о смягчении судебной практики для облегчения получения подателями заявлений пенсий, как результат, логично вытекающий из многолетней и напряженной работы судей моего суда».

Юлия Смилга комментирует: «Напомню еще раз, что до выездов в Израиль Ренессе и изменения практики в 2009 году до 97 процентов судебных исков о назначении пенсии отклонялись. Благодаря какой же интенсивной работе судей всего суда удалось изменить существующую практику?»

Из вышеупомянутого пресс-заявления: «Назначение Ренессе в сенат, относяшийся к другой области, никак не связано с деятельностью Ренессе в области назначения гетто-пенсий. С марта 2010 года Ренессе больше не работает в пенсионном сенате, а переведен по выраженному им согласию в 13-й сенат».

Юлия Смилга комментирует: «Насколько я знаю из адвокатских кругов, Ренессе не выражал согласия на перевод в 13-й сенат: его просто поставили перед фактом. Обратим внимание и на то, что этот перевод произошел тогда, когда пенсионные кассы, наконец, определились с периодом выплаты пенсий задним числом, с 2004-го года. И то, что Ренессе в этот момент убрали с «гетто-дел», лично мне кажется очень похожим на жертвоприношение.

Далее, в заявлении говорится о том, что Ренессе дали право на разговор с с прессой, - продолжает Юлия. - Когда же он, желая подстраховаться, представил начальству темы, о которых хочет говорить прямо, и в том числе, о неверных фактах в пресс-заявлении, президент ему ответила следующее: «Постановляю, что несмотря на снятие с вас запрета на общение с прессой от 11.03.2010, вы все равно всецело подлежите закону о неразглашении. Я не вижу повода для выдачи вам специального разрешения на интервью». То есть, получается: «право говорить у вас есть, права рассказывать – нет». Что за этим просматривается? Вы, мол, рассказывайте, а мы вас потом уволим за разглашение тайны?

Ни на один вопрос из моего запроса по поводу несответствия фактам президент внятно не ответила, - отмечает Юлия. - К тому же, она заставила меня ждать ответа больше месяца, а ответила только после моей жалобы в министерство юстиции Северный Рейн-Вестфалия. Мне были названы имена двух других судей, которые, как и Ренессе, выезжали в Израиль. Но сколько дел они там провели, сколько раз вообще выезжали, так и осталось юридической тайной. Вот выдержка из этого ответа: «В моем сообщении для прессы я подчеркнула историческую роль пенсионных сенатов. Детальные описания, или оценка работы судей противоречат моей обязанности сохранять юридическую тайну, дабы не повредить судебной независимости. По той же причине я не могу ответить на ваши вопросы о количестве израильских истцов, котормы были выделены средства на поездку в Германию для выступления в суде. Прошу понять, что все вопросы, касающиеся личностей моих подчиненных, я вынуждена отклонить».

Похожее письмо я получила и от министра юстиции земли Северный Рейн Вестфалия: «не можем говорить, не имеем права, юридическая тайна....» Круг замкнулся.

Необходимые пояснения

Ко все сказанному следует добавить еще кое-какую важную информацию:
В 2002-м году в Бундестаге был принят закон о пенсионной выплате за работу в гетто. Поступили 70 000 заявлений со всех стран мира, 97 процентов просьб были отклонены по той причине, что работа в гетто была вынужденной и подневольной. Дело в том, что по немецким законам трудовая пенсия положена лишь за работу, выполненную добровольно и при наличии подтверждающих ее документов. Иными словами: чиновники суда требовали от пожилых узников гетто справки о зарплате, трудовые договора и копии пенсионных отчислений (!)

Земельный социальный суд, где работает Ренеесе, так же отклонял почти все заявления, пользуясь в основном Интернетом и старыми актами, где те же люди уже подавали заявления о выплате компенсационных денег за нацистское преследование. Из 38 судей, работающих в этом суде, Ренессе - единственный, кто решил выйти из кабинета, связался с историками, провел расследования в архивах и выездные судебные заседания в Израиле, чтобы пожилые люди смогли у себя дома на своем языке давать показания о своем деле.

Результаты были ошеломляющими: с помощью 500 исторических справок по конкретным делам за 120 судебных заседаний в Израиле Ренессе удалось доказать, что решение работать в гетто, или нет, люди принимали самостоятельно в условиях, что им приходилось выбирать между работой и смертью от голода. В довершение всего, один из польских историков нашел в подвале архива Лодзи запыленный чемодан, а в нем – справки о том, что работавшие жители гетто платили со своих копеек взносы в пенсионные кассы третьего рейха. При том, что было понятно: свои пенсии они никогда не должны были получить.

В 2009 году Федеральный социальный суд в Касселе принял выводы Ренессе и группы историков и изменил порядок судопроизводства, облегчив условия для получения гетто-пенсии.

Последние пояснения – он-лайн

Материала так много, что переписки с Германией уже недостаточно. Я решаю поговорить с Юлией в режиме он-лайн. Но прежде хочу сказать несколько слов о ней самой:

Юлия Смилга из еврейской семьи, уехала в Германию из Санкт-Петербурга в 1997-м году. Долгое время она считала, что родные со стороны отца погибли во время Катастрофы. После того, как в 1941-м дед Юлии был расстрелян, как еврей, попав на фронте в плен, все связи были утеряны. Но неожиданно, спустя 70 лет Юлии удалось обнаружить в России и Узбекистане двоюродных братьев и сестер отца, а в Израиле – свою троюродную сестру.

- Коллеги не простили Ренессе его «активности для евреев», - говорит Юлия. - Анонимки, просто грубое вмешательство в его дела, откровенный сабботаж его распоряжений, и в довершение всего, в 2010-м Ренессе сняли со всех его дел по гетто-пенсиям и перевели в другой отдел, поручив ему заниматься делами людей, получивших инвалидность в дорожных авариях. Ему запретили общаться с прессой, его повышение по службе не состоялось.

Вы спрашиваете, изменилось ли что-нибудь после визита в Израиль госпожи Крафт? Насколько я знаю, в кулуарных кругах была попытка поговорить с госпожой Крафт на эту тему, но она ее решительно пресекла. Как именно это произошло, я пытаюсь сейчас выяснить.

Лично я очень надеялась на то, что израильская сторона заступиться за Ренессе. В Германии ему помощи ждать неоткуда. Представители местной еврейской общины предпочтут промолчать, руководствуясь принципом: «как бы чего не вышло...» Израиль – другое дело! Ведь благодаря Ренессе 20 000 заявителей из Израиля получили надежду на оформление документов по пенсии.

На сегодняшний день дела плохи. Ренессе в опале, вокруг него молчаливый заговор коллег, его не допускают до дел, связанных с компенсациями узников гетто. Кроме того, его вынудили снять свою кандидатуру на выборах на пост председателя социального суда. Ренессе был предложен на этот пост комиссией, но после того, как его коллеги выразили протест, процесс был приостановлен. Между тем Ренессе имел все шансы получить эту должность: его прежний начальник поддерживал все его инициативы и именно он рекомендовал на это место.

В 44 года карьера человека, подававшего такие блестящие надежды, сломана. В настоящее время Ренессе занимается тем, что определяет степень инвалидности для пострадавших в дорожных авариях, сознавая, что в этом суде у него будущего нет. И все оттого, что он осмелился помочь жертвам Катастрофы добиться справедливости через 66 лет после окончания войны. Разве не парадокс, что на следующий день после того, как представители пенсионного фонда договорились на своем совещании, к какому сроку они начнут выплачивать пенсии для узников гетто, судья Ренессе, который знал об этих делах, как никто другой, был от них отстранен.

Между прочим, я звонила его начальнику и спрашивала, почему он решил перевести Ренессе в другой отдел. Знаете, что он мне ответил? «У нас так принято, чтобы каждый судья поработал в разных отделах, поднимаясь таким образом по служебной лестнице».

Но на самом деле проблема Ренессе была в том, что никто из его коллег не работал так, как он. Ренессе единственный встал и сказал: "Как мы можем требовать от людей, переживших Катастрофу невозможного? Справок, которых они не могут нам предоставить! Мы должны разобраться в их делах". Его коллег, которые спокойно сидели в своих кабинетах, перебирая бумажки, жутко возмутило, что Ренессе противопоставил им себя. Так они это воприняли. Он первым перенес судопроизводство на израильскую землю и стал говорить с живыми людьми, в то время как другие писали отказы, не двигаясь с места.

Когда Ренессе вернулся из Израиля и пытался рассказать своим коллегам об опыте работы на чужой земле, половина из них просто встали и вышли из зала. Уже один этот факт говорит о том, в какой обструкции он оказался, когда пошел против общепринятой системы отказов.

Но и это еще не все. Когда Ренессе уходил в отпуск, судья, замещавший его, отменял его распоряжения. Об этих возмутительных фактах писали многие немецкие газеты.

Когда я на фоне общего молчания начала снова поднимать в эфире бучу вокруг этой истории и написала начальнику суда: «Существует правило, по которому в случае приезда на социальный суд для выступления по своему делу, истцу оплачиваются все судебные издержки. Неважно – из какой страны человек приехал. В Германию прилетали люди из США, Чехии. И не было ни одного, кто прибыл бы из Израиля. Каким образом вы рассматриваете их дела и пишете отказы?»

Получив мое письмо, они долго молчали. Потом прислали мне туманный ответ, ссылаясь на юридическую тайну.

Однажды я спросила Ренессе в своей передаче, почему он выбрал для себя такой сложный путь. Он ответил мне: «Я не мог работать по установившейся практике, вроде того: «Ну-ка, напиши тремя строчками, как тебе работалось в гетто. Забудь о том, что там уничтожили твоих родителей и ответь – какая у тебя там была работа?» Лично для меня это звучало как издевательство над стариками. Я бы после этого не смог смотеть на себя в зеркало».

Когда я привела в передаче эти его слова, на Ренессе пытались даже наложить дисциплинарное взыскание, но его прежний начальник, который к тому времени был уже на пенсии, за него вступился и сказал, что одобрил интервью и не видит в нем ничего предосудительного.

Поскольку коллеги Ренессе все время пытались его так, или иначе зацепить, эта тема, в отличие от других, которыми мне приходилось заниматься, все не уходила и постоянно ко мне возвращалась. Например, один из коллег Ренессе после публикации в «Шпигеле» написал в открытом письме читателя, что бедные судьи вообще не виноваты, поскольку препоны судебной системы всегда были известны политикам, и несмотря на попытки оппозиции изменить существующий закон, правящая коалиция ничего для этого не сделала. Иными словами: всему виной преднамеренная политика немецкого государства, а судьи с их 97-процентными «отказами» ни при чем!

Я была в шоке от того, как представители системы поступали с человеком, которого нужно было наградить за то, что он перевернул бюрократическую машину, добился изменения в законодательстве. Я никогда не думала, что в Германии такое может быть: на словах все хорошо, а как доходит дело до денег и индивидуальной ответственности перед жертвами Холокоста, все вдруг оказывается отброшенным назад.

Вместо эпилога

Спрашиваю напоследок Юлию: «Можно ли вообще в такой ситуации защитить судью Ренессе?»

- Если как можно больше людей узнает о его истории, это может ему помочь, - ответила она. - В Германии его никто не защитит. Его может защитить только Израиль, страна, которая может открыто говорить обо всем, что связано с Катастрофой. Говорить и требовать.

После небольшой паузы она добавляет:

- Кстати, я представила Ренессе на соисканиев в 2012 году премии Фритца Бауера, немецкого еврея-юриста, генерального государственного адвоката в Германии (1946-1968), который способствовал поимке Эйхмана и вообще после войны противостоял «коричневой заразе» в немецкой юриспруденции. Очень значимая премия в Германии, ее дают, начиная с 1968 года за заслуги в области гуманизма, либерализации и демократизации правовой системы и присуждают людям, которые бесстрашно, несмотря на обструкцию вокруг, защищают справедливость и человечность в обществе.

P.S. После того, как статья была уже готова, я получила от Юлии еще одно письмо: «Шели, может, Вам пригодится в качестве послесловия недавнее заявление министра юстиции, которое служит еще одним доказательством того, что в своей вотчине судье Ренессе правды не добиться:

«Из выступления министра юстициии земли Северный Рейн Вестфалия Томаса Кутчаты перед судьями земельного социального суда Северный Рейн Вестфалия 8 апреля нынешнего года: «... Мне, как министру юстиции, конечно же, известно, что в средствах массовой информации последнее время пристальное внимание уделяется теме выплат гетто-рент. Сообщения в прессе на эту тему часто излишне эмоциональны и персонифицированы, хотя работа с данным материалом ввиду пожилого возраста истцов требует обратного. Лично я не одобряю того, что сейчас происходит и могу сказать одно: я не сомневаюсь, что все судьи, работавшие с делами по гетто-ренте, судили одинаково, подчиняясь праву и закону, и выносили приговоры по совести. Заверяю вас, что эту позицию я всегда и везде буду отстаивать».



Персональный сюжет



Жить надеждой, перешагнуть огромную временную пропасть, убедившись, что призрак из довоенного детства может обрести плоть...Подняться на борт самолета в 84 года, выдержать десятичасовой трансатлантический перелет, отдавая себе отчет, в том что он может быть и последним...И главное: суметь вернуться из ностальгического путешествия, растянувшегося на 70 с лишним лет неразочарованной – поистине это может позволить себе только очень сильный духом человек.

Могла ли предположить специалист по английской литературе, профессор Ирина Влодавская, что судьба уготовила для нее персональный сюжет, перед которыми померкнут иные вымышленные, а ностальгические воспоминания отправят в путешествие, заставив поверить в самое невероятное: ее лучшая школьная подруга Жанна Аршанская, 13-летняя пианистка-виртуоз, шедшая в многотысячной колонне обреченных на смерть евреев Харькова, выжила. Как и ее младшая сестра, 11-летняя Фрина.

«...если забудешь меня, держись!»

...Последний раз Ирина виделась с ними на вокзальном перроне 15 сентября 1941-го года, покидая обреченный на сдачу врагу город и уезжая в эвакуацию. Семья девочек оставалась в Харькове, который уже бомбили. У Аршанских брони не было. Как не было и денег. Единственная ценность - золотые дедушкины часы, но разве память продается? И мы уже не узнаем, от безысходности ли повторял Аршанский-старший фразу о том, что бояться нечего: немцы – культурная нация, подарившая миру великих композиторов, - или действительно в это верил. Впрочем, верил не он один.

Девочки учились в одной школе и подружились за год до войны, придумав себе смешные прозвища. Ирина стала Псиной из-за любви к собакам. Не избавившуюся от детской упитанности Фрину прозвали Пузей.  Красавица Жанна, с присущей ей самоиронией, именовала себя Жабой. И что с того, что их дружба длилась всего год. Не было тогда у Ирины подруги ближе, да и у Жанны тоже.

А теперь отправимся на ту развилку, где дороги их разойдутся, как потом казалось, навсегда – в осенний Харьков, еще не занятый немцами. Жанна вручает Ирине на вокзале открытку с «грозным» предупреждением: «...если забудешь меня, тогда держись.... Целую. Жаба». Сбоку еще приписка: «Привет от меня навсегда. На память от Жабы и Фрины-Пузи». Забегая вперед, замечу, что писавшая «грозное» предупреждение, Жанна, через 70 лет с трудом вспомнит свою детскую подружку, а вот Ирина ее не только не забудет, но и решится совершить в свои 84 года бросок через океан, чтобы увидеться снова.

Ирина будет возить с собой повсюду – от эвакуации из Харькова до репатриации в Израиль - фотографии сестер-Аршанских вместе с открыткой, второпях подписанной на вокзале. Жанна сохранит на память о том времени свои любимые ноты «Фантазии-экспромта» Шопена, спрятанные под пальто при выходе из дома по приказу немцев: она пронесет их через всю войну и увезет на другой континент.

...Следы Жанны и Фрины обрывались в 1941-м. Последний раз сестер Аршанских видели вместе с родителями среди евреев, которых гнали через весь город по дороге смерти. Потом появились слухи, что, якобы, девочкам удалось избежать страшной участи благодаря полицаю, позарившемуся на фамильную ценность Аршанских – золотые часы, и позже сестер даже видели в оккупированной Полтаве, где они играли для немцев в ресторане.

В конце войны Ирина попытается выйти на след Жанны и Фрины через информационный Центр по розыску родных в Бугуруслане, но никаких сведений о них там не окажется. Годы спустя, уже в Израиле, она предположит: а ведь девочки могли оказаться за границей... Отправит запросы в Красный Крест, редакции газет, и вдруг... узнает от своей университетской подруги Ирины Бабич, что сестры Аршанские живут в Америке и обе - известные пианистки.

Хождение по мукам

О том, что происходило с сестрами Оршанскими, остававшимися осенью 1941 года в Харькове, впоследствии напишет в своей книге сын Жанны, писатель и журналист Грэг Даусон.

Его мать выживет благодаря фамильным часам, которыми подкупят полицая, сопровождавшего евреев на окраину города, к расстрельным рвам. Перед тем, как вытолкнуть из колонны обреченных старшую дочь, отец успеет сказать ей: «Делай, что хочешь, только живи!» Жанна доберется с окраины Харькова до своей улицы. Двери первого дома перед ней захлопнутся. Во второй ненадолго впустят, даже покормят, но выпроводят, забрав отцовское пальто, в которое ее укутал Аршанский-старший перед тем, как вытолкнуть из колонны. И только в третьем доме Жанна обретет надежное убежище. Ее приютит семья одноклассника Коли Боганчи. Когда спустя пару дней на улице появится Фрина, Боганчи, не раздумывая, тоже возьмут девочку к себе, рискуя быть повешеными за укрывательство евреев. Где младшая сестра находилась эти дни и как ей удалось избежать смерти? Ускользнула ли Фрина из колонны, подобно старшей сестре, или чудом уцелела уже на краю расстрельной ямы – об этом она будет молчать всю жизнь, не рассказывая даже самым близким.

Боганчи будут прятать у себя сестер некоторое время, и это будет известно всей улице, однако никто не выдаст самоотверженную семью. Позже Боганчи придумают для сестер «легенду» и помогут им уехать подальше от города: оставаться в Харькове, где вундеркиндов Аршанских - учениц местной консерватории, выступавших на концертах со взрослым репертуаром, многие знают, слишком опасно...

Отныне Жанна и Фрина, внешне не отличающиеся от своих русских сверстниц, будут представляться сиротами Анной и Мариной Морозовыми, потерявшими при бомбежке мать. Начнутся месяцы скитаний. В Полтаве сестры обретут приют у начальника управы, «из бывших», который, оценив их виртуозную игру и проникшись к ним симпатией, станет их опекать. Но когда однажды Жанна привычно назовет сестру Фриной, вызвав подозрения покровителя, тот поспешит отправить их из Полтавы. И снова начнутся скитания, которые приведут их в Кременчуг. Когда по городу поползут слухи, что немцы собираются определять евреев по составу крови, девочки поспешат укрыться в детском доме, где легче затеряться среди других сирот и можно получить хоть какие-то документы.

С этого момента сестер ведет по судьбе талант, но, по-прежнему, под страхом смерти.

...Они обнаруживают в детдоме старое пианино, и, не выдержав долгой разлуки с инструментом, поднимают крышку. Пальцы привычно бегут по клавишам. Директор детдома потрясена. Она тут же вызывает настройщика. Приходит горбун. Закончив работу, недоверчиво смотрит на плохо одетых девочек: это они виртуозы? Но едва Жанна кладет руки на клавиши, сомнения отброшены. Более того, горбун-настройщик устраивает их в группу артистов и музыкантов, выступающих с концертами перед немцами.

Все бы хорошо, но среди артистов есть завистники и антисемиты, и кое-кто уже поговаривает, что Морозовы вовсе и не Морозовы, а скрытые еврейки. К счастью, находятся и защитники, понимающие, какая опасность нависла над девочками, и «подтверждающие», что Морозовы – русские, и они знают их с детства.

К концу войны скитания приводят девочек в лагерь для перемещенных лиц, расположенный в «американской зоне». Начальник лагеря Лари Даусон, любитель классической музыки и брат известного скрипача Дэвида Даусона, очарован их игрой и берет сестер под свою опеку. Узнав, что они - чудом уцелевшие еврейки, потерявшие своих родителей, Лари решает их удочерить и вывезти в США. Но тут возникает препятствие. В «американской зоне» появляются советские офицеры, разыскивающие среди перемещенных лиц «своих» и настойчиво предлагающие им вернуться домой. Жанна готова поехать в Харьков немедленно – другой родины у нее никогда не было, но неожиданно восстает Фрина: «Ни за что!» Позже Жанна скажет: «В войну я спасла выбившуюся из сил сестру, дотащив ее через заснеженное поле на себе до станции, а после войны она спасла меня своим решением ехать в Америку».

Фрина была права. В Харькове их никто не ждал. Родители погибли. Дома нет. Скорее всего, девочки бы там просто погибли. Но они в очередной раз обманули судьбу, выбрав новую жизнь.

В Америке Жанна и Фрина сходу поступают в престижную музыкальную академию Джулиард в Нью-Йорке, становятся известными пианистками, выходят замуж за музыкантов, много концертируют... Забегая вперед, скажу, что недавно Жанна вернулась к игре после десятилетнего перерыва, успешно выступила в свои 86 лет в Калифорнии и готовится к очередному концерту. Университет Атланты присвоил ей почетную степень доктора в области искусств за проявленную силу духа.

Путешествие в прошлое

А теперь вернемся из сороковых годов в наше время, когда взволнованная Ирина Влодавская слышит в телефонной трубке далекий голос с сильно выраженным американским акцентом, принадлежащий той девочке, которую она знала, помнила и разыскивала столько лет. Каково же было ее потрясение, когда она поняла: та ее забыла, но пытается вспомнить...

Впрочем, ничего удивительного. Жанна и тогда, в детстве, жила музыкой, в то время, как для Ирины встреча с доброй, с светлой и лучезарной девочкой была настоящим чудом. Ни в одной из ее предыдущих подруг подобного не было. Жанна стала главным событием в жизни Ирины, хотя они дружили всего год – началась война...  Кроме того, Жанна, в отличие от подруги, не раз меняла свою судьбу, балансируя на грани жизни и смерти. Много позже, когда они уже встретились, Ирина поняла, что пережитое девочками в войну, не прошло для них бесследно – у обоих, судя по всему, пост-травматический синдром. Жанну пугали телефонные звонки незнакомых людей. Такой же необъяснимый страх она испытывала к соседке, живущей рядом. Её пугали переезды, перемена обстановки. Фрина, при вполне благополучно сложившейся жизни, в какой-то момент полностью отсекла от себя прошлое, запретив когда-либо передавать свои координаты тем, кто попытается ее разыскивать. Она даже прервала отношения  с Жанной, что старшая сестра болезненно переживает до сих пор. Все это можно понять и объяснить: три с половиной года девочки жили под страхом смерти. Обладая почти славянской внешностью и под чужими русскими именами, пианистки-виртуозы выступали перед немцами в составе группы артистов и музыкантов, и на них в любой момент могли донести.

При том, что Жанна не сразу вспомнила Ирину во время их первого - после многолетней разлуки - телефонного разговора, завязалась переписка, подруги перезванивались. Однажды Жанна рассказала Ирине о Коле Боганче и его семье, которые прятали их с Фриной у себя, рискуя при этом своей жизнью. Потрясенная этим известием, та бросилась разыскивать Боганчей, что оказалось несложно, так как адрес был известен, а фамилия довольно редкая. Ирина написала им, потом связала с ними Жанну. Со временем к переписке подключился и журналист Грег Даусон, сын Жанны, решивший написать книгу о судьбе сестер Оршанских.

С Грэгом Ирина  встретились раньше, чем с Жанной.

- Собирая материал для книги, он в 2007-м году полетел в Харьков – разыскивать тех, кто еще помнил сестер Оршанских по консерватории и их довоенным выступлениям, а на обратном пути заглянул в Израиль. Погостил у нас, побывал в мемориале Яд ва-Шем. Благодаря его ходатайству, Боганчи, спасшие девочек во время оккупации Харькова, были посмертно признаны праведниками мира.

Тогда, в 2007-м году, во время нашего затянувшегося застолья в Хайфе, Грэг произнес такую фразу: «Вот бы вам встретиться сейчас! Только представить себе: встреча разлученных войной подруг через 65 лет...» Но произошло это спустя еще пять лет, после того, как в 2009-м году вышла книга Грэга, а спустя еще два года в Америке решили снять документальный фильм о Жанне, - продолжает Ирина. - В сценарий решили включить сцену встречи школьных подруг, разлученных войной. Когда мне предложили участвовать в фильме, я, естественно, согласилась. Что мною двигало? Конечно, желание повидать Жанну. А, кроме того, видимо, пробудился и запорошенный временем авантюрный дух.

Мой приезд в Америку от Жанны скрывали до последнего момента – автору фильма был важен эффект неожиданности нашей встречи. И когда я вошла в комнату, где она сидела в полном неведении, приготовившись к очередному интервью, камеру тут же включили и начали снимать происходящее. Увидев Жанну, я испытала шок. Конечно, можно было предположить, что мы обе не молоды, все-таки 84 года, и позади у каждой целая жизнь, но в окружении софитов передо мной сидела красотка в стиле Барби. Что-то было в ней кукольное – отчасти благодаря парику, хорошо сохранившейся коже, по-прежнему красивым лучистым глазам, и отличному макияжу. Моя школьная подруга по-прежнему была очень красива и отлично выглядела. Со временем она посвятит меня в маленькие секреты больших превращений, на которые с годами требуется всё больше усилий, времени и средств. Ну что ж, вполне понятные попытки красивой женщины бороться с безжалостным временем. Позже, когда мы общались уже не под камерами, я обратила внимание на то, что Жанна категорически отвергает слово «старение» в отношении себя и бурно реагирует на фразу «в нашем возрасте». Но это все мелочи по сравнению с тем, что ей удалось сохранить в себе детскую непосредственность, удивительную открытость и доброжелательность по отношению к другим людям, так потрясшую меня в ней много лет назад.

Признаюсь, я испытала настоящий шок при известии, что десять лет назад Жанна совершенно отошла от музыки, продала инструмент, без которого себя не мыслила, и решила целиком посвятить себя второму мужу (первый, ныне покойный Дэвид Даусон, был известным альтистом, они успешно выступали вместе). Дик – техник по профессии, намного младше ее, хорош собой, и очевидно, теперь для Жанны важнее ее женская судьба. Правда, год назад Грэг написал, что после нашей встречи в Нью-Йорке его мать снова вернулась к музыке, ее концерт в Калифорнии прошел с большим успехом и теперь она готовится к новому выступлению. Я представляю, чего ей стоило вернуться к игре в 86 лет, да еще после долгого перерыва!

- С каким ощущением вы улетали из Нью-Йорка? Встреча с подругой, которую вы разыскивали столько лет, вас не разочаровала?

- Я отдавала себе отчет, что между нами - целая пропасть лет. У Жанны трагический опыт войны и долгая благополучная жизнь в Штатах. У меня – наша совковая рутина со своими не столь драматичными, но достаточно противными и унизительными передрягами. Но мы обе состоялись и по-женски, и профессионально. У каждой дети, внуки и даже правнуки – известие о появлении правнука я получила как раз в Нью-Йорке. Мы с Жанной очень разные, но наша встреча меня не разочаровала: она по-прежнему очень близкий мне человек, такая же чуткая и сердечная, как в детстве. И мы не теряем друг друга из виду, отчасти и благодаря Грегу.

Нет, путешествие за призраком моего детства меня не разочаровало. Я, конечно, понимала, что жизнь меняет людей, и все могло бы быть несколько иначе. К счастью, этого не случилось: Жанна по-прежнему дорога мне, и я благодарна судьбе за эту позднюю встречу, вернувшую мне школьную подругу и подарившую общение с ее сыном Грегом, с которым мы говорим «на одном языке» не только буквально (Ирина свободно владеет английским – Ш.Ш.), но и потому, что настроены «на одну волну». Сейчас, ободрённый успехом своей первой книги – о Жанне, он пишет уже третью. Привлекательный в мать, остроумный в отца. Вообще отличный человек! А я выпустила двухтомник своих воспоминаний («Бодалась коза с осиной» - Ш.Ш.), в котором история пересечений наших с Жанной судеб занимает одно из ключевых мест. Жизнь продолжается...



Сильнее страха родная кровь


Судьба разводила братьев Драгушинских дважды: в начале войны и после. Но если первая разлука была обусловлена всеобщей бедой, то вторая – страхом Лейбы, которую Авраам расценил как предательство и чего не мог простить себе потом до конца дней. О том, что думал все эти годы Лейба, мы уже не узнаем: он хранил свою тайну до конца.

Видение, спасшее жизнь

Братья Драгушинские жили до войны в местечке Порозов.

Бабушка учила их ивриту. Война застала Авраама и Лейбу в Волковыйске, куда они перебрались, став постарше. Оба бежали в лес, где потеряли друг друга до конца войны.

Старший, Лейба, назвался в партизанском отряде белорусом и его взяли в разведку. Младший, Авраам, наткнувшийся в лесу на другой отряд, своего происхождения не скрывал, за что едва не поплатился жизнью и вынужден был бежать и прятаться в лесах не только от немцев, но и от местных антисемитов. Во время одной из облав нацисты его поймали и отправили в Биркенау, а затем в Освенцим. На сей раз Авраам был осторожнее и скрыл, что он еврей, благодаря чему очутился в трудовом лагере, избежав очереди в крематорий.

Спустя много лет он, молчавший о своем прошлом много лет признается свой племяннице Ларисе, что выжил в Освенциме лишь благодаря ее отцу – своему старшему брату Лейбе, которого потерял еще в начале войны:
«Утром я почувствовал, что больше не смогу встать на работу и сказал себе: все кончилось, это мой последний день. И вдруг я увидел перед собой Лейбу. Так ясно, словно наяву. Он положил свою руку на мою – я даже ощутил какое-то тепло – и сказал: «Я жив и ты должен жить. Вставай!». Я заставил себя подняться и двинулся вслед за другими заключенными, а наутро надсмотрщик неожиданно перевел меня в столярную мастерскую. Там работа была намного легче, и я смог протянуть еще несколько месяцев, пока не пришли «наши».

...Когда Авраам вышел из Освенцима и угодил на допрос к «своим», он весил 40 килограмм.

- Как ты попал к немцам, если, как утверждаешь, был в начале войны в партизанском отряде? – спросил его следователь НКВД и в итоге отправил Авраама на шахту в Кузбасс, где отбывали заключение уголовники. «Это было ненамного лучше Освенцима. Заключенных не поднимали из-под земли неделями, люди умирали, как мухи, никто не вел учета, сколько каждый день отправлялись на тот свет», - скажет Авраам спустя годы своей жене Бети.

Ему тогда удалось вырваться из кузбасского ада чудом, не имея на руках никаких документов. Довольно долго Авраам добирался до местечка Порозов в надежде, что кто-то из его большой семьи уцелел. Но евреев в Порозове больше не было. Сохранились только их дома, занятые местными жителями. Мать, отец, младшие сестры Авраама и Лейбы, многочисленных родственники – все они были уничтожены карателями в первые же дни войны.

Авраам увидел родительский дом, кур во дворе и свой велосипед, прислоненный к стене. Инстинкт подсказал ему, что не стоит сразу туда идти. Возможно, это спасло ему жизнь. Встретив ближе к вечеру на околице знакомого, Авраам узнал, что люди, занявшие еврейские дома, убили его дядю, появившегося в Порозове за пару месяцев до него. Тот же человек сообщил Аврааму, что его брат Лейба жив – он в Бресте, работает в НКВД.

О том, как Лейба стал Леонидом

Старший брат Лейба, как мы уже знаем, назвался в партизанском отряде белорусом и стал разведчиком. Там он совершил подвиг, вызволив из немецкого плена важного советского генерала и проявлял прочие чудеса храбрости, за что сразу после войны был направлен на службу в НКВД.

Еще во время жизни в отряде Лейба был ранен – его выхаживала Ольга, с которой он потом счастливо прожил много лет до самой его смерти.

Скрыв однажды свое прошлое и работая в «органах», Лейба вынужден был придерживаться своей легенды до конца. «Сталинское, берьевское» было время, - как скажет впоследствии его жена Ольга.

Когда Лейба умер, в его дом съехались на поминки старые товарищи по партизанскому отряду. Они говорили о его скромности, вспоминая, как Леонид прятался за их спинами, когда к ним прибыл из Москвы тот самый спасенный генерал, чтобы наградить героев-разведчиков с самым бесстрашным во главе. Мог ли Лейба допустить, чтобы его имя и фотография были напечаты в газете, которая попадет в руки тем, кто знал его еще по еврейскому местечку?

Впрочем, в «органах» Лейба проработал недолго: вскоре он получил новое назначение – директора фабрики, которую предстояло возродить из руин.

Последняя встреча

А теперь снова вернемся в 1946-й год - к той развилке, где Авраам услышал радостную весть: его брат Лейба жив! – и тут же двинулся в сторону Бреста, прячась от случайных патрулей: ведь у него не было документов. Где попутками, где пешком, наконец, добрался и пришел к зданию НКВД. Часовой на входе спросил: «Ты к кому?» - «К Драгушинскому», - ответил Авраам. Его пропустили. Брата в кабинете не было. Авраам подошел к письменному столу, стоящему в центре, погладил его ладонью, словно желая еще раз удостовериться в том, что Лейба действительно жив и недавно его руки покоились на этой столешнице. Старший брат появился через несколько минут. Когда он увидел Авраама, его лицо побелело. Он был в шоке. Но не от радости, а от страха разоблачения. Даже не улыбнувшись, Лейба велел младшему брату следовать за ним. Они вышли на улицу, где успели обменяться лишь парой фраз о том, что происходило в жизни каждого после того, как они потерялись в начале войны. Лейба узнал, что Авраам два года был в Освенциме. Авраам, в свою очередь, понял, что брат не может привести его к себе.

- Моя жена – русская. Ее семья ничего не знает о моем прошлом. Я не могу рисковать. Жди меня у гостиницы. Я приду туда после работы, вечером. Сниму номер, тогда и поговорим, я что-нибудь придумаю, - сказал Лейба и поспешил вернуться на работу.

...Вечером Авраам ждал брата у гостиницы. Его душила обида: рискуя жизнью, он добирался без документов до Бреста, чтобы увидеться с Лейбой, а тот даже не пригласил его в свой дом! А ведь они единственные, кто уцелел из всей семьи! И вдруг такая холодная встреча...

Авраам увидел спешащего к гостинице брата и спрятался за деревьями. Лейба начал искать его, звал по имени, но в сердце Авраама полыхали обида и гнев. Он так и не смог заставить себя выйти из укрытия. Не найдя брата, Лейба ушел, а Авраам, проведя ночь под открытым небом, утром навсегда покинул город, в котором теперь жил самый близкий ему человек.

В поисках потеряннной ветви

В детстве братья Драгушинские были очень дружны. Они мечтали об Эрец-Исраэль, вынашивали планы на будущее, но только младшему удалось осуществить мечту. Тяжело переживший последнюю встречу с Лейбой, Авраам решил, что больше ему в СССР делать нечего - надо уезжать. Сначала он подался в Польшу, оттуда во Францию, а в 1947-м году вместе с другими евреями поднялся на борт «Эксодуса». Пережил британскую осаду судна, депортацию в Германию, но в конце концов все же добрался до вымечтанных берегов.

В Израиле Авраам работал тяжело, укладывая плиты тротуара. Теперь у него была другая мечта: построить в Израиле собственный завод. Заработав денег, он купил в Холоне два участка, которые стоили тогда гроши. Позже, когда цены поднялись, продал их и прибрел в Ришон ле-Ционе новый участок и машины для будущего завода по выпуску дорожных плит.

...По ночам его мучили кошмары, напоминали об Освенциме - он не раз пугал своими отчаянными криками жену. Прошлое отпустило только после поездки с детьми и внуками в Польшу, на которой настояла Бети. Он показал им тот самый проклятый барак, где провел два самых тяжелых года своей жизни.

Судьба словно решила вознаградить Авраама за прежние страдания. Дела его неожиданно пошли в гору: завод расширялся, здесь уже работали 80 рабочих. И семья продолжала расти: вслед за внуками появились правнуки. Восстановились связи с потерянными родственниками, уехавшими в Америку еще до начала войны. И только об одной ветви семейного древа, обнаруженной в 1946-м году Авраамом в Бресте, ничего не было известно. Он винил себя в том, что убежал тогда от брата: безуспешно пытался навести о нем справки, но, увы, во времена «железного занавеса» это было не просто. И только в 1970-х Аврааму удалось выйти на некую Дору, которая жила по соседству с семьей его брата. Полетели письма в оба конца: не все (в силу известных причин) дошли до адресатов, но те, что дошли, протянули тонкую ниточку связи между потерянными коленами семьи Драгушинских. Пусть и запоздалую, потому что Лейба после тяжелого инсульта был парализован и тихо угасал. Он не успел узнать о том, что его брат в Израиле и ищет с ним связи.

История в письмах

Дора (из Бреста) – Аврааму Драгушинскому (в Израиль):
«Отправляю вам письмо ваших родственников. Судя по фотографиями, вы действительно очень похожи с дочерью вашего брата, и родство сомнений не вызывает. Адреса своего они пока для вас передать не могут, а переписываться согласились через меня. Пожалуйста, поймите их правильно. Столько лет им приходилось все скрывать, они не могут так резко измениться. Хотя они и утверждают, что ничего не знали о происхождении и национальности мужа и отца (вашего брата), думаю, что это не так. Многие в городе считали его евреем, но он был хорошим человеком, пользовался авторитетом, работал директором фабрики, и его за это (еврейство – Ш.Ш.) не осуждали. Такие были времена, что у него были все основания так себя вести.
Я ходила к ним несколько раз. Их поражает ваша доброта, умение прощать и привязанность к брату».

Вдова Лейбы (из Бреста) – Аврааму (в Израиль):
«Пишет вам жена вашего брата Леонида (Лейбы – Ш.Ш.). Мы очень тронуты и встревожены новостью. Рады, что вы есть и находитесь в добром здравии. Прошу вас, не осудите нас, ничего не знавших о вашем существовании до сего времени. Мой муж никогда о своей семье не рассказывал. Я его допытывала, а он отвечал, что все погибли в войну. Если спрашивали дети – уходил от разговора. Я его не оправдываю за его поступок по отношению к вам, но стараюсь понять, ведь время тогда было тяжкое, сталинско-бериевское. Леонид любил своих детей, боялся за их судьбу и очень переживал. Он в партизанах не был трусом: его ранили не один раз. Муж очень любил жизнь, не гнался за богатством, ему хотелось покоя и тишины. Не обижайтесь на своего брата, его уже нет. Прощайте и вам будет прощено. Благодарю вас за память, за то, что ваше сердце побудило вас отыскать нас. Чувствуется, что вы очень любили своего брата. Да, кровь очень сильна. С уважением к вам и вашей семье. Ольга.».

Авраам (из Израиля) – семье Лейбы (в Брест):
«Я благодарю судьбу за то, что нашел вас, и вы согласились признать меня братом своего отца. Для меня это был момент наивысшего счастья. Я очень любил своего брата. В Освенциме я мечтал только о том, чтобы он выжил. Освободившись, сделал все, чтобы найти его. Мы встретились, но он не признал меня, когда увидел. Или испугался. Я был очень зол, потому что хотел познакомиться с его семьей, войти в его дом: мне этого очень не хватало – дома, семьи... Он в последний момент предложил встретиться у гостиницы, но я бежал. Это то, что произошло между нами. Он не мог меня найти. Я уехал из СССР.

Я потом искал его, хотел исправить свою ошибку, и сделал все чтобы разыскать его семью. Мечтаю увидеть вас в Израиле и готов покрыть все расходы в связи с вашим приездом. Посылаю вам фото наших родителей и брата, где он на велосипеде. Когда мы были с ним детьми, собирались отправить свои документы о рождении в Эрец-Исраэль. Люблю вас всем сердцем. Вы – мои дети, и я готов вам во всем помочь. Мечтал увидеть своего брата, но судьба распорядилась иначе. Единственная возможность, которая у меня осталась – это связь с вами. Любящий вас дядя Авраам».

Дочь Лейбы Лариса (из Крымской области) – Аврааму (в Израиль):
«Дорогой дядя Авраам! Пишет вам ваша племянница Лариса. У меня сейчас такое потрясение. Два дня назад я приехала к маме в гости и узнала о вас, увидела ваши фотографии, которые нам передала Дора. Я сразу поверила, что все это правда. Так, на 43 году жизни я узнала, что у меня в Израиле есть дядя и кто я на самом деле. Мне больно за поступок отца, но ничего не исправишь, слишком поздно. Я сейчас вспоминаю его жизнь и думаю, что папа все годы казнил себя за вас, потому так рано и умер. Отец говорил, что у него есть брат, но он пропал и, наверное, погиб. Больше ничего о своем прошлом не рассказывал.. В последние годы его жизни я спрашивала папу о родне, а он плакал. Я думала, что это от болезни: в 43 года у отца был инфаркт, а в 51 год – инсульт, после которого он прожил еще четыре года. Лежал в постели, парализованный, и умер на наших руках 25 декабря 1975 года. Мы его очень любили. Папа был очень добрым и хорошим человеком, никогда не думала, что он может так поступить... Его уже нет в живых, поэтому прошу вас: простите его за все. Когда я смотрю на вашу фотографию, то вижу своего отца, как будто он живой. Мне жалко и его, и вас до слез. Но радости от того, что нашелся мой дядя, пусть и очень далеко – гораздо больше. Мы с мамой целыми днями рассматриваем ваши фотографии, ищем и находим общие черты в лицах..».

Авраам (из Израиля) – Ларисе (в Крымскую область):
«...я был очень рад получить от вас письмо. Последнее время нашу страну посещает много туристов из СССР. Так же сейчас прибывает большая волна репатриантов. Думаете ли вы на эту тему? Сейчас самое время, потом будет поздно».
Лариса (из Польши) – Аврааму (в Израиль):

«Дорогой мой и единственный дядя! Я сейчас нахожусь в Польше, у знакомых. Мне трудно объяснить вам все в письме. Очень хочется увидеться с вами и моими сестрами. Даже не знаю, как их зовут, но по фотографии вижу, что обе похожи на меня. Если бы вы только знали, какие чувства я испытываю! Я полюбила вас сразу и мне тепло от мысли, что где-то далеко есть родные мне люди. Не знаю, что мне делать. Брат говорит, что если у него на работе обо всем узнают, его сразу уволят (он в КГБ уже 15 лет, ему нужен стаж). Документы на поездку проходят через его организацию, и он говорит, что меня не пустят, а его сократят. У них уже был такой случай. Если брат потеряет работу, он меня не простит. Может быть, все изменится, у нас говорят, что скоро будет лучше, и я с вами увижусь, иначе я не смогу жить!
В селе, где я живу, люди любопытные и могут письмо не передать. Дорогой дядя,что бы ни случилось с нашей перепиской, знайте, что вы заняли для меня место моего отца, я вас очень люблю и все время думаю о вас и вашей семье».

Послесловие

Первый раз Лариса встретилась со своим дядей в начале 1990-х в Польше. Он узнал племянницу еще издали - по широким «фамильным» плечам. Потом она с мужем и дочерью еще несколько раз приезжала в Израиль, а ее израильская кузина гостила у нее в Крыму.

Последний раз Лариса встретилась с дядей, когда он был уже в коме. Она сидела у его постели, продолжая рассказывать ему о покойном отце и о своей жизни. Вспоминала, как однажды, когда по телевизору шел фильм об Освенциме, отец вскочил и выбежал в другую комнату. Она застала его плачущим, обняла, стала успокаивать: «Папа, что случилось?» - «Мой брат был в Освенциме», - сказал он прерывающимся голосом. Больше она не смогла добиться от него ни слова.

...Будущим летом Лариса вместе с израильскими родственниками и родственниками, живущими в Америке, с которыми она еще не никогда не встречалась, собирается совершить поездку в бывшее еврейское местечко Порозов, где до начала войны жили несколько поколений семьи Драгушинских.

Так было предательство, или его все же не было? Не нам судить. Бесспорно одно: родная кровь оказалась сильнее.

(статья написана по письмам из семейного архива Драгушинских и рассказам Бети, вдовы Авраама; Ольги – вдовы Лейбы, и Ларисы – дочери Лейбы и племянницы Авраама)



Глава 9: ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ ДЛЯ ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ



Момент истины

Через два после начала нового витка интифады одна из газет вышла с сенсационным заголовком: начиная с сентября израильтяне погибают в нашей стране от рук террористов каждые 48 часов. Среди рутины ежедневных сообщений о незначительных терактах, к которым многие начали было привыкать, это сообщение, выведенное простым арифметическим действием, было моментом истины. Потому что оно обнажило суть происходящего.

В Тель-Авиве тогда было несколько "русских" молодежных дискотек - "детских" и "взрослых", куда молодежь отправлялась со всего Гуш-Дана*. По пятницам в каждой из них собиралось до полусотни человек. "Дольфи" считалась "детской" дискотекой (от 16-ти и старше), и место это было известным и популярным. Вечером 1 июня здесь было особенно многолюдно, потому что девочек в этот день пускали бесплатно.

Дискотека должна была открыться в полночь. У дверей ее, по рассказам уцелевших, образовались две очереди. Террорист вклинился в людскую гущу и привел в действие взрывное устройство. По рассказам очевидцев, то, что происходило затем, напоминало ад. «Мы с другом находились в увольнительной. Пошли с ним в "Дольфи», где его ждала подруга. Здание уже было оцеплено, никого не пускали. Я показал армейское удостоверение и прошел туда. Это был кошмар - потоки крови, оторванные руки и ноги, повсюду раненые, крики. Я пересилил себя и бросился на помощь тем, кому еще можно было помочь. В армии я прошел специальный курс, умею перевязывать раны. Я не видел лиц, многие были изуродованы. О том, что большинство этих ребят из нашей школы, я узнал позже» (Илья). «Это была настоящая мясорубка. Моя подруга, с которой мы должны были здесь встретиться, сейчас находится в больнице "Ихилов" с тяжелым ранением бедра и с раздробленным коленом» (Авив).

...Вскоре в больнице «Ихилов», куда продолжали поступать раненые, появились услышавшие о теракте родители. Сюда же устремились дети, которым посчастливилось не погибнуть. Те и другие толпились у будочек информационного центра в ожидании вестей, ожидание было ужасным, родители начинали сходить с ума от рассказов свидетелей. Некоторые из них не выдерживали и, не дождавшись сведений, мчались в институт судебной медицины Абу-Кабир, куда свозили тела погибших.

Родители стояли напротив ворот патологоанатомического центра много часов. Внутрь их долго не пускали, расспрашивали о приметах. Здесь же, неподалеку от ворот, толпились жители окрестных домов. Они скандировали: "Шарон, проснись, веди нас на войну!" Родители, которых уже начали пускать на опознание, торопились пройти к воротам, закрывая лица от телекамер. Некоторых из них выводили из ворот уже под руки: увидев то, что осталось от их ребенка, они с трудом передвигали ноги. Те, о чьих детях еще не было известий, тешили себя надеждой, что, может быть, их дочь или сын - в числе тех троих тяжелораненых, которые находятся в реанимационном отделении "Ихилов" еще неопознанными. Назавтра к полудню, когда были опознаны все, надежды оставили их.

Владельца дискотеки, 27-летнего Михаила Каспи в момент теракта в "Дольфи" не было. Услышав, что где-то на набережной прогремел взрыв, он стал звонить своему компаньону Кириллу. Телефон не отвечал. Позже Кирилл позвонил ему сам, и в первый момент Михаил не узнал его голоса, настолько тот был не в себе от происшедшего.
"Это случилось у нас, - сказал Кирилл, - охранник и одна из помощниц тяжело ранены. Они в больнице, я с остальными нахожусь в соседнем клубе "Пача" - нас попросили уйти из "Дольфи", чтобы не мешать работе спасателей".

...С восьми утра в школу "Шевах Мофет", в которой учились шестеро погибших девочек, стали прибывать учителя, ученики и родители. Дети не хотели оставаться одни - они метались между больницами, навещая своих раненых одноклассников, и снова возвращались в школу. Выяснялись все новые подробности. Одна из двух погибших сестер незадолго до того отметила день рождения. Вспоминая об этом, дети начинали рыдать. Из состояния шока их не могли вывести даже опытные психологи, прибывшие в школу. Ударной волной от этого взрыва задело очень многих. «У меня погибли 19 человек. Я никого не знал из этих ребят. Но у меня такое ощущение, что все они - мои дети. И я не знаю, как мне избавиться от этой боли…»(Геннадий).  «Я не могу понять: как можно было сотворить такое с детьми? С девочками? Они еще ничего не успели в жизни... Когда мужчина против мужчины - это понятно. Но когда мужчина против детей?! Это у меня в голове не укладывается. Мне много раз за эти часы хотелось плакать, но я креплюсь из последних сил. Тут есть родители наших одноклассников, у которых такое горе, и мы должны их поддерживать» (Леонид).

…Ключи от квартиры, которые Илья Гутман бросил на стол в своей комнате, сказав родителям, что они ему не нужны, так как он уходит ненадолго и скоро вернется, до сих пор там лежат. Потому что Илья не вернется домой никогда.

* Район Тель-Авива с пригородами


Третья сирена


Мало кто знает о том, что в Израиле каждый год звучат не две сирены (в День Катастрофы* и День памяти погибших солдат*), а три. Третью можно услышать на месте бывшей дискотеки «Дольфи» 1 июня, в 23:45. Родители детей, погибших здесь семь лет назад в страшном теракте, сигналят автомобильными гудками – то ли зовут тех, кого уже не вернуть, то ли кричат миру о своей боли.

Трагедия произошла 1 июня в 23:45, в Международный день защиты детей - такая вот горькая ирония судьбы… Каждый год родители приезжают в этот день на набережную Тель-Авива, к месту, где погибли их дети, и в 23:45 зажигают там свечи и сигналят автомобильными гудками.

Страшная участь. Но не менее страшными были и последствия от ударной волны, разрушившей жизнь тех, кому посчастливилось уцелеть. Трудно жить «нормально, как все», когда в теле сидят осколки, которые опасно вынимать и боль настигает в самый неожиданный момент, а звук лопнувшей шины или запах гари воскрешают в памяти ужасные картины.

Алена Шапортова была самой тяжелой из тех, чье состояние называли безнадежным. Но именно ей посчастливилось выжить, а детей, у которых шансов было больше – уже давно нет в живых. Прогнозы врачей звучали тогда приговором: «Даже если девочка выживет, она будет «растением». Когда Алена пришла в себя, врачи считали, что вряд ли она встанет с инвалидного кресла. Но девочка начала ходить, к ней вернулась речь. И все это благодаря ее жизнелюбию, родительской вере и помощи многих людей, которые опекали семью в самый тяжелый период.

Игорь Малов, один из раненых во время теракта, прошел шесть тяжелых операций, выкарабкался, начал работать, а спустя шесть лет погиб при невыясненных обстоятельствах, словно судьба его тогда, у «Дольфи» пометила… Он ведь приехал в Израиль семь лет назад совсем не надолго, в гости, а теперь здесь и похоронен.

…Каждый год, 1 июня, неподалеку от места, где произошла трагедия, проходит церемония, посвященная памяти погибших детей, на которую съезжаются представители правительственных учреждений, тель-авивского муниципалитета, депутаты Кнессета, журналисты. К подножию памятника возлагаются цветы, звучат традиционные речи: «не забудем, будем помнить всегда…».  А потом, когда над набережной сгущаются сумерки, наступает ИХ время – тех, кто пережил трагедию, или потерял в ней своих близких. И нужно им совсем немного: чтобы осталось хотя бы это место, куда они смогут приходить всегда и зажигать здесь свечи.

* День Катастрофы - в память о евреях, уничтоженных нацистами
* День памяти погибшим солдат - в память солдат, погибших в израильских войнах


Школа выживания для гражданских лиц


...Когда в Израиле что-то случается, а случается, к сожалению, слишком часто, — все живут только этим событием, и ничем другим. И семьи, которых коснулось горе, в этот день (и несколько последующих дней — до следующего несчастья) находятся в центре внимания всей страны. В больницах тесно от прессы, телевидения, радио, социальных работников и добровольных помощников. Но неизменно наступает день, когда семья остается одна. Теракт – это верхушка айсберга. Не менее страшно то, что происходит после него…

О родителях, потерявших своих детей в терактах, можно сказать одной фразой: "Это не проходит никогда". Фразой, которая принадлежат Софье Маневич, похоронившей 15 февраля своего единственного ребенка — солдата Сашу Маневича, погибшего на тремпиаде* в Азуре вместе с другими мальчиками и девочками в военной форме. Все они — Ясмин, Кохава, Рахели, Офир, Саша, Дуду — были хорошими, домашними детьми: едва добравшись до базы, тут же звонили родителям, чтобы те не беспокоились. В то утро все семь мобильных телефонов замолчали навсегда. И родители, проживая в памяти предшествующий смерти день — 13 февраля, все годы пытаются понять, какой знак посылали им высшие силы, чтобы предупредить о несчастье. Они словно ищут подтверждения тому, что то была судьба, не случайность. А иначе — как жить с этой болью и ощущением, что мог бы подставить свои ладони, как подставлял их сотни раз, уберечь любимое дитя, но не уберег…

«В то утро я, как всегда, подняла Кохи, подвезла ее до тремпиады, поцеловала. Обычно она сразу шла к остановке, не оглядывалась. А тут почему-то оглянулась, посмотрела на машину. Я опустила стекло: «Доченька, что-то не в порядке?" — "Да нет, мама, все в порядке", — помахала мне рукой и пошла. Я приехала на работу. Позвонил муж: "Кохи взяла телефон?" И тут девочки сказали мне: "Говорят, в Азуре был теракт на остановке". Я посмотрела на часы — было около восьми. Я начала кричать: "Моя Кохи там!" Говорят, сердце матери не обманывает. Меня успокаивали, а я твердила одно: "Если бы Кохи была жива, она бы позвонила". А потом я увидела в телерепортаже с места теракта ее сумку с рекламой "Кока-колы". Кохи в тот день была выходная и в часть поехала, потому что ее попросили кого-то подменить» (Татьяна Полонская).

«Саша утром обычно не завтракал — брал бутерброд с собой. Около двери я встала на цыпочки, чтобы его поцеловать, — сын у меня был высокий, а он, смеясь, меня оттолкнул, мол, уже не маленький. И пошел. Бабушка услышала о теракте по радио РЭКА*. Обычно Саша около девяти всегда звонил, когда добирался до базы, а потом телефон отключал. И вот в 9 звонка нет. В полдесятого нет. Я хожу из угла в угол в салоне, мама ходит из угла в угол в спальне. Ждем. А он все не звонит. Наконец, в 11 — звонок. Я бросаюсь к телефону, а там незнакомый голос: "Когда ваш сын уехал из дома?" Я сразу даже не поняла, что это звонят из части. А в 12 к нам уже приехали из службы оповещения. У меня было накануне дурное предчувствие. Саша позвонил, сказал, что приедет домой ночевать, а я его отговариваю: "Сынок, не надо. Останься на базе". Он даже обиделся: "А-а, ты не хочешь, чтобы я приехал домой. Нас потом полторы недели с базы не отпустят. Мама, я так хочу домой". У меня всегда был дикий страх за него. Все лето Саша из-за меня просидел дома у компьютера. Соберется на дискотеку, а я: "Сынок, не ходи, сейчас такое опасное положение..." И он остается. И все равно не уберегла». (Софья Маневич)

«В то утро я почему-то обнимала и целовала Ясмин дольше, чем обычно. Мы так хорошо провели с ней выходные. Помню, как сказала ей: "Как быстро пролетело время!", а она мне в ответ: "Все хорошее, мама, почему-то всегда кончается быстро". Дочка вышла из дома такая красивая, с улыбкой, в чистенькой куртке... И не позвонила. Обычно мы перезванивались с ней по 7-8 раз на дню. Потом позвонил с работы муж, сказал, что в Азуре что-то случилось и он боится за Ясмин. А я ему: "Ну почему из всех солдат именно Ясмин?", а у самой все внутри замерло. Ее телефон не отвечал, мы с мужем примчались с работы домой, начали всюду звонить — на базу, в больницы. А в 12 к нам уже приехали со страшным известием. (Смадар Криси)

«У меня в последние две недели было тяжелое предчувствие — раньше такого не случалось. Когда Рахели возвращалась домой, я каждый раз говорил себе: "Слава Богу, она вернулась". В то утро я довез ее до тремпиады, она вышла из машины, я посмотрел в зеркало, как она переходит дорогу, подумал с облегчением: "Ну вот, все в порядке, она уже на остановке, и автобус на подходе". Только приехал на работу — сообщение о теракте. И тут же мне звонит старшая дочь (она отслужила в армии и хорошо знает эту тремпиаду): "Папа, у Рахели телефон не отвечает". Я побежал по коридору, мои товарищи за мной: "Рами, что случилось?" — "Моя дочь там…» Дома включили телевизор, звоним куда-то, растерянно смотрим друг на друга…Не хочется верить. Когда к нам пришли – все надежды умерли». (Рами Леви)

«Дуду в то утро должен был заступить на другую должность — получил новое звание, а нашивки пришить не успел: так и остались лежать на столе. Накануне он как будто к чему-то готовился. Подстриг волосы, ногти, надел белую рубашку, но вечером почему-то никуда так и не пошел. Утром я его разбудила и прижимала к себе, как в детстве, а Дуду только смеялся: "Ну что ты, мама..." Я положила его куртку на батарею, чтобы согреть — зима, холодно, а он у меня нежный мальчик, единственный сын, остальные — дочери. Приготовила тост, теплое питье, напомнила, чтобы не забыл куртку. Я пошла на работу, в детский сад. В тот день мы должны были отмечать день рождения одного мальчика. Ждем его. И вот он приходит с мамой, а она говорит: "Был теракт в Азуре". И меня словно ножом ударили в сердце, я сказала себе: "Там мой Дуду". Звоню ему — не отвечает. Пошла бродить по улицам, как безумная. В 12 сообщили нашим соседям, что их сын Офир Мегидиши погиб. Меня как пронзило: "Офир поехал в часть вместе с Дуду". С этой минуты я уже не помнила как меня зовут, кто я. К нашему дому подъехала машина, вышли трое военных. Соседи показали им на меня. А я кричу: "Только не ко мне!" — и бегу от них. Кто-то тронул меня за плечо: "Извините, но ваш сын..." — а я на него с кулаками, кричу: "Нет! Нет!" Я все надеялась, что Дуду в больнице, что он жив». (Тами Илуз)

...Были еще двое ребят, которые разделили участь солдат, ожидавших автобуса на тремпиаде в Азуре 14 февраля, но, к сожалению, о них некому было рассказать. Родители Офира Мегидиши после смерти сына находились в очень тяжелом душевном состоянии, а родные Голи Вайнер слишком далеко отсюда — во Франции. Голи репатриировалась в страну одна, хотела служить в израильской армии. И погибла на пути в свою воинскую часть

Как выживают родители, потерявшие детей-солдат в теракте?

Татьяна Полонская, мать Кохавы, за несколько месяцев похудела на 19 килограммов. Когда я увидела ее фотографию полугодовой давности, где она снята в обнимку с дочерью, то просто не узнала ее в этой пышной, цветущей, улыбающейся женщине со снимка. Салон квартиры Полонских напоминает мемориал. Повсюду — фотографии 19-летней Кохавы Полонской. В углу — большая стеклянная витрина, где выставлены вещи погибшей девочки. Над витриной — израильский флаг, большой портрет в рамке: Кохи снята улыбающейся и в солдатской форме (она мечтала служить в боевых частях, но ее туда не взяли из-за врожденного порока сердца), горящая лампочка в форме поминальной свечи. Под стеклом — телефон Кохавы, который навсегда замолчал утром 14 февраля; часы, которые до сих пор идут; погоны; книжка "Вероника решила умереть", которую она взяла в дорогу и не успела дочитать; маленький кожаный ремешок с ее именем из родильного дома, сохраненный Татьяной; записочки и забавные зверюшки с ее армейского стола. (Татьяна Полонская: "Они и в армии оставались детьми. Продолжали играть в игрушки. Моя девочка не знала, что такое любовь, — она только недавно познакомилась с мальчиком. Не успела... А у нас в душе осталась пустота, которую ничем не заполнить. Когда мы сделали эту витрину, мне стало чуть легче. Мне кажется, Кохи со мной, в этой комнате, где с каждой стены на меня глядят ее портреты. Я превратилась в домоседку. Мне не хочется расставаться с дочерью даже на полчаса").

Мать Давида Илуза поседела в 42 года и считает, что ее жизнь закончилась. Она закрыла на ключ дверь комнаты, где жил ее сын, и боится к ней приближаться. Семья Илуз собирается сменить квартиру, в которой они пережили столько горя. Тами узнала от других солдат, что ее сын вместе с Офиром Мегидиши упустил в тот день предыдущий автобус, солдаты просили водителя открыть дверь, но он не сделал этого. (Тами Илуз: "Мне говорили, что этот водитель теперь страшно переживает, но даже если он придет ко мне через десять лет, я его не прощу. Никогда не прощу. Он мог спасти жизнь моему сыну и не спас. Я не в состоянии находиться дома, кружу по улицам, говорю сама с собой. Мы не включаем радио и телевизор — не можем слушать новостей о новых терактах. Наш дом - пустой. Печальный. Каждую субботу мы садимся за стол и начинаем плакать. Дуду хотел служить в боевых частях, но я его не пустила. Хотел пойти в летчики — не пустила. И в подводники не пустила. Я так боялась за него, а он погиб в нескольких десятках километров от своего дома, не в бою, а на автобусной остановке. Если бы я знала в то утро, что Дуду не вернется, я бы заперла дверь на три замка и никуда бы его не пустила. Я не верю, что он ушел навсегда. Я продолжаю ждать".)

Рами Леви просиживает вечерами у компьютера, читая стихи, которые помещают армейские друзья Рахели на сайте, открытом в память о ней ее парнем, с которым она познакомилась в армии. (Рами Леви: "Друзья Рахели, которых мы при ее жизни видели раза два, а некоторых не знали вовсе, постоянно звонят нам и навещают нас. Ее командиры тоже часто звонят, говорят, какой хорошей солдаткой была наша дочь. В части, где жила Рахели, открыли мемориальную комнату, куда я возил всех своих друзей и соседей. Они жалели, что только после ее смерти узнали о том, какая талантливая девочка жила с ними рядом. Не представляю, как бы я пережил ее смерть, если бы не поддержка всех этих людей").

...Солдаты-ашкелонцы, погибшие на тремпиаде в Азуре, похоронены в одном секторе кладбища. Когда на могилу Ясмин приходят ее родители, Смадар и Хаим, возникает ощущение, что трагедия случилась вчера. Хаим так плачет и зовет дочь, что на это невозможно смотреть без слез. (Смадар Криш: "Наша девочка была полна любви. Она обо всех заботилась, всем помогала. Ей очень нравилось в армии, она училась на офицерских курсах. Мы совершенно не справляемся со своим горем, не верим в случившееся. Очень скучаем по Ясмин. Мне снится иногда, что она возвращается...")

Софья Маневич заказала в фотомастерской большой портрет сына — он снят в форме и с оружием, незадолго до своей гибели. Сашину комнату она оставила нетронутой — все вещи лежат так, как он их оставил в то утро. (Софья Маневич: "Я знаю, что такое не проходит никогда. На людях я держусь, дома — заливаюсь слезами. У меня ведь, кроме Саши, никого. Всю жизнь его одна растила. Я так боялась за него.")

...Они были очень хорошими детьми. Когда другим бывало больно, Кохава воспринимала чужую боль как свою. Она вынянчила своего племянника. Успела написать книгу — пособие о том, как пользоваться компьютерами в армии. Дуду был одаренным математиком, прекрасно разбирался в электронике. И еще - прекрасным баскетболистом. Помогал старикам. О нем помнят всюду, где он успел побывать в своей недолгой жизни. У Рахели и Ясмин было очень много друзей, эти светлые и веселые девочки делились своим душевным теплом со всеми, кто в этом нуждался. А кроме того, были очень способными — обе с отличием учились в армии на разных курсах. Офир Мегидиши служил в Ливане. Когда его мать тяжело заболела, он перевелся в часть, которая была поближе к дому, чтобы ухаживать за ней. Саша Маневич был главным помощником матери, все делал по дому. Этой семье, репатриировавшейся из Брянской области шесть лет назад, жилось в Израиле нелегко.

...Родители погибших теперь встречаются в Ашкелоне, в доме Полонских. Они хотят собрать средства и установить в Азуре обелиск с именами детей — на том месте, где они погибли.

* тремпиада - остановки, где солдаты ловят попутные машины, чтобы добраться до своей военной части
* РЭКА - радиовещание в Израиле на русском языке



«Скорая» под огнем, или врачи в бронежилетах



Бронированные амбулансы, бронежилеты и каски для медиков - все это появилось на вооружении израильской "Скорой помощи" только с началом интифады «Эль-Акса» . Даже если теракт происходит в периферийном городе, где ежедневно несут вахту всего два амбуланса, на месте трагедии уже в течение 10 минут оказывается несколько десятков машин со спасателями в белых халатах. Нередко им приходится выносить пострадавших из-под огня. Как им это удается? И какой ценой?

Избежавший линча

...Боазу Бейлинсону выпало дежурить в канун праздника Рош ха-Шана*. Дежурство заканчивалось, машина, в которой, кроме Боаза, находились две девушки-доброволки, возвращалась на станцию, когда по рации передали, что в районе Храмовой горы, куда накануне поднимался Шарон, - беспорядки, есть раненые, и надо ехать туда. Амбуланс Боаза Бейлинсона прибыл на место первым. На подступах к Храмовой горе творилось невообразимое - огромные толпы молодых арабов, крики со всех сторон. Боаз вышел из машины: «Где здесь раненые?» - «Убирайся отсюда! Не нужна нам ваша помощь!» - он едва успел заскочить в кабину скорой, как на нее обрушился такой град камней, что противоударные окна не выдержали, и стекла брызнули внутрь машины. Боаз попытался отъехать назад, но лесенка «скорой» застряла в груде камней. В этот момент огромный булыжник влетел в лобовое стекло и угодил ему в руку, которую пронзила резкая боль. Боаз оттеснил девушек назад и закрыл их своим телом. Следующий булыжник угодил ему в голову. Боаз выдернул из кобуры оружие, и в этот момент услышал, как кто-то позвал его по имени. У открытой двери стоял фельдшер-палестинец, с которым Боаз когда-то учился на курсах: машина «Красного полумесяца» тоже прибыла в район беспорядков.

Палестинские медики быстро освободили от камней ступеньку израильского амбуланса, и Боаз смог тронуться с места. На его машине уже висели несколько арабских парней, выкрикивая угрозы. Проехав несколько десятков метров сквозь расступающуюся толпу, Боаз увидел, что ему навстречу движется машина с его станции. Эвакуация произошла в течение считаных секунд, но град камней настиг и вторую машину: в отличие от первого амбуланса, стекла в ней были обычными и тут же брызнули осколками во все стороны. К этому времени подожженный толпой «амубаланс» Боаза уже лежал на боку, превращаясь на глазах в гигантский факел.

Множественное ранение головы, сломанный палец на руке - по мнению Боаза, он отделался тогда, в первый день с начала интифады «Эль-Акса» легко: если бы не палестинские медики, вряд ли удалось бы избежать линча. В такие моменты, когда надо быстро спасать людей, Боаз ни о чем не думал, а только делал все так, как его учили. Страхи приходили позже, когда он прокручивал в памяти картины происшедшего.

…Через полтора месяца после этого происшествия Боазу пришлось выносить под огнем раненого террористами жителя Гуш-Эциона, машина которого была обстреляна на пустынной дороге. Пострадавшего успели довезти до больницы, но он умер на операционном столе.

Переживший тишину

Теракт в «Дольфи» был для Ильи Дубнера первым, на который он выехал в качестве парамедика* израильской скорой помощи. Его амбуланс прибыл на место трагедии одним из первых. Илья вышел из машины, и в первый момент ему показалось, что это какая-то ошибка - ТАКАЯ вокруг стояла тишина...  А потом Илья увидел эту лежащую на земле в крови очередь из молоденьких девочек. Как они стояли у входа в дискотеку - так и полегли одним рядом. Спасатели принялись сортировать раненых, отмечая тех, что находились между жизнью и смертью, красными ленточками, а остальных - зелеными и оказывать пострадавшим неотложную помощь.

...Не меньшее потрясение ожидало Илью впереди, когда он, уже работая в иерусалимском отделении МАДА, сам едва не погиб в теракте возле поселения Ефрат. Их амбуланс стоял на окраине поселения. Израильтяне мыли машину, когда к ним подошел мальчишка из арабской деревни. На вид - не больше 15 лет. Маленького росточка, в куртке. Они спросили: «Куда ты идешь?»  Он только успел ответить: «За сигаретами в «супер»», и тут же раздался громкий хлопок. Илья увидел оторванную голову арабского подростка, и оседающего на землю Асафа Перельмана - солдата, который, находясь в увольнительной, поехал с их машиной в качестве добровольца. Илья с водителем амбуланса бросились к Асафу. У него была открытая рана живота,  обе руки почти оторваны. Асаф был еще в сознании, ему вкололи морфий и принялись оказывать первую помощь. По пути в больницу делали инфузию и думали об одном: только бы довезти... К счастью, Асаф выжил. Кстати, он был одним из тех, кто, рискуя собой, вытаскивал из-под огня солдата-друза во время беспорядков у гробницы Йосефа.

…Потом был взрыв автобуса в Кирьят-Менахем: в нем ехали школьники. Медики пытались спасти даже тех раненых, у которых уже не дышали, пытаясь запустить их сердце. Илье пришлось делать интубацию тяжелораненой девочке, чтобы она начала дышать. До больницы ее довезли, но она скончалась на столе хирурга. Позже родители погибших спрашивали спасателей, что их дети говорили перед смертью, какими были их последние слова. Щадя родительские чувства, им приходится тщательно взвешивать каждое слово и опускать жуткие подробности.

Врачи в бронежилетах

В первые минуты после теракта царит хаос, сопровождающийся паникой. Добавим к тому же десятки зевак, которым все нипочем - как работникам МАДА удается спасать людей в таких условиях? Впрочем, как показывает практика, удается, и очень эффективно, даже умудряясь - с помощью громкоговорителя - призвать на помощь тех же самых зевак для эвакуации раненых.

В МАДА существует специальный оперативный отдел, где медиков учат, как надо вести себя в экстренных ситуациях.Во время учебных занятий, имитирующих крупный теракт, многократно отрабатывается действие каждого работника спасательной группы. Готовность МАДА к подобным ситуациям можно сравнить с механизмом взведенной пружины: служба неотложной помощи находится в состоянии повышенной готовности 24 часа в сутки. У работающих в данный момент в режиме «стэнд бай»* амбуланс стоит рядом с домом. Каждый из них может получить сообщение в любой момент. В этот режим постоянной готовности вовлечены семьи тех, у кого есть дети: они заранее должны позаботиться о том, с кем те останутся в случае вызова на работу одного из родителей.

В периоды обострения интифады, когда израильским медикам приходится иметь дело с большим количеством пострадавших, они действуют быстро и эффективно. На этот счет разработаны четкие инструкции для каждого участника спасательных работ. Чтобы быстро эвакуировать с места теракта раненых, водитель амбуланса оставляет в машине ключ зажигания, чтобы ею мог воспользоваться другой водитель, пока сам он занят транспортацией тяжелораненых (водители в МАДА одновременно являются санитарами, для чего заканчивают специальные курсы). Кроме того, в каждом амубалансе имеется большое количество вспомогательных средств для оказания первой помощи (перевязочного материала и т.п.), которыми может воспользоваться любой доброволец, участвующий в спасательных работах. Прибывающие на место первыми, медики мгновенно оценивают масштаб события, безошибочно сортируя тяжело и легкораненых (первых отмечают красной ленточкой, вторых - зеленой), чтобы спасти максимальное количество пострадавших - в этом смысле первые минуты очень важны. Одним словом, схемы настолько отработаны, что спасателю не нужно ждать чьих-то команд, или думать над тем, что ему делать, он включается в работу автоматически, не теряя ни секунды и безошибочно определяя приоритетность своих действий. Добавлю еще, что на вооружении армии в белых халатах есть все необходимое для работы в экстренной ситуации - от бронежилетов до  бронированных амбулансов. Спасатели слаженно работают с армией и полицией, добиваясь скорейшей эвакуации раненых в безопасное место, чтобы те не пострадали во время возможного повторного теракта.

Опыт, накопленный Израилем в этой области, уникален. В МАДА часто обращаются за опытом службы экстренной медицинской помощи из других стран. Специалисты МАДА печатают свои статьи о том, как они спасают пострадавших во время крупных терактах, в специальных научных журналах. На международной конференции специалистов служб «скорой помощи», проходившей в США, выступление представителей израильской службы «Маген Давид Адом» вызвало настоящий фурор. Тут следует заметить, что прежде лучшими в этой области считались ирландцы, столкнувшиеся раньше других со случаями взрыва автобусов и общественных зданий, опыт которых израильтяне в свое время тщательно изучали.

Уникальность МАДА состоит еще и в том, что эта служба, в силу особенностей нашей страны с ее небольшой территорией, обслуживается не только силами профессионалов, но и многочисленные добровольцев. Кроме государственных дотаций, МАДА получает многочисленные пожертвования от жителей страны и благотворительных еврейских организаций других стран.

... Мне удается побывать в святая святых «МАДА» - на главном диспетчерском пульте (кстати, защищенном от любых  атак, вплоть до химической и ядерной), куда сходится вся информация о терактах и откуда поступают главные распоряжения, позволяющие управлять ситуацией. На экране проецируются все данные о погибших, раненых, задействованных амбалансах и о том, в какие больницы поступают пострадавшие. Зрелище впечатляет. Но лучше, если бы во всем это не было нужды.

* Рот ха-Шана - Новый Год в еврейской традиции, празднуется осенью
* парамедик - фельдшер
* режим «стэнд бай» - готовность немедленно выехать на место происшествия



Отдаленные последствия


Искусство выживания во время войны и после нее – не одно и то же. Войны в Израиле долго не длятся. Чего не скажешь о последствиях. И не только экономических. Например, пост-травма. Она, как известно, не имеет срока давности.

Осенью 2012-го, когда из Газы впервые полетели ракеты в центр страны, Форум в защиту русскоязычных семей открыл  для своих бывших соотечественников «горячую линию», куда любой мог позвонить со своей бедой и страхами, получив поддержку, утешение или профессиональный совет. За три недели войны на линию позвонили две сотни человек со всей страны. И пятеро специалистов, дежуривших на ней, обратили внимание, как незаметно меняется ощущение людей, обращающихся за помощью. Если в первые дни  многие были охвачены страхом, а иные переживали настоящую панику, то вскоре люди стали гораздо спокойнее, убедившись в том, насколько надежно защищает территорию Израиля от обстрелов  система «Железный купол». Теперь они обращались больше не за утешением, а за конкретным советом.

В один из дней на линию позвонила молодая мать. Она где-то вычитала, что кормление ребенка во время сирены уберегает его от страха. Женщина спрашивала, можно ли этому верить. Ей ответили ей, что малыш реагирует не на сирену, а на состояние кормящей матери. Если она в этот момент спокойна, то и он будет спокоен.

Очень много было звонков от одиноких людей, которым хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями. А так же от дедушек и бабушек, на попечении которых в это тяжелый для страны период оказались внуки. Причем, тех, что звонили с севера, больше интересовали чисто практические советы – как занять ребенка. Как выяснилось, им еще не приходилось брать к себе внуков, живущих с родителями на юге, на такой долгий период. Из-за интенсивных обстрелов юга дети привезли к бабушкам и дедушкам на время войны внуков, которые при других обстоятельствах ходили бы в это время в своем городе в летний лагерь. Поскольку родителям надо работать, а летние лагеря закрыты из-за проблем безопасности, внуков отправили к старикам, живущим на севере. А вот дедушек и бабушек с юга, которые в течение целого дня оставались одни с внуками под воем сирен, поскольку родители детей вынуждены были работать, интересовало совсем другое: как уберечь ребенка от психологической травмы, объяснить ему в доступной форме происходящее. Женщина, муж которой получил армейскую повестку и воевал в Газе, не находила себе места, в то время, как супруг, по ее словам, был совершенно спокоен, когда связывался с ней «оттуда». Впрочем, ее состояние можно понять, как и состояние жительницы севера, переживающей пост-травму еще со времен Ливанской войны. Она рассказывала, что впадает в панику всякий раз, когда слышит звук сирены даже в телерепортаже, находясь в этот момент в полной безопасности на другом конце страны.
…Однако, в 2012-м ракетная война уже никого не застала врасплох, как это было в 2006 году, во время Второй Ливанской Войны. Учения и инструктаж службы тыла, проводившиеся задолго до реального обострения ситуации, принесли свои плоды: люди четко выполняли все инструкции в случае ракетных обстрелов, чтобы обезопасить себя и своих близких.

Неизвестность пугает больше, чем достоверное знание о происходящих событиях, насколько бы тяжелы они не были. И надо отметить, что дефицита в информации у израильтян нет. Информационный центр службы тыла, оборудованный сотней линий связи с гражданским населением, принимает тысячи звонков. Даже обладателям современных мобильных телефонов, имеющих выход на любые сетевые ресурсы и автоматически принимающих предупреждения службы тыла, по-прежнему важно услышать живой голос представителя службы тыла. Специалисты центра - солдаты срочной службы и резервисты способны отвечать на звонки на нескольких языках, когда же речь идет о редко встречающемся в Израиле языке, к линии подключается переводчик, сотрудничающий со службой тыла. Надо ли говорить о том, что каждый из дежурных по линии проходит специальные курсы, ведь он должен дать исчерпывающий ответ даже в случае самой непредвиденной ситуации.

Войны заканчиваются, и Израилю приходится сталкиваться с более отдаленными их последствиями. Многим понадобится психологическая помощь, чтобы избавиться от пост-травматического синдрома. Израильские методы лечения пост-травмы – одни из лучших в мире. Опыт, который маленькая страна приобретает с каждой войной, тяжел, но бесценен.

«Гапаим»* - предприятие, где производят протезы на все НЕСЧАСТНЫЕ случаи жизни. Израиль переживший за свою короткую историю не одну кровопролитную войну и множество терактов, побил все рекорды по количеству тех, кто нуждается в продукции «Гапаим». Здесь делают все возможное и невозможное, чтобы придумать такие протезы, которые бы максимально имитировали функции утраченной конечности и избавляли пострадавшего от ощущения физической неполноценности. Например, протез кисти руки, напичканный электроникой, пальцы которой сгибаются как подлинные.


Глава 10. ОБНЯТЬ ВРАГА



В одной связке



Водрузив бело-голубой и зеленый флаги на одной из гор Антарктики и с триумфом прокатившись по средствам массовой информации 49-и стран (450 статей, радио и телепередач, десятки пресс-конференций), члены израильско-палестинской делегации вернулись на родину, где их встречала маленькая кучка родственников. Ни ковровых дорожек, ни восторженной публики, ни митингов, ни фанфар. Оба отечества, озабоченные интифадой и спорами вокруг заградительной стены, в пророках, похоже, не нуждались. Израильские газеты откликнулись на событие вялыми заметками с второстепенных полос, которые никак не взбудоражили общественного мнения. Палестинская пресса писала о походе в Антарктику более подробно, однако Арафат, изъявивший было желание лично пожать руку героям, так с ними и не встретился. Да и бог с ними! Наши первопроходцы не унывают и вынашивают уже планы израильско-палестинского броска через Сахару из Иерусалима в Триполи. Не удалось сломать лед вековой вражды в холодной Антарктике, но, может, удастся растопить его под жарким солнцем великой пустыни?

Напомню, о чем писали СМИ накануне ледового похода евреев и арабов в Антарктику в 2004 году: "...евреи и арабы собрались вместе покорять Антартику. По-английски это странное предприятие называется "Breaking the ice" - "Ломая лед". Они намерены ломать лед в прямом и переносном смысле - лед стереотипов, взаимных подозрений и ненависти"; "Один из лидеров ХАМАСа выразил радость по поводу того, что хотя бы четыре еврея какое-то время не будут топтать Святую землю. А некий депутат кнессета предположил, что палестинцы теперь отметятся терактом во льдах Антарктики"; "Странная компания из бывшего палестинского террориста и бывшего израильского спецназовца собирается стартовать с мыса Доброй Надежды. Если это возможно в экстремальных условиях Антарктики, то почему нельзя в экстремальных условиях Ближнего Востока?"; "Израильтяне и арабы, которые никак не могут пройтись по "Карте дорог" и найти дорогу к миру в родных палестинах, решили сделать это, забравшись в вечные снега Антарктики...".

...Вопреки самым мрачным прогнозам, экспедиция была удачной, восемь ее членов прошли экзамен на совместную выживаемость в сложных арктических условиях, невзирая на разность своих взглядов. Им удалось подняться на безымянную гору, водрузить на ее вершине два флага и присвоить ей имя - "израильско-палестинской дружбы", которое отныне будет обозначено на всех картах Антарктики.

Однако у этого события длинная предыстория, без которой нам не обойтись. Идею похода выносили два человека, которые дружат и путешествуют вместе по миру на протяжении многих лет:  альпинист Дорон Эрель, являющийся до сих пор единственным израильтянином, совершившим восхождение на самую высокую вершину мира - Эверест и бизнесмен Йехезкиель Нетаниэль, живущий последние годы в Германии. Нетаниэль лично встречался с генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном, лидером тибетских буддистов Далай Ламой и бывшим премьер-министром Израиля Шимоном Пересом, которые поддержали и одобрили эту инициативу. Далее в течение полугода подбирались кандидаты для похода - причем, их прошлое и политические пристрастия организаторов похода совершенно не интересовали. Критерий был простой: умение присосабливаться к сложным условиям в составе небольшой группы людей.

В результате Дорон и Йехезкиель отобрали шесть человек:  адвоката Авиу Шошани, аспирантку из тель-авивского университета Ярден Фанту, журналиста из Бейт-Ханана Зияда Дарауша,  тренера по футболу из Рамаллы Насера Квасса, врача-уролога из Восточного Иерусалима Мухаммеда Кассема и учительницу физкультуры из Хайфы Усат Хайдер.

Одного из кандидатов накануне выхода на маршрут пришлось заменить из-за проблем с паспортом: вместо Мухаммеда Кассема поехал Сулейман Хатиб из деревни Хатиб, один из руководителей ФАТХа. Бывший глава ШАБАКа Ами Аялом, который изъявлял желание присоединиться к походу в Антарктику, в результате так и не поехал: неотложные дела потребовали его присутствия в Израиле. Одному из палестинцев не удалось получить разрешение на въезд в Израиль, пришлось добираться окольными путями, через Каир, и догонять группу в Мадриде, откуда она уже в полном составе вылетала в Южную Америку. Другой начал получать за две недели до поездки угрозы от местных боевиков - пришлось идти за покровительством к Арафату, что совершенно не входило в первоначальные планы участников экспедиции, демонстрировавших свою независимость от какой-либо политики или политических лидеров. После вмешательства Арафата угрозы прекратились. Кроме того, организаторы экспедиции не сумели собрать нужной суммы (нужды экспедиции требовали не менее четверти миллиона евро), недостающую часть Дорону и Иехезкиелю пришлось выложить из своего кармана. Одним словом, без проблем не обошлось.

Группа вышла на маршрут накануне нового года. Праздник встречали в экзотичном месте -  пабе самого южного порта мира Порт-Ленда, который размещается в застрявшем в песках судне с покосившейся палубой. Вечеринка удалась на славу. А наутро группа вышла в море на двух яхтах: на одной -  восемь участников похода и три члена команды, на второй - группа сопровождения: инструктор по скалолазанию, врач, журналисты и другие. Сначала море было довольно спокойным, затем - 12 часов жуткой качки со всеми прелестями морской болезни. Забегая вперед скажу, что с подобным штормом и 12-метровыми волнами им придется столкнуться и на обратном пути.

…Перед тем, как группа отправилась в Антарктику, специалисты высказывали опасение, что это слишком рисованное мероприятие для физически неподготовленных людей. В самом деле, опыт восхождений был только у двоих - Дорона и Нетаниэля. К тому же они отправлялись в место с самым суровым климатом.

40 дней участники похода провели на тесной яхте - это была просто обыкновенная жизнь, где каждый заботился не только о себе, но и о других. В открытом море они несли круглосуточную вахту, сменяя друг друга через четыре часа. Каждый старался сделать то, что ему удавалось лучше всего. Зияд Дарауш взял на себя приготовление пищи, и очень в этом преуспел. Если же на яхте засорялся туалет - все дружно откачивали дерьмо. В путешествии они пили много вина, а на вечеринке, которую для участников похода устроили на украинской станции "Вернадский" -  даже перешли на водку.  На них приходили поглазеть полярники с разных станций - такая экзотика, евреи и арабы путешествуют вместе. Да и сами они постоянно подшучивали друг над другом. Только представить себе такую ситуацию: кому-то нужно выйти из палатки, чтобы справить нужду, а снаружи снег, ветер, естественно, все тут же начинают советовать ему в шутливой манере, как это лучше сделать с наименьшими потерями, чтобы не унесло штаны и не отморозить задницу. Из таких вот мелочей и состоял их повседневный быт.

Прибыв в Антарктику, группа провела два дня на одном из островов, после чего продолжила движение вглубь материка и прошла  километров триста. Солнце там в это время года не заходит, отчего они постоянно путали время дня и ночи. Зато погода стояла отличная. А вот день восхождения на гору выдался совершенно отвратительным - сильнейший ветер, снег, плохая видимость. Трое суток они добирались до цели: разбились на три группы, шли в связках - места там опасные, во льдах много глубоких трещин. На ночь устраивались спать в маленьких тесных палатках: одна женская, две мужских.

Накануне восхождения Дорон Эрель проснулся часа в три ночи, вышел из палатки. Было тихо. К восьми утра, когда остальные уже встали, вдруг повалил снег, задул сильнейший ветер, за 20 метров ничего не видно. К тому же маршрут совершенно неизвестен, ведь до них на эту гору никто еще не поднимался...И все же группа решила рискнуть. Из всей группы труднее всего было Усат Хайдер, которая во время шторма очень сильно ударилась и повредила спину. Но во время восхождения она вела себя очень мужественно: шла вместе со всеми, невзирая на сильные боли. В течение трех часов участники похода карабкались на гору высотой в километр. Ну а когда поднялись... Это был такой трогательный момент: все кричали, обнимались, целовались, плакали. Творилось такое, что словами не описать…Позднее происходившее всплывало в памяти Дорона сюрреалистическими картинками. Только представить себе: он, бывший спецназовец из подразделения разведки Генштаба идет в одной связке с двумя бывшими активистами ФАТХа, которые сидели в израильских тюрьмах: один - за нападение с ножом на полицейского, второй - за то, что швырял в наших солдат бутылки с коктейлями Молотова. И вдруг такой перевертыш: вчерашние враги страхуют друг друга, связанные одной веревкой. И если один из них соскользнет в расщелину, оставшимся придется его вытаскивать. Или такой момент: вокруг расхаживают пингвины, над головой арктическое солнце, куда ни кинь взгляд - простираются льды, а заклятые враги - евреи и арабы - сидят среди этой экзотики на льду и рассуждают о политике на Ближнем Востоке.

Конечно, они много спорили, причем, спонтанно, никаких—таких специальных диспутов…В основном, говорили о статусе Иерусалима. И что интересно: Ярден Фанта, придерживающаяся крайне правых взглядов, в походе неплохо ладила с палестинцами. Например, она могла им бросить такую реплику в совершенно дружеском тоне: "У вас 23 арабских государства, чего вы от нас, евреев, еще хотите?", которая не вызывала у тех резкой негативной реакции. Они узнавали друг о друге нечто такое, что меняло их прежние представления. Например, Насер Квасс оказался религиозным мусульманином, по пять раз в день он падал коленями на лед и молился в сторону Мекки, которую определял одниму ему известным методом. Дорон рассказывал о своих родителях, которые во время войны жили в Польше и пережили Катастрофу. Ярден - о том, как ее привезли из Эфиопии 14-летней девочкой, не умевшей читать и писать, а теперь она заканчивает докторат в университете.

Конечно члены ФАТХа, пусть даже бывшие, вызвавшиеся участвовать в подобной миротворческой миссии, отдавали себе отчет во всех возможных последствиях такой поездки. Что же их побудило принять рискованное решение? Особая мотивация,  сильное желание понять своих противников, или надежда, что поездка изменит ситуацию к лучшему? Конечно, большую роль сыграло покровительство Арафата к палестинцам-участникам похода, иначе их могли обвинить в предательстве - «поехали с евреями, сотрудничают с ними…»

Удалось ли сломать лед не только среди членов  группы, но и распространить этот процесс распространился за ее пределы? Самое поразительное событие произошло в Чили, где испокон веков существуют две общины - еврейская и палестинская, причем, палестинская - очень мощная насчитывает 300 000 человек. Когда лидеры этих общин узнали из газет о том, что за группа собирается прибыть в Сант-Яго, они впервые за всю историю пошли на контакт и устроили участникам похода в аэропорту торжественную встречу, а затем в течение трех дней проводили для нас различные совместные мероприятия, на которых присутствовали члены обоих общин. Лидер палестинской общины признался на одной из встреч: "До этого события я и представить себе не мог, что настанет день, когда я буду сидеть за одним столом с евреями. Но вот же - это случилось, это происходит на самом деле!». В тот момент Дорон Арель особенно остро ощутил, что их теперь уже не восемь, а гораздо, гораздо больше. И кто знает, может когда-нибудь настанет момент, когда факт, что вчерашние враги вдруг вынули кинжалы из зубов и нормально общаются друг с другом уже не будет казаться экзотикой. Дорога к миру - она ведь проходит через каждого из нас.


Обнять врага


...Если бы израильскому военному летчику еще пару месяцев назад сообщили, что он когда-либо расскажет чужим людям об издевательствах, которым подвергся в сирийском плену, он бы просто не поверил. За долгие годы Гиль Фогель научился жить с болью, о которой догадывалась лишь жена. И тем не менее это произошло - и не только с тем, чей самолет был сбит сирийской ракетой в Ливане в 1982-м году, но и со всеми участниками необычной экспедиции, отправившейся весной 2006 года через пустыню Сахара из Иерусалима в Триполи. Представители семи стран – Израиля, США, Украины, Ирака, Ирана, Афганистана и Палестинской автономии - не уполномоченные никем, кроме собственной совести и желания достичь мира хотя бы на малой территории палаточного городка, провели в пути около месяца, перемещаясь на допотопных пожарных машинах 1962-го года выпуска, на верблюдах и пешком. Им пришлось одолеть немало препятствий – начиная от нестерпимой жары и кончая бюрократическими проволочками при прохождении границ. Порою между ними случались яростные политические споры - один раз дело едва не дошло до драки, но расставались они уже друзьями, стискивая друг друга в объятиях и со слезами на глазах.

Между прочим, иные участники экспедиции вполне могли предъявить счет тем, с кем ели в течение месяца за одним столом. У каждого из них была своя боль. У жительницы Тель-Авива Галит Орен в 1995-м году при взрыве автобуса на Дизенгоф погибла мать, а у палестинца Мухаммада Азама Аль-Арджиаха умер на руках его двоюродный брат, застреленный израильским солдатом во время второй интифады. Даниэлю Патрику Шеридану, тушившему страшный пожар 11 сентября 2000-го года, удалось уцелеть, в то время как 343 его товарища погибли. Уроженцу Ирака Латифу Ихъе, «двойнику» сына Саддама Хусейна – Удая, пришлось бежать в Европу, а украинский солдат Евгений Козюшко освобождал Ирак от диктаторского режима в составе сил коалиции. Полковник ВВС США Раймонд Бенсон бомбил Въетнам в конце 1960-х, а уроженец Афганистана Ихъя Вурдак бежал в Европу из своей разоренной страны в период советской оккупации. Была еще среди участников уроженка Ирана Неда Сармаст, ныне живущая в США и тибетский монах - посланник Далай-ламы.

Теперь о том, что предшествовало этой странной, на первый взгляд затее – отправить в длительное путешествие по пустыне столь разных людей, в какой-то степени даже противников. Двумя  годами раньше был осуществлен подобный проект, получивший название «Breaking the ice» («Ломая лед»), инициированный израильтянином Хези Нетаниэелем, живущим последние годы в Германии. Тогда израильско-палестинская группа отправилась в Антарктику. Восемь ее членов прошли экзамен на совместную выживаемость в сложных арктических условиях, невзирая на разность взглядов, и водрузила бело-голубой и зеленый флаги на одной из гор, присвоив ей имя израильско-палестинской дружбы, обозначенное ныне на всех картах Антарктики.

Готовя экспедицию в край вечного холода, Хези Нетаниэль встречался с генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном, лидером тибетских буддистов Далай Ламой и бывшим премьер-министром Израиля Шимоном Пересом, поддержавшими его инициативу. В результате в одной связке оказались бывший спецназовец и бывший террорист, которым пришлось страховать друг друга. Члены израильско-палестинской делегации вернулись на родину, где их встречала маленькая кучка родственников. Арафат, изъявлявший поначалу желание лично пожать руку героям, с ними так и не встретился. Руководитель группы Дорон Эрель, израильский альпинист, покоривший семь самых известных вершин в мире, однако, не унывал и вынашивал с Хези Нетаниэлем планы очередного израильско-палестинского броска: на сей раз через Сахару - из Иерусалима в Триполи. «Не удалось сломать лед вековой вражды в холодной Антарктике, может, удастся растопить его под жарким солнцем великой пустыни? Дорога к миру - она ведь проходит через каждого из нас», -
говорил он мне после возвращения из арктической экспедиции. Не прошло и двух лет, как эта затея обрела реальные контуры. Только на сей раз состав участников экспедиции был более широким и включал представителей семи стран, которым предстояло в течение месяца одолеть более пяти тысяч километров безжизненных песков.

…Когда бывшему военному, а ныне гражданскому летчику Гилю Фогелю предложили принять участие в этой затее, он некоторое время колебался. По замыслу организаторов похода его участники должны были полностью раскрыться друг перед другом, рассказать о том, что когда-то пережили, закрыть старые счета. С тех пор, как Гиля  обменяли на сирийских пленных и вернули в Израиль, он никогда не давал интервью на эту тему и ни с кем не делился своей болью. Когда самолет был сбит ракетой, со вторым членом экипажа успел выпрыгнуть с парашютом, только его товарищ был застрелен в воздухе, а Гиль попал в руки сирийцев. Его доставили в Дамаск и в течение двух лет подвергали изнурительным допросам и издевательствам. После всего, что летчику пришлось пережить, он не испытываю к сирийцам ненависти: ведь то была война, и каждый играл в ней свою роль. Раздумывая над предложением, бывший пленный думал о том, что он был военным летчиком, который изо дня в день садился за штурвал «фантома» ради безопасности своего государства. Но это не решило проблемы ближневосточного конфликта. Так может, стоит попробовать другой путь?

…Гиль «раскололся» первым из членов экспедиции, и это произошло в Иордании, у костра. Его поддерживало ощущение, что рассказ о пережитом в плену вызывает сочувствие.  Ведь все участники экспедиции тоже испытали в своей жизни нечто подобное – унижения, преследования, гибель близких.  Истории, которые рассказывали в палаточном лагере другие участники похода, были не менее тяжелыми. Галит Орен потерявшая во время теракта мать, тоже считала, что ненависть и месть – плохие советчики,  она была членом форума израильско-палестинских семей, чьи близкие погибли во время интифады. Неда, живущая последние годы в США, но очень любящая свою страну, после участия в походе, лишилась права въезда на родину, где живет ее семья и жених, с которым она обручена. Она знала, чем рискует, соглашаясь присоединиться к участникам проекта мира, но это ее не остановило. Латифа Ихъе, похожего на сына иракского диктатора, заставляли выполнять роль его двойника, а семье сообщили, якобы он убит. Латиф постоянно подвергался унижениям со стороны Удая, известного своими садистскими наклонностями. После того, как Удай стрелял в своего «двойника», ранив его в грудь, тот бежал и скрывался в разных странах Европы. Сотрудники иракской разведки трижды выходили на его след, пытаясь убрать. Ныне Латиф живет в Дублине, на птичьих правах, не имея ирландского гражданства.

Удалось ли участникам похода достичь полного понимания и безоговорочного доверия друг к другу? Конечно, без конфликтов не обошлось. Однажды атмосфера накалилась настолько, что дело дошло до рукоприкладства. Но когда все успокоились,  участники спора даже обняли друг друга в знак того, что не помнят зла. Подполковнику ВВС и участнику многих операций была непонятна мечта Евгения Козюшко стать профессиональным военным. При том, что сам Гиль в течение многих лет был боевым летчиком, он никогда не мечтал о военной карьере: просто страна с первого дня нуждалась в защите и для него это был лишь гражданский долг. Гражданские полеты в разные страны мира доставляли ему, нынешнему летчику «Эль-Аль», гораздо больше удовольствия. Гиль спрашивал Евгения: «Почему бы тебе в таком случае не служить в войсках под эгидой ООН? Все-таки у них миротворческие цели!» Но тот упорно отвечал, что ему  это неинтересно и он предпочитает служить в регулярной армии.

…То, что группу на пустили в Ливию, остается на совести политиков. У Кадафи была возможность, приняв участников похода, продемонстрировать другим странам свою толерантность и желание достичь мира, но он ею не воспользовался.

После неудачной попытки с Ливией уроженец Афганистана Ихъе Вурдаке, единственный из всей группы не шедший ни с кем на сближение, и вовсе заявил от отказе уйти с маршрута. Он был не единственным. Был еще один - палестинец, принимавший участие в первом этапе похода – недельной поездке в Иорданию, где все участники не только познакомились друг с другом, но и устроили для журналистов пресс-конференцию в Аммане, в той самой гостинице, где годом раньше произошел теракт. Этот палестинец отказался от похода в Триполи. Он был одним из имамов мечети Аль-Акса в Иерусалиме и решил не рисковать своей репутацией после того, как палестинские газеты осудили его за поездку в Иорданию вместе с израильтянами.

Зато другие участники похода изменили свое представление о тех, кто всегда находился от них «по ту сторону баррикад», и это происходило постепенно. Ихъя, Латиф и Неда, прибыв в Иерусалим, откуда начинался маршрут на Триполи, впервые воочию увидели еврейское государство, о котором имели представление лишь из средств информации своих стран. Неожиданно для себя, они убедились в том, что здесь живут обычные люди, совсем не похожие на оккупантов. Те же метаморфозы произошли и с Мухамадом, выросшим в лагере беженцев, который до сих пор сталкивался только с израильтянами в касках и с оружием в руках. Евгений Козюшко был поражен количеством девушек-солдат в израильской армии. Что же касается Лиля Фогеля, то на него произвела сильное впечатление встреча с простыми пограничниками на ливийской границе, которые, правда, так и не пустили участников похода в страну.

Конечно, разрабатывая маршрут, Хези Нетаниэль проверял возможность визита в Ливию. Никаких письменных обязательств по этому поводу Кадафи не давал, но и не возражал против прибытия смешанной делегации в его страну. Ливийцам так же было известно, когда именно группа  туда прибудет и в каком составе. Гиль Фогель почувствовал это по теплому приему, оказанному им пограничниками. Они угостили путников кофе и сэндвичами за свой счет из киоска, расположенного на пропускном пункте, и вообще проявляли о них трогательную заботу, а один даже поприветствовал израильтян на иврите. Взяв на проверку паспорта, пограничники дали понять, что беспокоиться не о чем – все будет в порядке. Между тем прошло четыре часа, и вдруг появился старший офицер, которого до того еще никто не видел, и потребовал, чтобы все покинули приграничную зону. Откуда-то возникли солдаты, взявшие членов группы в оцепление. Примечательно, что уже знакомые им пограничники, стоявшие за спиной офицера, были удивлены повороту событий не меньше их: они явно чувствовали себя неловко и опускали глаза, избегая встречаться взглядом с теми, кого поначалу встретили с таким радушием. По суровому виду офицера было понятно, что он не шутит. И во избежание дальнейших осложнений группа  решила немедленно покинуть пограничную зону. При том, что причиной были израильтяне, остальные следовали предварительной договоренности: не разделяться, если возникнут какие-либо осложнения. Тем более, что подобный опыт у них уже имелся: израильтянам было не просто добиться разрешения на въезд в  страну участников экспедиции из арабских стран. Сами же израильтяне  не смогли принять участие во второй предварительной встрече участников похода, которая состоялась в Рамалле – собственная армия не пустила (!) из соображений безопасности, поскольку к власти уже пришел ХАМАС. При прохождении египетских границ все бюрократические проблемы удавалось решать благодаря Латифу Ихъе, который чувствовал себя здесь как рыба в воде – знал, кому из пограничников какой «бакшиш» надо дать, чтобы ускорить процесс. Группа везла с собой кучу оборудования, компьютеры, спутниковые телефоны, что вызывало у стражей границы подозрения.

…После того, как группу не пустили в Ливию, где ее участники планировали провести целую неделю и высадить дерево мира вблизи резиденции Кадафи, все пребывали в подавленном настроении. Еще совсем недавно они испытывали такую эйфорию при виде пограничной зоны Ливии – обнимались, пели, смеялись, отпускали шутки… В стане воцарилось гробовое молчание. К тому же теперь они не знали, что им делать с деревом мира «Оливером». Часть группы предложила везти его обратно, в Иерусалим, и высадить там. Но все осложнялось тем, что во второй раз получить въездную визу для представителей арабских стран будет очень сложно. И тогда Гиль Фогель предложил альтернативный вариант – продолжить путешествие по Египту и высадить «Оливера» в Санта-Катарине, где находится гора Синай и куда прибывают верующие со всех стран мире.

Участники похода нашли бедуина, который с радостью согласился ухаживать за деревом мира, проделавшего вместе со всеми путь в пять тысяч километров. Пришло время расставаться. Первым группу покинул Ихъя. А вскоре от группы откололся и Латиф, что поначалу было воспринято всеми как настоящее предательство. Ему даже никто не пожелал доброго пути – никто, кроме Мухаммада. Латиф, правда, пообещал встретить группу в Каире, но никто ему не поверил. Но самое, удивительное – Латиф-таки сдержал слово и встретил их в Каире. Группа бурно радовалась его появлению, и никто не вспоминал прежних обид. Потом кто-то не удержался и спросил Латифа: «А чего ты вдруг решил вернуться?» - «Ради мира», - ответил он. Через пару дней Латиф, раздраженный жарой и бытовыми неудобствами, затеял конфликт с одним из американцев, едва не завершившийся дракой, которую удалось общими усилиями прекратить. Враги, готовые еще минуту назад броситься друг на друга, обнялись у всех на глазах, и Латиф снова произнес эту фразу: «Ради мира».

Никто не обещал, что путешествие будет комфортным, но тем, кто впервые попал в подобные условия, было нелегко выживать без ежедневного душа, кондиционера и на скудном походном меню. Ночи в пустыне холодные, днем - невыносимая жара. Женщины, те очень следили за собой и выглядели всегда так, словно они не в пустыне, а в центре мегаполиса. Среди мужчин были такие, кто запустил себя, но им без стеснения говорили об этом: тяжело весь день ехать в закрытой машине, если от соседа несет потом. Латиф при любой возможности уходил спать в ближайшую гостиницу, появляясь в лагере к утру, за что его все осуждали. Галит и Неде, которые оказались вегетарианками, всякий раз приходилось следить, чтобы дежурные повара оставили для них порции риса без добавки мясных консервов. Что примечательно, с первого же дня внутри делегации сформировалась отдельная группа, образованная израильтянами и арабами. Они были во многом  похожи – тот же темперамент, эмоции, бьющие через край, открытость. Не сговариваясь, они бросились вместе устанавливать палатки – и таким образом оказались по соседству и больше общались. Но это на первых порах, позже все участники похода стали как одна семья. Гилю было интересно наблюдать за тем, как по-разному люди воспринимают одну и ту же ситуацию. Например, Евгений был искренне убежден в том, что силы коалиции освободили народ Ирака от Саддама Хусейна, в то время, как Латиф обвинял их в разрушении страны, где он родился и откуда вынужден был бежать.

…После того, как группу не пустили в Ливию, Гиль ощутил, насколько политикам все же трудно достичь реального, а не декларируемого на словах мира. Простым людям, в отличие от них, договариваться значительно легче. Он понял так же, что все люди, несмотря на разницу во взглядах, в общем-то одинаково страдают и хотят одного и того же.

Самый счастливый момент из всей поездки произошел на горе Синай, куда участники похода поднялись до наступления рассвета и встретили солнце. Спустившись, они посадили у подножия горы дерево мира и вдруг ощутили, что с ними происходит что-то очень хорошее, все споры и разногласия остались позади, они едины, и это был момент истины. Потом все стали разъезжаться. Первыми сели в такси Латиф и Мухамад. Гиль подумал о том, что навряд ли увидит их когда-либо в своей жизни, и неожиданно для себя ощутил боль. Ведь этим людям он доверил историю, которую много лет держал внутри себя, испытав в тот момент облегчение от того, что избавился от страшной ноши… Всем участникам похода он подарил на память пластиковые браслеты из двух неразъемных половинок – черной и белой и со словами «стенд ап, спик ап» («встань и говори»). Каждый увезет их теперь в свою страну и вернется к привычным заботам. Американский полковник будет по-прежнему помогать жертвам цунами; пожарный продолжит собирать пожертвования для своих коллег из Южной Америки; Неда снимет еще один фильм о положении молодежи в Иране; а Мухамаду, возможно, повезет, и он найдет, наконец, применение своему высшему образованию и сможет отказаться от случайных работ. Все они не были в этой поездке представителями других стран и представляли самих себя. И если теперь, после пройденного пути, вернулись немного другими, то, может быть, дорога к миру, о которой когда-то говорил Дорон, стала чуть короче.

Конечно, может случиться и так, что Гилю придется оставить «боинг» и вернуться за штурвал «фантома»…Он способен отделять эти вещи. Гиль гражданин Израиля и должен защищать свое государство. Главное – избежать ошибок и приложить максимум усилий для того, чтобы не случилось войны. Военное разрешение конфликта тянет всех назад, тут нет никакого продвижения. А нужно смотреть вперед и сделать все возможное, чтобы избежать очередной бойни. Гиль всегда был оптимистом, может быть, именно это и помогло ему выжить в плену, но после участия в экспедиции он твердо усвоил еще одну важную вещь: ни один нормальный человек в мире не желает войны. Все хотят одного и того же – мира и покоя.

…И снова событие не удостоилось пристального внимания израильских СМИ, которые больше были озабочены выборами, а затем – формированием состава будущего правительства. Так что девиз, провозглашенный участниками мирного похода – «Кто, если не я?» - в нынешних обстоятельствах был вполне уместен. Если у политиков руки не доходят до мира, об этом должен позаботиться кто-то другой. И не так важно, что окончательная цель маршрута не была достигнута, и ливийцы отказались впустить израильтян на территорию страны, утверждая, что не признают еврейского государства. «Оливер», провезенный из Иерусалима через всю пустыню и высаженный вместо Триполи в Санта-Катарине, у подножия горы Синай, будет напоминать о мире и через много лет. Оливы, в отличие от людей, живут намного дольше…


Парящие над миром



Недавно в Израиле произошло событие, которого никто и не заметил. Двое израильтян поднялись на Эверест, потеснив с пъедестала известного альпиниста Ареля Дорона – первого из наших соотечественников, оставившего здесь свой след четырнадцать лет назад. Так что пик Эвереста отмечен уже присутствием трех израильтян. А вот палестинец Али Бушмак до вершины не дошел. Он вообще едва уцелел, и то благодаря поддержке израильтян, с которыми шел в одной связке. И все же палестинский флаг был установлен на вершине Эвереста рядом с израильским. «Я вовсе не собирался этого делать, - говорит спецназовец Дуду Ифрах, принимавший участие в операции «Защитная стена» и многих других, - более того, даже мысли подобной не допускал, но когда я оказался на вершине и услышал по связи слабый голос Али, который остался в лагере на отметке 6 400 метров, вдруг решил, что сделаю это ради него. Он так хотел сюда подняться, что едва не умер. Когда ты идешь с человеком в одной связке долгие дни, страхуя его и делясь последним, тебе уже совершенно неважно, кто он – палестинец или китаец. Отсюда, с вершины Эвереста, ты начинаешь на многие вещи смотреть совсем иначе - не так, как на равнине».   

Услышав от Дуду эти слова, я улыбаюсь, представляя, как карабкаются на Эверест в одной связке члены правительств всех враждующих государств, оставив внизу ролс-ройсы, секретарш и охрану. Но только - решит ли это проблему мира?

- Ты всерьез думаешь, что подобные миссии способны что-то изменить? – спрашиваю я.

- Нет, конечно. Да, мы побывали там, вернулись, и что? По большому счету никого это не интересует, кроме наших близких. Журналисты не стоят в очереди, чтобы взять интервью у участников такого необычного похода. На самом деле, кроме тебя, никто еще не задавал нам столько вопросов после того, как мы вернулись оттуда. Никто, кроме наших близких. Через год в США покажут фильм о нашей экспедиции (в группе был американский кинооператор), может, тогда у людей появится ко всему этому интерес. А пока тишина.

- Ты веришь в то, что один человек способен что-то изменить?

- Нет. Но если таких людей будет много, кто знает. Вот, например, инициатор нашего похода – американец Ларс Трамболь – как раз из таких. Часть денег, которые он собирал для экспедиции в течение четырех (!) лет с таким трудом, и которых хронически не хватало, Ларс пожертвовал для школьной библиотеки в Непале. Поначалу нам было трудно принято его поступок. Но сейчас я понимаю Ларса.

- Насколько я правильно тебя поняла, эта миссия была задумана одним человеком?

- Да. На самом деле за ней не стоят никакие миротворческие организации и движения, подобные израильскому «Шалом ахшав». История Ларса очень простая. Он пережил тяжелый развод. Чтобы развеяться, начал путешествовать по миру, добрался до Непала. И там ему вдруг пришла идея – организовать экспедицию на пик Эвереста, в которой приняли бы участие представители всех религий – от мусульман до буддистов. Потом ему показалось, что если в такую экспедицию включить еще представителей враждующих народов, то это будет еще круче. И Ларс стал искать потенциальных участников через Интернет. В результате в нашей группе оказались два израильтянина, один палестинец, американка, южноафриканец и индиец (он, правда, выше базового лагеря не поднялся, непонятно, зачем, вообще пошел). Плюс кинооператор, руководитель группы, ответственный за обеспечение маршрута и местные проводники (шерпы). Первый раз мы встретились в Египте два года назад, чуть позже в Америке – совершали совместные восхождения на тамошние горы, отрабатывали технику. За два года состав группы немного поменялся - одна участница вышла замуж и забеременела, индиец отпал в силу других причин, и на его место взяли другого.

- А как Ларс Трамболь вышел на вас с Михой?

- Мы с Михой – профессиональные альпинисты. В отличие от России, в Израиле таких, как мы немного. Миха работает инструктором по альпинизму. Моя ситуация несколько  иная: я вынужден участвовать в семейном бизнесе (мой отец – строительный подрядчик, нам принадлежит гостиница в Твери), но стараюсь не упустить возможности подняться на очередную вершину. К альпизиму я пристрастился в путешествии по Южной Америке, куда отправился, подобно многим израильтянам, после армии. В горы я хожу уже почти десять лет, побывал на «семитысячниках» в Колумбии, Индии и других вершинах мира.
В Индии я едва не погиб. До пика, расположенного на высоте 7 756 метров, оставалось два часа ходу, как у меня из-за разреженного воздуха начались проблемы с легкими. Посинели губы и пальцы, изо рта пошла кровь, появились сильные боли в груди. Я подышал кислородом и продолжил восхождение. Я не мог отказаться от вершины, которую видел так близко перед собой. И дело тут не в амбициях. Я просто хотел быть там, и все. Совершенно естественное желание.

Теперь отвечу на твой вопрос – как мы встретились с Ларсом. Сначала Ларс вышел на Миху. А я, в свою очередь, узнав, что затевается подъем на вершину Эвереста, сам обратился к Ларсу, потому что не хотел упустить подобного шанса. Самостоятельная экспедиция на Эверест не каждому по силам: подъем с северной, тибетской стороны обходится в 16-22 тысячи долларов, а с южной, непальской – вдвое больше. Здесь же каждый участник должен был внести десять тысяч долларов, и все. При том, что стоимость всей экспедиции достигала едва ли не 200 тысяч. Одна только палатка стоила семь тысяч долларов, а их было несколько. Я уже не говорю о снаряжении.

- Где же удалось собрать такую сумму?

- Ларсу удалось договориться с кампанией «Панасоник», которая выделила большую часть, мы с Михой привлекли в качестве спонсоров две фирмы, в том числе – одну компьютерную. Вот так, с миру по нитке, в течение четырех лет постепенно собралась нужная сумма. Во время съемок на Эвересте мы помещали в кадре рекламу наших спонсоров – лого их фирм, получился своеобразный бартер.

- А как в группу попал палестинец?

- На Али Бушнака вышли мы с Михой. Сначала мы пытались искать потенциального участника в Палестинской автономии – через участников совместного израилько-палестинского похода в Арктику, но вскоре поняли, что это безнадежное предприятие. Во-первых, очень сложно было выйти с палестинцами на контакт из-за проблем безопасности. Во-вторых, выяснилось, что среди них нет профессиональных альпинистов высокого уровня, во-вторых, за участие в экспедиции нужно было внести 10 тысяч долларов. А нам нужен был человек с хорошим альпинистким опытом и деньгами. Тогда мы начали искать кандидата среди палестинцев, эмигрировавших в свое время другие страны, и вскоре вышли на Али, уроженца Шхема. Его отцу некогда принадлежал большой дом и апельсиновые плантации в Биньямине, но в канун Войны за Независимость семья бежала в Иорданию. Али тогда было два года. Он рассказывал, что потом отец нашел работу в Дубаи и перевез семью туда. Али учился в Америке, по профессии он инженер, альпинизм – его увлечение, благодаря которому он побывал на вершинах многих европейских гор. Конечно, в отличие от нас с Михой, он не профессионал, и это очень ощущалось во время подъема на Эверест.

- Что он за человек?

- По манере поведения – абсолютно западный человек, но с арабской ментальностью.

- Какие отношения сложились между вами?

- Мне он в этой экспедиции, как это не покажется тебе странным, был гораздо ближе, чем другие участники, и в том числе – Миха. У нас с первой встречи возникло удивительное понимание и взаимная симпатия. Я постоянно опекал его во время восхождения. На высоте 6 400 метров он почувствовал себя очень плохо – страдал от головной боли, рвоты. Я давал ему кислород, готовил еду, помогал собирать снаряжение, брал на себя часть его поклажи. На высоте 7 000 у Али появились признаки воспаления легких и он вынужден был принять антибиотики. Я думал, что он откажется от подъема на вершину, но Али проявил неожиданное упорство. Он сошел с маршрута буквально в последний момент, видимо, почувствовав, что это может стоить ему жизни.

- Он знал, что ты спецназовец, принимал участие в операции «Защитная стена» и многих других?

- Он узнал об этом в базовом лагере – перед началом восхождения, и сказал, что очень удивлен. Видимо, я вызывал у него совершенно другие ассоциации. Мы оба испытали чувство неловкости и больше к этой теме не возвращались. Был еще один драматический момент: вся группа находилась в палатке, которая служила нам столовой, когда мы получили сообщение о страшном теракте в районе старой автобусной станции в Тель-Авиве. Нам сказали, что погибло 50 человек, только на другой день выяснилось, что погибших гораздо меньше. Мы были в шоке. Возникло жуткое напряжение. И в этот момент Али вышел из палатки. Я был очень разочарован тем, что он не остался с нами, не сказал, что сожалеет о случившемся – просто молча вышел и все. И еще мне очень трудно было принять, то что в одном из наших предыдущих разговоров, когда речь зашла о шахидах, Али сказал: «Я не одобряю их методов, но не считаю их террористами».   

- Это повлияло на ваши отношения?

- Нет. Мы смогли справиться со своими эмоциями. Потому что нас связывало уже нечто большее, чем альпинистская связка – нормальные человеческие отношения, когда все остальное уже не так важно.

- Известие о теракте было единственной травмой во время экспедиции на Эверест?

- Были еще два тяжелых момента. Поднимаясь к вершине, я наткнулся на тела погибших альпинистов. Не знаю, кто они и из каких стран, но зрелище было тяжелое. Особенно, когда пришлось обходить третье тело, которое лежало прямо у меня на пути. Видно было, что человек сорвался сверху – все его тело было переломано. Нетрудно представить себе, какие эмоции я испытал в этот момент, зная, что в любую минуту и меня может постигнуть подобная участь – я шел первым, остальные отстали и находились довольно далеко.

- Я думала, что тела спускают вниз. Ведь у погибших есть близкие.

- В случае с Эверестом это проблема. Экспедиции по эвакуации тел слишком  дороги, не каждая семья может себе это позволить. Многие альпинисты лежат на Эвересте годами - в той самой позе, в которой находились в момент гибели. Мне рассказывали, что иногда те, кто идут следом, сбрасывают мертвых с отвесной стены, уходящей вниз на несколько километров.

- Зачем?

- Чтобы устранить препятствие на своем пути. Понимаешь, Эверест – непростое место, там постоянно гибнут люди. Во время восхождения нашей группы погибли пятеро из других групп, а неделей позже, когда мы уже спускались, мы узнали еще о десяти погибших. За какие-то две недели – пятнадцать человек!

- У вас обошлось без происшествий?

- Да. Но мы едва не потеряли Сели – парня из Южной Африки. На вершине он вдруг потерял сознание, и никто не надеялся, что он придет в себя. Но все равно ему стали давать кислород, пытаясь привести в чувство. И в конце концов он пришел в себя, и потихоньку начал спуск. На отметке 8 300 пришлось заночевать, что равносильно катастрофе (организм отказывается функционировать из-за разреженного воздуха и переохлаждения, в палатке – минус двадцать), но другого выхода не было. Наутро потихоньку продолжили спуск, поддерживая Сели кислородом и помогая ему передвигаться. Он выжил, но лишился трех пальцев. Миха тоже сильно – до черноты - обморозил ноги. Но, слава Богу, никто не погиб, все вернулись домой.

- Какой момент был в этом путешествии самым счастливым?

- Когда я оказался на вершине – 8 850 метров. Это небольшая площадка полуметровой ширины длиной в шесть метров. Я смотрел вниз и видел крошечные фигуирк
 людей, которые поднимались наверх по южному склону. Потом мне кто-то сказал уже в Израиле: «Ну, и что особенного ты мог увидеть с Эвереста? Ты же побывал на многих вершинах. Те же снега, облака, скалы. Пейзаж везде один и тот же». Не знаю. У меня было такое сильное ощущение от мысли, что подо мной лежит весь мир, а я нахожусь надо всем этим, на самой верхней точке. Я никогда не испытывал ничего подобного.

- Что ты ощутил, когда вернулся в Израиль? Это путешествие как-то появлияло на твою жизнь?

- Я укрепился в желании отойти от семейного бизнеса и всецело посвятить себя горам. Хочется каких-то перемен, при том, что внутри я остался тем же, что и был. Мне хотелось подняться на самую высокую вершину мира и я это сделал. Остальное для меня в путешествии было менее значимо. Еще раз повторю: в горах совершенно не важно, с кем ты идешь в одной связке – буддистом или православным, греком или индусом, нищим или миллионером. Важно совсем другое – можешь ли ты на него положиться. Потому что твоя жизнь зависит от него, а его – от тебя. У нас с этим было все в порядке.




Глава 11. ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ



Дети мертвых солдат


В Израиле появились «биологические завещания», и их становится все больше.  Несколько сотен мужчин оставили у адвоката распоряжение о том, что в случае смерти их сперма может быть использована для искусственного оплодотворения. Как бы это не показалось странным, но в Израиле находится и немало женщин, готовых зачать ребенка от мужчин, которых уже нет на свете, но чей генетический материал хранится в одном из банков спермы, существующих при больницах. Речь идет о погибших солдатах и тех, кто скончался по причине болезни или несчастного случая. За последние годы в Израиле появились на свет десятки детей, зачатых от спермы умерших мужчин, которые знают своих отцов лишь по фотографии.

На самом деле, ничего странного. Что может быть естественнее желания человека продолжиться в своих детях? И тем более, что современные технологии позволяют реализовать его вопреки любым обстоятельствам – даже смерти. Вопрос лишь в том, насколько общество готово к тому, чтобы признать за умершими (или их родственниками) право на продолжение рода после смерти.

Вот, например, история солдата, погибшего в Газе во время боя. Его родителям удалось найти женщину, готовую пройти процедуру искусственного оплодотворения и родить ребенка от их сына, чья сперма хранится в одном из банков. Казалось бы, стороны договорились, в чем проблема? Однако для того, чтобы осуществить задуманное, им пришлось добиваться разрешения в суде. Пришлось проходить судебную процедуру и родителям другого солдата, погибшего от пули палестинского снайпера в Хан-Юнисе – при том, что в отличие от предыдущего случая, имелось его устное завещание о желании иметь детей, подтвержденное близкими. В этой истории интересно и другое: когда родители солдата обратились через средства массовой информации к израильтянкам в поисках той, которая согласиться зачать и выносить ребенка их сына, им пришлось выбирать будущую мать из сорока доброволиц!

И еще один прецедентный вердикт, вынесенный судом по семейным делам в Тель-Авиве, потребовавший вмешательства юридического советника правительства: женщине разрешили использовать хранящуюся в одном из банков сперму ее скоропостижно скончавшегося мужа, которая была взята у него после смерти (современные технологии позволяют изъять способную к оплодотворению семенную жидкость из тела умершего на протяжении 72 часов с момента кончины). Хотя супруг женщины и не оставил после себя «биологического» завещания, судья учла, что родители умершего свидетельствовали о желании сына иметь детей.

Есть и примеры историй, которые уже завершились: вдова полицейского, погибшего при исполнении долга, воспитывает уже троих детей, которые были зачаты благодаря современным технологиям после его смерти. Появился «биологический» наследник и у мужчины, убитого несколько лет назад во время уличной стычки в Хайфе.

Но вот что интересно: судя по всему, и в этой области маленький Израиль впереди планеты всей. Во всяком случае, электронные средства массовой информации разных стран, и в том числе США, уже с 2001 года упоминают об израильской инициативе по созданию «солдатского банка спермы» и зачатия детей от погибших. Любопытно, насколько по-разному восприняли новость в разных странах. Наши противники тут же пришли к заключению, что Израиль собирается заняться воспроизводством солдат-сионистов. Что же касается западных стран, то - следует ли считать простым совпадением факт, что во время второй Иракской войны американским солдатам впервые официально предлагали перед выходом на боевые операции сдавать сперму на хранение в один из существующих банков? Так или иначе, но первыми пробивали брешь в привычном сознании людей по отношению к этой проблеме все же израильтяне. Инициатива, о которой идет речь, принадлежала общественной организации «Новая семья», возглавляемой адвокатом Ирит Розенблюм.

***

Все началось с 2000-го года, когда к Ирит пришел молодой солдат и рассказал историю о том, как во время службы в армии у него началось воспаление мочеполовой системы, которое привело к бесплодию. Услышав приговор врача, он впал в глубокую депрессию, не хотел жить и целую неделю не мог заставить себя выйти из дома. Ему казалось, что вместе с надеждами стать когда-нибудь отцом он потерял смысл жизни. Со временем парень потихоньку выбрался из депрессии, у него появилась подруга, планы создать семью, и теперь он не знал, как рассказать будущей невесте о своей беде и спрашивал у адвоката совета. Слушая солдата, Ирит с горечью думала о том, что он мог бы избежать ужасных последствий, если бы еще в самом начале болезни кто-то посоветовал ему сдать сперму на хранение в один из банков. Это был его шанс стать биологическим отцом при любом раскладе, и он его лишился. Завершая грустную историю, скажу, что у нее все же был счастливый конец. Невеста отнеслась к известию о том, что ее жених неспособен иметь своих детей, с сочувствием. После свадьбы супруги решили воспользоваться услугами анонимного донора из банка спермы. Сегодня в их семье подрастают дети, появления которых очень ждали, - и она ничем не отличается от множества других счастливых семей.

Возможно, со временем Ирит Розенблюм и  забыла бы об этой истории, если бы через некоторое время к ней не обратились родители парня, получившего смертельные ранения в Газе и скончавшегося в больнице. Они пожертвовали его органы тяжелобольным людям. Что же привело родителей погибшего солдата к адвокату? Им попалась на глаза статья, где рассказывалось о современных технологиях, позволяющих изъять из тела умершего мужчины его семенную жидкость, которая сохраняет способность к оплодотворению на протяжении 72 часов после его смерти. И теперь родители задавались вопросом: почему врачи, обратившиеся к ним с просьбой пожертвовать для пересадок органы их единственного сына, не предложили в тот момент изъять так же и его семенную жидкость и сохранить в банке спермы? Почему их лишили шанса стать бабушкой и дедушкой родного внука вопреки трагическим обстоятельствам? И тут Ирит словно током ударило: она подумала о том, что в обоих случаях можно было бы избежать ненужных страданий, если бы этим людям вовремя сказали, что у них есть шанс для продолжения рода – замороженная сперма сохраняется в течение многих лет.

***

Самое время задаться вопросом: почему в нашей стране нет такого понятия - «солдатский банк спермы»? Почему на случай возможного опознания (будем называть вещи своими именами) у каждого новобранца снимают отпечатки пальцев, делают снимок его зубов, не предлагая ему так же сдать на хранение свою сперму? Ведь он может заболеть, получить ранение, погибнуть. Мало у кого в призывном возрасте есть дети. Почему же не дать молодым парням шанса стать отцом при любых обстоятельствах, учитывая все перечисленные выше риски?

Размышляя над этой дилеммой, я перебирала возможные причины, по которым было бы нецелесообразно создавать у нас в стране «солдатский банк спермы». Во-первых, при израильских больницах уже существуют аналогичные хранилища, которые можно использовать и для этой цели, - тем более, что многие банки сетуют на дефицит доноров. Во-вторых, сохранение подобного генетического материала на протяжении лет стоит немалых затрат: технология очень дорогостоящая, и если процедура будет осуществляться в масштабах целой армии, то, наверняка, потребуется специальный бюджет. А откуда его взять в ситуации, когда правительство и так с трудом пытается поделить «тришкин кафтан», стараясь не ущемить ничьих интересов? Да и американцы почему-то до сих пор не создали «солдатского банка спермы»…

Так, может, для начала достаточно будет и того, что предприняли американцы накануне второй Иракской войны, предлагая солдатам - по их желанию - сохранять свой генетический материал перед переброской в район военных действий? Единственное условие, которое, пожалуй надо при этом ввести: оповещение всех, без исключения, новобранцев, о том, что у них есть возможность позаботиться о своем будущем потомстве на непредвиденный случай.

***

Вообще, у затронутой проблемы есть масса разных аспектов, начиная от философского и кончая религиозным. Можно ли, например, рассчитывать на то, что раввины разрешат когда-либо религиозным женщинам рожать детей от своих мужей после их смерти? Помнится, что раввинский совет уже заявлял о необходимости запретить незамужним религиозным женщинам прибегать к услугам банка спермы.

...Теперь поговорим о юридическом аспекте проблемы и постараемся ответить на некоторые вопросы. Например: кто является наследником «генетического материала» умершего, хранящегося в банке спермы – его жена, родители или государство? Может ли считаться ребенок наследником имущества своего биологического отца, учитывая, что его родители не были даже знакомы, и сам он появился на свет после смерти отца?

Оказывается, никаких законов по этому поводу нет, существуют лишь отдельные инструкции, предписывающие, как следует поступать в том, или ином случае. Например, когда речь идет о праве распоряжения «генетическим материалом» умершего, хранящемся в банке спермы, то здесь предпочтение отдается, как правило, его вдове, а не родителям. Насколько вообще допустимы в подобных случаях универсальные подходы? Например, в одном из «биологических завещаний», хранящихся в сейфе у адвоката среди прочих, женатый мужчина пишет о том, что в случае своей смерти предпочел бы иметь будущего ребенка не от супруги, а от другой женщины. Не говоря уже о том, что многие вдовы находят свое счастье во втором браке, в то время, как безутешные родители в течение долгих лет безуспешно пытаются справиться со своим горем и вернуться к нормальной жизни. Есть некая несправедливость и в том, что разрешения на пожертвование органов умершего спрашивают, в первую очередь, у родителей, но едва речь заходит о шансе для продолжения рода их погибшего сына, они почему-то отодвигаются на второй план.

Что же касается наследника, то и на этот счет имеется четкая инструкция: оказывается, малыш, появившийся на свет спустя 300 дней после смерти биологического отца, не имеет прав на его наследство. В среднем женщина вынашивает ребенка в течение 270-280 дней: если процедура искусственного оплодотворения будет сделана незамедлительно, то новорожденный появится на свет до истечения 300-дневного срока. Значит, гипотетически это возможно, но…существует другая инструкция, согласно которой сперма умершего может быть использована для оплодотворения лишь по истечении года с момента его смерти. Кстати, в вышеупомянутой инструкции есть определенная логика: женщине дается время на то, чтобы осознать всю серьезность своего намерения. Впрочем, и первая инструкция, касающееся права наследования, не лишена здравого смысла: о детях, зачатых от спермы погибших солдат, государство заботится так же, как и о тех, чьи отцы погибли: выплачивает соответствующее пособие до их совершеннолетия.

Но, по правде говоря, есть некий абсурд в том, что правила появления на свет ребенка диктуются инструкциями, распоряжениями юридического советника, постановлениями равинатских судов. Бессмысленно, по-моему, и задаваться вопросом – кому это нужно, чтобы отцом ребенка был человек, которого уже нет на свете? Во-первых, это нужно тому, кто оставил соответствующее письменное завещание, или говорил близким о своем желании стать отцом еще при жизни. Во-вторых, его родителям, для которых появление внуков могло бы смягчить боль от утраты сына. В-третьих, женщинам, не имеющим семьи, но желающим родить ребенка не от анонимного отца, а от мужчины, у которого есть имя, родители, родственники. И, наконец, вдовам, которые видят в ребенке, зачатом от любимого мужа, его продолжение.

Для того, чтобы общество адаптировалось к переменам подобного рода, требуется время: то, что кажется сегодня не вполне адекватным, завтра будет восприниматься совсем иначе. Уже сейчас в Израиле появляется все больше и больше мужчин, которые не желают быть анонимными донорами, предпочитая знать своих будущих детей, - в отличие от той же Швеции, где принятие закона о праве человека знать своего отца, резко снизило число пожертвований в банки спермы. Теперь Израиль сделал еще один шаг в этом направлении: появились «биологические завещания», все больше женщин предпочитают анонимным донорам погибших, или умерших по той или иной причине мужчин. И нет ничего крамольного в том, что в нашей стране есть возможность реализовать желание мужчины, оставившего «биологическое завещание» на случай своей смерти, и женщины, предпочитающей, чтобы ее ребенок знал, кто его отец, и встречался с родственниками с его стороны.

Продолжая размышлять на эту тему, я думала и об израильских вдовах, которые мечтали родить сына, или дочку от любимого человека, но не успели. Для них появление желанного ребенка - даже после смерти мужа - было бы лучшей реабилитацией после перенесенной трагедии. На фоне любых перемен наши чувства остаются теми, что были во все времена. Однажды в больницу «Барзилай» поступила беременная женщина в состоянии глубокой комы. И ее муж попросил врачей сделать все возможное для того, чтобы сохранить и выходить ребенка, при том, что в этой семье уже есть двое детей и неизвестно, выйдет ли его жена из состояния комы.

…Ирит Розенблюм вспоминает, как после второй Ливанской войны к ней стали обращаться солдаты срочной службы и молодые мужчины с севера, пережившие ракетные обстрелы. Составляя текст «биологического завещания», каждый из них делал свой выбор, решая, кому доверить свой «генетический материал» в случае смерти или тяжелой болезни: любимой женщине, родителям или государству. С тех пор прошли годы: мужчины, слава богу находятся в здравии, и завещания продолжают покоиться в сейфе. Надеюсь, этим людям будет суждена долгая и счастливая жизнь. А если что-то и случится, то они надежно застраховали свое будущее – возможность продолжиться в своих детях даже после смерти.

Жизнь после смерти

Малышка, появившаяся в Израиле на свет в начале этой недели,  особенная. Ее отца - солдата, погибшего от пули палестинского снайпера в Газе, уже одиннадцать лет нет на свете. Одиннадцать лет его мать Рахель Коэн вела борьбу за то, чтобы его жизнь продлилась и после смерти. Благодаря современным технологиям ребенок может быть зачат с помощью спермы, извлеченной из тела умершего в течение 72 часов после его кончины. И в нашей стране есть немало женщин, предпочитающих воспользоваться генетическим материалом погибшего мужчины, а не анонимного донора. Тогда у малыша, по крайней мере, будет еще семья и со стороны отца.

В случае, о котором идет речь, родители погибшего солдата обратились через газеты к женщинам с просьбой воспользоваться генетическим материалом их сына и выносить ребенка – их будущего внука. Им пришлось выбирать мать своей будущей внучки из сорока (!) кандидаток.
   
В Израиле подрастает поколение детей, которые никогда не увидят своих отцов. На сегодняшний день их насчитывается уже 23, но лишь четверо из них появились на свет при весьма необычных обстоятельствах. Когда вдова погибшего или его подруга, состоявшая с ним в гражданском браке, решает выносить ребенка после его смерти, воспользовавшись его генетическим материалом, это ни у кого не вызывает вопросов. Когда же подобное желание изъявляют родители погибшего сына, их путь оказывается более тернистым. Потому что в  подобном случае судьбу будущего ребенка решают инструкции, распоряжения юридического советника и судов. Правда, за последние пятнадцать лет ситуация существенно изменилась – благодаря руководителю общественной организации «Новая семья» Ирит Розенблюм, поддерживающей безутешных родителей, которые потеряли сына и мечтают о внуках, и тяжелобольных, желающих оставить после себя потомство. В настоящий момент детей, родившихся у матерей, которые не были знакомы с отцами своих малышей, насчитывается уже четверо. И, судя по всему, в ближайшие годы их станет намного больше: пятьдесят израильтян в настоящее время заняты поиском женщин, готовых зачать ребенка от генетического материала погибших или тяжелобольных людей, обреченных на смерть.

- Я начала заниматься подобными историями в 2001 году после встречи с солдатом, который после перенесенной болезни был лишен возможности стать отцом и сожалел о том, что не позаботился о сохранении генетического материала, - вспоминает Ирит Розенблюм. – Тогда же я обратилась за поддержкой к юридическому советнику правительства, убеждая его в том, что каждый солдат должен быть информирован о том, что он может оставить «биологическое завещание» и ему необходимо предоставить для этого все условия. Спустя несколько лет мне удалось создать банк «биологических завещаний», который до сих пор является единственным в своем роде не только в нашей стране, но и в мире. В нем хранится 890 завещаний, два процента из которых принадлежат женщинам. В настоящее время никаких ограничений с точки зрения закона нет. Но существуют проблемы ментальные. Общество еще не готово к тому, чтобы дети появлялись на свет таким образом. Как совместить поминальную свечу и чудо появления на свет? Не будет ли ребенок, зачатый от отца, которого уже нет на свете и которого продолжают оплакивать его близкие, несчастен с самого рождения? Те же, кто мог бы застраховать себя на случай возможного несчастья, составив «биологическое завещание», предпочитают не думать о плохом, а потом оказывается слишком поздно. Я верю, что со временем люди поймут, что на самом деле ребенок, который появляется на свет таким образом, желанный для всех – и для родителей, чей сын погиб, не успев оставить после себя потомства; и для одиноких матерей, которые предпочитают, чтобы у их сына или дочки была семья со стороны отца, пусть и погибшего; и для детей, которые в отличие от сверстников, зачатых от анонимного донора, будут знать историю своего рода - откуда они пришли в этот мир и кто их близкие. Ведь любые исследования, связанные с самоидентификацией человека, утверждают, что даже те, что появились на свет из «пробирки», предпочли бы знать своего «биологического отца».

От себя добавлю, что бабушки и дедушки, внуки которых появились на свет при таких необычных обстоятельствах, признаются в том, что новорожденный не заменил им погибшего сына, и они продолжают скорбеть о его гибели, но теперь, по крайней мере, рады тому, что от него есть потомство. 



О чем молчит сердце солдата



Понятно, что этот фильм должен был появиться. Такие сюжеты на дороге не валяются. История красивая, актуальная, пронизанная человеколюбием. Еврейское сердце бьется в арабской груди. Араб называет своего погибшего донора братом, ездит на его могилу, приглашает к себе на свадьбу его родителей, обращаясь к ним не иначе, как «мама» и «отец». Хирург-транплантолог говорит о том, что держа в руках сердца араба и еврея, не не видит между ними разницы. Лучшего названия, чем «Братья по сердцу» для этого фильма не придумать. Правда, не совсем понятно, что же послужило причиной смерти молодого, здорового, красивого солдата? Ведь погиб он не в бою. Но фильм французской журналистки Эстер Лондон совсем о другом. А тот, что мог бы дать ответ, вряд ли когда-либо будет снят. Кому нужны тяжелые, рвущие сердце, истории страшной и нелепой гибели отличных парней? Вот и эту многие предпочли бы забыть. За исключением близких солдата.

День рождения, которое не празднуют

...С отцом погибшего солдата Янива Пожарика – Ефимом мы встречаемся за неделю до презентации французского фильма «Братья по сердцу» и за две недели до судебного заседания, на котором будет рассматриваться просьба виновник гибели Янива о досрочном освобождении. Разница между двумя событиями с уже назначенной датой лишь в том, что презентация состоится точно, а судебное заседание могут в очередной раз перенести – такое уже  случалось, и не раз. Но есть еще одна дата – 5 октября, день рождения Янива, 24-й по счету. Праздник, который последние четыре года не отмечается – с тех пор, как похоронили Янива. Но для родителей эта дата остается даже после того, как ребенка уже нет. Они продолжают вести отсчет, думая о том, как могла бы сложиться жизнь их рано ушедшего сына в 20, 21, 22, 23... Сколько стран он успел бы объездить после службы в армии? Какие погоны бы уже носил (Янив мечтал о карьере военного)? Может быть, бы бы уже женат и имел детей? Кто бы у него родился -  мальчики или девочки? И это очень печальный отсчет – дней рождений, которые перестали быть праздником.
 
- Янив родился у нас с Ларисой в 1988-м, - рассказывает мне Ефим. – Он был такой веселый, улыбчивый, светлый. Это видно даже на его фотографиях... Через полтора года у нас родилась Алена, а еще через шесть лет Ариэль. У Янива с Аленой   совсем небольшая разница в возрасте, и они росли практически как близнецы. Были не разлей вода. На правах старшего Янив опекал сестру. Когда дети пошли в школу, то все ребята знали: Алену нельзя обижать, иначе придется иметь дело с ее братом.
Янив очень любил море, все свободное время проводил на побережье, - продолжает он.

- Сначала катался на доске, потом у него появилась лодка. Мы собирались купить Яниву водный мотоцикл, но в 2007-м сын призвался в армию и мы эту идею на время отложили. Сын мечтал попасть в морские войска, а его направили в танковые. Он призвался в августе 2007, а в феврале 2008-го мы с Ларисой уже были приглашены на торжественную церемонию  в Латруне, где награждали семерых солдат-отличников, и в том числе нашего сына - семерых из 450-ти, которые призывались вместе с ним! К тому времени Янив уже настолько полюбил танковые войска, что решил стать командиром танка и пойти на офицерские курсы. Но он не успел. Через месяц после церемонии в Латруне его убили.

Солдат, сын солдата

И Ефим, и Янив - оба были солдатами. Ефим репатриировался в Израиль в 1974-м году из Молдавии. Ему тогда было 16. В 18 призвался в армию и во время боевой операции получил ранение: в 1977-м группа террористов перешла границу в районе Маалота, и группа солдат получила приказ их обезвредить. После ранения Ефим долго лежал в больнице. Его признали инвалидом (легкая хромота сохранилась до сих пор) и освободили от армейской службы, что его совершенно не устроило. Ефим подал рапорт с просьбой вернуть его в армию, который был удовлетворен. Он служил в ВВС, в медицинских войсках, участвовал в операции «Шломо Галиль», в течение многих лет ходил на резервистские сборы.

Что же касается гражданской жизни, то по прибытии в Израиль, Ефим вместе с родителями оказался в иерусалимском центре абсорбции. Его 50-летний отец целый год не мог найти работу, и Ефиму, который в стране исхода успел получить профессию токаря, пришлось оставить ульпан и устроиться на военный завод, чтобы помочь семье. Позже он изучал электронику в технической школе ВВС и обслуживал армейские самолеты. Последние двадцать лет Ефим работает таксистом. У этой профессии свои риски: однажды он едва не стал жервой пассажиров, решивших его ограбить – выручило знание русского. Репатриировавшийся в 16 лет, Ефим говорит на иврите без акцента, и грабители, приняв его за уроженца страны, спокойно обсуждали при нем по-русски детали своего плана. Когда он услышал, как один пассажир сказал другому: «Я оглушу его сзади, а ты заберешь деньги», он остановил машину и сказал парням по-русски: «Платите за поездку и убирайтесь по-хорошему!» В словах таксиста было столько решимости, что парни безропотно сунули ему деньги и убежали.

Самый страшный день

- С утра я был на работе, заехал домой пообедать. При входе заметил девушку в военной форме, которая, очевидно, кого-то ждала. Оказалось – меня. Через две минуты в дверь постучали. Увидев на пороге офицеров, я сразу все понял, - голос Ефима прерывается, он закрывает лицо руками. Воспоминания о самом страшном дне его жизни даются бывшему солдату нелегко.
 
...«Ваш сын ранен», - сказал один из офицеров. Ефим ответил: «Если бы он был ранен, вы бы позвонили. Я сам служил... Знаю, что вы приходите, только когда убили...» - «В случае тяжелого ранения мы тоже приходим, и ваш сын...», - возразил офицер, но конца  фразы Ефим уже не слышал. Он пришел в себя, почувствовав, что его начинают поднимать с пола. Через несколько минут пришла жена. Он сказал ей, что Янив ранен. Потом Ефим позвонил в школу, попросил, чтобы сына и дочь отпустили с уроков, и все они поехали в больницу «Рамбам».

Янив дышал. Кровать, на которой он лежал, была вся в крови. Потом Ефим узнал, что когда «скорая» прибыла на место, у получившего смертельное ранение Янива уже не было пульса, но медикам удалось запустить его сердце. Хирурги пытались его оперировать, но безуспешно: мозг был уже умер. «Как же так? – спросил Ефим у врача. – Ведь он дышит, его сердце бьется, и руки теплые». Ему ответили: «Все это благодаря приборам».

Всю ночь родители солдата провели в больнице. Утром профессор сказал им, что, к сожалению, ничего сделать нельзя. Ефим видел, что неподалеку от них в коридоре крутится медсестра, поглядывая на них и словно ожидая подходящего момента для разговора. Он сразу понял, о чем она хочет говорить – о пересадке органов. Ефим настоял, чтобы сына посмотрели еще два профессора – из других больниц. К отцовской просьбе отнеслись с большим сочувствием и пониманием. В девять вечера привезли третьего по счету профессора – заведующего  отделением нейрохирургии из больницы «Тель ха-Шомер». Но и он, обследовал раненого солдата, вынес тот же вердит, что и его коллеги, только добавил еще одну фразу: «Даже если бы это случилось не на базе, а в приемном покое больницы, нам бы не удалось спасти вашего сына. Ранение слишком серьезное. Повреждена центральная артерия...»
 
После того, как профессор уехал, с родителями решились поговорить по поводу пересадки органов. Ефим посоветовался с женой, она все еще была в шоке и не осознавала до конца случившегося. Ефим сказал: «Пусть от нашего сына хоть что-то останется».

- Янив всегда был такой здоровый парень. Даже в детстве ничем не болел. И чтобы вот так взять его и похоронить... - Ефим не в силах сдержать слез. Он вытирает рукой глаза и тихо  произносит, - это был самый страшный день в моей жизни...
 
...Сердце погибшего солдата досталось арабу-христианину из Нижней Галилеи – Луаю Салиму. Печень, почки, селезенка и роговица распределили между несколькими больными, ожидающими очереди на пересадку. После операции двое написали родителям Янива письма с благодарностью. О здоровье остальных Ефим справился сам. И только с Салимом семья погибшего солдата поддерживает связь до сих пор.

- Он хороший парень, - говорит мне Ефим. – Сам захотел с нами встретиться и с тех пор мы время от времени видимся. Родителей у Салима нет, и он теперь считает нас с Ларисой своими родителями. Мы не раз ездили к нему на север, были на его свадьбе, а он с женой навещает нас и могилу нашего сына, которого зовет своим братом. Салим, кстати, учился в Москве, там ему и сказали, что у него тяжелая патология, и без пересадки сердца он долго не проживет. Когда Янив погиб, Салиму было 26 лет, и он уже передвигался с аппаратом, который качал ему вместо сердца кровь - врачи опасались, что дни его сочтены. Мне бы хотелось, чтобы он носил сердце Янива еще много лет. Потому что если Салим, не дай Бог, заболеет, я восприму это так же тяжело, как если бы заболел мой сын.

...Родители Янива получают то же же армейское пособие, что и родители солдат, чьи дети погибли от рук врага. Примерно через два месяца после трагедии с Янивом в армии произошел еще один случай – солдат, убивший случайным выстрелом своего сослуживца, не знал, что после выполнения боевого задания в стволе оставалась еще одна пуля. За халатное обращение с оружием его осудили на два года и три месяца.
 
- Я ездил к родителям погибшего солдата, когда они сидели шиву, чтобы хоть как-то их поддержать, - говорит Ефим. - Помню, что в те дни по телевизору показывали сюжет, где у них просили прощения родители парня, оказавшегося виновником его смерти.

...Напоследок я все же решаюсь задать Ефиму этот вопрос – что он чувствовал во время презентации фильм «Братья по сердцу»? Стало ли ему от этого легче?

- Хорошо, что сына вспоминают и другие люди – не только мы, - отвечает он, - но легче мне от этого не становится. Теперь я знаю точно: то, что с нами тогда случилось, НИКОГДА не пройдет. Наши дети пережили тяжелую травму. Сейчас, когда младшему пришло время идти в армию, и он мечтает служить в танковых войсках, как и старший брат, я места себе не нахожу, у меня постоянный страх за него... Мы с женой и сейчас, четыре с лишним года спустя, живем с тем же ощущением, словно все это было вчера. Время не лечит. Наоборот - с каждым годом все тяжелее. Особенно, когда начинаешь думаешь о том, что сейчас сыну было всего 24 и все самое лучшее у него еще было бы впереди...



Глава 12. «ДРУГОЙ БЫ ЗАСТРЕЛИЛСЯ, НО НЕ Я…»


История одного ранения



...Ури разворачивает свою инвалидную коляску в сторону кухни и говорит. – Кажется, Рохале (Рахель – жена Ури) уже пошла спать, так что нам самим придется позаботиться о чае. Я собираюсь с силами, оставив напоследок самый трудный вопрос о том, что случилось с Ури 40 лет назад, и как он выбирался из этой трагедии.

***

В армии Ури служил в спецподразделении, был десантником. После победоносной Шестидневной войны резервистские сборы напоминали курорт: никаких операций, одни учения. Так продолжалось два года, а в 1969-м резервистов вдруг послали в район Суэцкого канала. Ури тогда командовал группой из тридцати человек. И вот они едут на грузовике к месту дислокации и вдруг – «бу-мм!»: все закапываются в песок, выжидают. Но это было только начало. В течение трех недель не было ни одного дня, чтобы израильские укрепления не обстреливали. Это здорово изматывало – уставали больше, чем в бою. Один из младших офицеров сломался у Ури на глазах, боялся выходить из бункера. Пришлось позвонить в часть, чтобы за ним приехали и забрали. Абсурд состоял в том, что поначалу десантникам не разрешали стрелять, даже боеприпасов не завезли. Ури позвонил в часть, начал возмущаться: «Йоси, зачем нужно было посылать сюда десантников? Чтобы мы сидели здесь как мыши?» На следующий день привезли боеприпасы и тут уже израильтяне тоже начали отвечать на обстрелы.

Ури ранило в последний день сборов. А было это так.  С утра появились журналисты: взяли интервью, сделали снимки и поехали дальше. В девять вечера С Ури вышел на связь  командир, и между нами произошел такой диалог : «Ури, почему вы не стреляете?» - «Потому что в последний день сборов мы не стреляем, хватит». – «Послушай, у меня тут журналисты, которые были у тебя утром, они хотят снять какой-нибудь «экшн». – «Так пусть дождутся Дня Независимости, поснимают салют». Ури бросил трубку, но командир позвонил снова: «Ури, журналисты говорят, что израильские десантники дрожат от страха и отсиживаются в своем бункере, боясь показать нос наружу». Такого оскорбления десантник вынести не мог:  в чем был - выскочил из бункера с одним биноклем, чтобы оценить обстановку перед началом обстрела, и в тот же момент услышал воющий звук снаряда и страшный грохот. Он не успел заскочить в бункер и «поймал» кучу осколков. Один из них вот уже сорок лет сидит у негов позвоночнике и, судя по всему, что не помешало Ури добиться всего, чего он хотел.

Он постоянно доказывал себе, что никаких препятствий для него не существует. Пока был здоровым, успел побывать всего два раза за границей, а когда потерял ноги, объездил весь мир, забираясь в самые экзотические места – Австралию, Новую Зеландию, Тайланд. Побывал даже в племени длинношеих. В «Дисней Лэнде» не пропустил ни одного аттракциона! Ури умудрился даже подняться с проводником на самую высокую точку развалин в Красной Петре, правда, у это заняло часа полтора часа. Было это так. Ури сидел у подножия на инвалидной коляске, к нему подошел бедуин с ослом: «Давай подниму тебя наверх». Ури понял, что в мире есть более сумасшедшие люди, чем он, и с радостью согласился. Он держался за уши осла, бедуин пыхтел, обливался потом, но упорно тащил его с ослом на вершину.

Позже ему удалось осуществить еще одну свою мечту - летать. Ури записался на курс летчиков. В течение 30 недель он вставал каждое утро ровно в пять и ездил на другой край страны. В летной школе тоже не обошлось без приключений. Вообще ему везло на сумасшедших…Инструктор сказал: «Ури, тебе нужно научиться покидать кабину в течение минуты». Легко сказать, подумал Ури, когда тебе надо сначала как-то стащить свою задницу с кресла, потом перекинуть одну неподвижную ногу, за ней вторую. Как он ни пытался это сделать - ничего не выходило! А инструктор все подбадривает: «Твой предшественник тоже был на инвалидной коляске, но уложился в минуту». – «Каким образом?» - «Упал на расстеленный у трапа матрас, правда…сломал при этом руку». –«Знаешь что, - сказал ему Ури. – Не пошел бы ты к такой-то матери со своим матрасом. Буду спускаться сам». В результате он научился даже удачно приземляться, а это было намного сложнее.

…Прессу, которая, сыграла злую шутку в истории с его ранением в 1969-м, Ури и по сей день не жалует. Когда во время Второй Ливанской в его киббуце упала ракета и погибли резервисты, на месте тут же появились телевизионщики и начали вещать в прямом эфире подробности трагедии, Ури не выдержал и заорал на ведущего репортаж: «Идиот! Закрой рот! Ты что не понимаешь?!»

Что же касается истории его ранения тогда, в 1969-м, за Ури прислали геликоптер. А он, видимо от потери крови, впал в состояние нирваны. Фельдшер потыкал  иголкой в ноги, спрашивает: «Ты что-нибудь чувствуешь?» - «Нет». Он тут же связался по рации с больницей: «Ранение очень тяжелое». Ури тогда даже не понял, почему он так сказал… Долгое время он провел на больничной койке.  Условия тогда были совсем не такие, как нынче. По палатам бегали мыши, не было горячей воды, канализация не работала…Через пару дней Ури  принесли газету, где были напечатаны снимки злополучного «фейрверка» и его эвакуации. Взглянув на фото, запечатлевшего его на носилкахбез трусов, Ури не сдержался: «Вот идиоты! Не нашли другого снимка?» Командир, взявший его на слабо, очень переживал по поводу случившегося: приходил к  Ури мне в больницу, просил прощения. До сих пор не может себе простить… Ури его не винил. Он считал: это судьба. Ури тогда было 26 лет, но характер - железный: не позволил себе раскисать. Пару месяцев ушло на то, чтобы осознать свое новое положение, и начать куда-то двигаться. Есть люди, которые после подобной трагедии вообще не выходят из дома, закрываясь от всего мира. А он заставил себя подняться с инвалидного кресла, научился передвигаться с помощью разных приспособлений. Учился, руководил большими коллективами, поднимал заводы, прокладывал новые дороги, путешествовал. Даже в Иорданию катался без водителя на своем «вольво». На инвалидное кресло Ури пересел не так давно, по глупости. Был в гостях у соседа, немного выпили, возвращался домой, упал с лестницы и получил перелом.

…Когда-то он, потомственный киббуцник, мечтал стать ветеринаром, но после ранения подумал, что ему будет тяжело управляться с животными в таком состоянии, и Ури решил учить экономику. Кстати, это не единственный крутой поворот в его жизни. Он женился на Рахель в 21 год. Прожив 16 лет, супруги развелись и в течение 26 лет каждый жил так, как он хотел. А потом вдруг снова сошлись и живут теперь вместе. Его жизнь по-прежнему прекрасна и полна неожиданностей.



Долгий путь к Дакару



Ему всего 24, но его жизнь кончилась: не будет больше ничего – ни привычного разбега «фантома» по взлетной полосе, ни восторженных взглядов девушек, которые он привык ловить на себе. Раньше он, боевой летчик, шел по улице с «крылышками» ВВС на рубашке, победной, пружинистой походкой, заставляя трепетать девичьи сердца. А кто посмотрит теперь на инвалида, прикованного к коляске? - Дрор не хотел, чтобы его жалели и мысленно уже подводил черту своей яркой, но слишком короткой жизни. Так бы оно, возможно, и случилось, если бы не родители. Он мог разрушить собственную жизнь, но не жизнь своих близких, которые так поддерживали его в трудную минуту и переживали обрушившуюся на семью беду молча и самоотверженно.

Дрор решил бросить судьбе вызов: отныне он не станет обращать внимания на последствия нелепой дорожной аварии, которую она подстроила ему по дороге на военную базу, где из пяти летчиков серьезно пострадал лишь он один, и будет жить полноценной жизнью, как нормальный, здоровый мужик.

…Первый раз я услышала о Дроре Коэне от Бени Векслера, тоже инвалида ЦАХАЛ*, потерявшего кисть руки во время первой ливанской. Дрор, Бени и Арнон (инвалид Войны Судного дня) взяли «золотую медаль» на Параолимпиаде в Греции в 2006-м году. «Если бы не Дрор, я бы никогда не попал на эту Олимпиаду, - рассказывал мне Бени, - ты не представляешь, что он за человек! Приехал к нам домой и весь вечер уговаривал присоединиться к его экипажу. По его мнению я был просто обязан сделать это ради других инвалидов, потерявших опору под ногами; ради Израиля; наконец, ради себя и своих детей, которые будут гордиться таким отцом. Дрор своего добился: к концу вечера я «сломался» и потом понял, насколько он был прав».

Во время того разговора я осторожно поинтересовалась у Бени, какое увечье получил во время армейской службы Дрор, и была поражена, что речь идет о человеке, прикованном к инвалидной коляске. «Да он не только под парусом ходит - занимается вообще всеми видами экстремального спорта, которые ты себе только можешь представить. Вот сейчас, например, готовится к очередному «Дакару»».

К «Дакару»? Да еще очередному? Человек в инвалидной коляске? Тут я вынуждена сделать короткое отступление, чтобы напомнить читателю историю Дакара. Своим появление ралли «Париж-Дакар» обязано известному французскому мотогонщику Тьерри Сабину, трагически погибшему в вертолетной аварии в 1986-м году. Все началось с того, что в 1977-м году Тьерри, участвуя в ралли Абиджан-Ницца, попал в серьезную переделку в Ливийской пустыне. Неизвестно, чем бы закончилось для него это приключение, если бы погибающего от истощения мотогонщика не обнаружили местные кочевники. После пережитого Тьерри не только не отказался от подобных авантюр, но решил продолжить их с еще большим энтузиазмом. Он составил сложный автомобильный маршрут из Европы в Африку. По замыслу француза, тот должен был начинаться в Париже, а заканчиваться в столице Сенегала – Дакаре, основанном французами в 1857-м году и расположенном на берегу Атлантического океана (сегодня Дакар – мегаполис с трехмиллионным населением).
Первоначально трасса проходила через Алжир, но в конце 1990-х из-за напряженной политической обстановки в регионе, организаторы ралли вынуждены были проложить новый маршрут через Марокко.

Первая гонка стартовала в декабре 1978 года: из 182 экипажей к финишу пришли меньше половины - 74. Ралли «Дакар» традиционно проводится зимой. В нем принимают участие «звезды» спорта, профессиональные гонщики и просто любители, которых привлекают экстремальные условия гонки: путь проходит через пустыню и горные перевалы. Участники преодолевают препятствия на всех видах транспорта – грузовиках, джипах, мотоциклах. Побеждают те, что опережают соперников на дистанции по времени – от старта до финиша. А приходят к финишу далеко не все: за историю пустынного марафона погибли около полусотни участников, в том числе и профессионалы, чьи имена известны: Фабрицио Меони, Хосе Мануэль Перес и другие.

Я навела справки и узнала, что в «Дакаре-2002» Дрор Коэн был единственным инвалидом среди участников знаменитого ралли, более известного под названием «Париж-Дакар». До финиша он не дошел. С одной стороны, ничего удивительного, потому что 10 000 километров автопробега в экстремальных условиях пустыни и горных перевалов не выдерживают даже здоровые участники. Удивительным было другое: Дрор не дошел до финиша из-за поломки в машине, которую ему делали специально на заказ во Франции – с ручным управлением. Дрор сошел с дистанции на одиннадцатый день гонки.

Было ужасно обидно. Сам он выдерживал за рулем долгие часы, проходя по бездорожью от 500 до 800 километров в течение светового дня, и, скорее всего, дошел бы - пусть не первым, но дошел, если бы техника не подвела. Дрор со штурманом оказались тогда одни среди пустыни – с небольшим запасом воды и еды. Все могло бы кончиться плохо, если бы на помощь не пришли местные бедуины, оказавшиеся в тех краях.

На сей раз Дрор решил не доверять французам. Они дали миру «Дакар», но, очевидно, так и не научились строить надежные автомобили для гонок, думал он. Сооружать свое детище бывший летчик доверил израильтянину из Пардес-Ханы Идо - большому специалисту по конструированию скоростных и других нестандартных машин, и в том числе – для армейских нужд. Гоночное авто Дрора вышло красивым, удобным в управлении и супер-мощным: в нем было предусмотрено все, о чем бывший летчик мог только мечтать. На сей раз он решил взять в экипаж еще одного штурмана – так будет надежнее. Дрор нацеливался на успех, а не на проигрыш: ему было очень важно застолбить Израиль на карте «Дакара», как на последней Паролимпиаде в Греции, где он получил золотую медаль. Тем более, что его экипаж - единственный представитель еврейского государства на супергонках «Дакар-2008».

…Дрору 39. Он хорош собой. Серо-голубые глаза, красивая спортивная фигура. Добавим сюда крепкое мужское рукопожатие и открытую, располагающую улыбку. Фото, снятое еще до аварии, где он спускается по трапу из кабины «фантома», установлено в его рабочем кабинете на самом видном месте. Как и многочисленные спортивные кубки и медали. На стене – огромная фотография, запечатлевшая летящего с вершины снежной горы Дрора: в отличие от других, вместо лыж у него специальное устройство.

Со времени аварии, лишившей его ног, прошло пятнадцать лет, но, судя по всему, борьба Дрора с самим собой еще продолжается. Мне неловко спрашивать его об этом, он понимает и ободряюще улыбается: спрашивай, ничего, все нормально. И я, после минутного колебания, возвращаю его к той аварии, поделившей его жизнь надвое: «до» и «после». «До» у него была жизнь, полная реальных опасностей, которые выпадают на долю военного летчика; подруга, на которой он, возможно, женился бы и к настоящему моменту уже был бы отцом нескольких детей. Сколько времени ушло у него на то, чтобы нащупать почву под ногами и решить, куда двигаться дальше и как выживать в новых обстоятельствах? Как он строил свое «после», в котором есть очень много спорта, причем, экстремального со всеми возможными рисками, и замечательная невеста, на которую у него почти не остается времени, ведь Дрор готовится к «Дакару».

Этот парень производит впечатление счастливого человека. В нем нуждается куча людей – телефон в доме не умолкает. Он постоянно чем-то занят, у него такая интересная жизнь. Все это правда. Но не вся: у Дрора бывают ночи, когда он не находит себе места и думает до ломоты в висках о том, что в его жизни все могло бы быть совсем по-другому, если бы водитель джипа, который перебрасывал летчиков  с одной базы на другую, не задремал за рулем. Случайность, всего одна минута, которая изменила все – с этим очень трудно смириться. И Дрору приходится заново убеждать себя, что все у него нормально, он в порядке, и в его жизни присутствует такой экшн, о котором иные могут только мечтать. При том, что они, в отличие от него могут одолеть лестницу в течение считанных минут, а Двору  нужно для этого искать лифт, в который он сможет въехать на своей инвалидной коляске.

…После аварии до Дрора не сразу дошло, что он никогда не сможет больше ходить. На осознание этого факта ушло довольно много времени. В больнице его навещали люди, пережившие подобное несчастье. Они убеждали летчика в том, что у его  положения даже есть свои преимущества, ведь теперь он сможет распоряжаться своим временем сам и заниматься чем угодно. И он поверил им, поверил в себя, в свои силы, в то, что у него есть будущее. Но оказалось, что Дрор вышел на дорогу, у которой нет конца. Из его жизни уходили друзья, которые не смогли приспособиться к новым обстоятельствам:  это непростое дело – общаться с инвалидом, не зная, как предложить ему помощь, чтобы не обидеть. На место старых друзей приходили новые. И с невестой Дрор расстался, сохранив хорошие дружеские отношения.

Он увлекся экстремальными видами спорта: погружение на дно моря с аквалангом, парусный спорт, снеплинг, водные лыжи, сноуборд, автогонки, дельтаплан, прыжки с парашютом, «банджа»; стал одним из основателей «Этгарим» - общества любителей экстремального спорта для инвалидов. Спорт превратился для него в главный двигатель его новой жизни. Дрор начал помогать другим людям, пережившим несчастье, – приезжал в отделения больниц, где лежат тяжелораненые, рассказывал им о себе, убеждал, что у них есть будущее и все зависит только от них самих. Кроме спорта, Дрор увлекся бизнесом, занявшись недвижимостью, и очень преуспел. Его просторная холостяцкая квартира в Рамат-Авивке выглядит очень ухоженной и уютной. Дрор обустроил ее по собственному вкусу, а вкус у него отличный, и тщательно следит за порядком.

…В соревнованиях под парусом Дрор участвует с 1997-го года. Участвовал в  параолимпиаде в Сиднее, но никаких наград не привез. А вот в Греции ему  удалось достичь вершины, о которой мечтает любой спортсмен – экипаж Дрора вернулся из Афин с золотой медалью и тут же начал готовиться к поездке на международные соревнования по парусному спорту в США.

«Дакар» - главная цель, он готовится к ралли целых пять лет! Собирал пожертвования, встречался с представителями крупных фирм, которые согласились спонсировать его поход в Африку. Его ждет нелегкое испытание, если учесть, что Дрору, в отличие от других участников, придется особенно следить за гигиеной, брать с собой наборы катетеров и прочего медицинского снаряжения, без которого не обходится ни один человек, прикованный к инвалидной коляске. В пустыне и горах нет душа, а ему придется провести там три недели, причем, большую часть времени за рулем. Вместе с конструктором Дрор придумал специальные подушечки для сиденья, чтобы ему было легче вести машину на протяжении долгих часов. Дрор надеется, что на сей раз техника не подведет. Двигатель у «шевроле» – 7000 кубиков, 400 лошадиных сил. В пустыне нет дорог, там на тысячи километров – сплошной песок. К тому же участники ралли «Париж-Дакар» не застрахованы от пыльной бури. В общем, сплошные испытания – и для гонщика и для машины. Но бывший летчик уверен, что нет такой вещи, которой человек не способен достичь. Просто надо поставить перед собой цель, а он поставил ее еще много лет назад и теперь просто собирается покорить еще одну, самую трудную вершину – застолбить имя Израиля на карте «Дакара». Это будет таким своеобразным посланием миру и особенно, тем, кто потерял веру в свои силы.

После возвращения Дрор собирается заняться, наконец, семьей — жениться на своей девушке и завести детей. Возможно,  еще напишет книгу о своих приключениях или поедет читать лекции по миру. Но главное: он будет праздновать каждый отпущенный ему день, потому что после аварии научился относиться к жизни иначе - не так, как прежде.

…Мы стоим у лифта. Я смотрю на силуэт Дрора в дверном проеме. Мне не видно его лица – свет освещает его сзади, создавая эффект контр-ажура, как говорят в театре. Но я знаю, что он улыбается. Я чувствую ее, эту улыбку. Сейчас я войду в лифт, Дрор закроет дверь, соберется и поедет на очередную встречу со своими спонсорами. Его день расписан по минутам. Жизнь продолжается. Продолжается, несмотря ни на что.

* ЦАХАЛ - армия обороны Израиля



Смерть прошла рядом



Эли Дахан, 24-летний офицер ЦАХАЛа, отслуживший в боевых войсках, вернулся (точнее сказать - был доставлен) в Израиль в мае после падения с 30-метровой высоты в горах Венесуэлы. Самого падения он не помнит. Эли вышел на маршрут без проводника, с 15-килограммовой ношей за спиной (палатка, спальник, продукты, газовый примус). До отметки 3500 метров все было прекрасно. Потом тропинка разделилась. Он выбрал ту, что слева, сделал пару шагов и — все. Очнулся внизу. Кругом — поросшие мхом валуны, над головой — ветки и зашторенное тучами небо. Где-то в стороне — шум водопада. Глухое место. Ни души.

Эли лежал на спине (рюкзака на нем не было) и, кажется, был цел. Он пощупал голову — лоб мокрый от крови. Ладонь тоже сильно кровоточила от глубокого разреза. Попробовал пошевелиться и не смог — очевидно, при падении повредил шею. Осторожно высвободив из брюк солдатский ремень с застежкой-скотчем, обмотал вокруг шеи, жестко ее зафиксировав. Потом долго, пока не сел голос, кричал по-испански: «На помощь! Спасите!» Никто не отозвался.

Как он полз на спине эти пять метров к водопаду — с поврежденными шеей и позвоночником, переломанными ребрами и травмой черепа, — опять-таки не запомнилось, но, похоже, это заняло несколько часов. Добравшись, он потратил еще немало усилий, чтобы, лежа на спине, снять башмак, зачерпнуть им воды и напиться. Кругом росли кустики дикой малины. Эли утолил растущий голод ягодами и мхом и провалился в сон. Проснулся от холода — ночами температура в этих краях опускалась до пяти градусов. Он вспомнил вычитанный в книге совет — можно согреться собственной мочой — и помочился на себя. Стало теплее, но ненадолго.

От деревни, откуда Эли начал свой маршрут, его отделяли несколько часов ходьбы. Туристов в этих краях было немного, в отличие от тех пяти стран, по которым Эли успел «погулять» до Венесуэлы. Он понял, что шансов на помощь извне почти нет, и значит, он должен спасать себя сам, а для этого надо набраться сил.

Следующие пять дней прошли на грани бодрствования и легкого забытья. Болели сломанные ребра, спина, шея, голова, саднили многочисленные раны и царапины. В довершение — муки голода и холода. Спелая малина кончилась, он стал есть незрелую. Ему привиделись несколько картин. Знакомые израильтяне торопят его: «Вставай, вставай, опоздаем на спасательный самолет». Потом откуда-то появляется местная девочка. Он говорит ей: «Я ранен и хочу пить. Принеси мне бутылку воды». А она отвечает: «Это тебе обойдется слишком дорого». Он повторяет просьбу, она стоит на своем. И еще одно странное видение посещает Эли в эти дни: он цел и идет по деревне. Он должен поспеть на автобус, но опаздывает. Так повторяется несколько раз. Потом он видит себя в зрительном зале, на экране — название фильма «Жизнь Эли Дахана», но самой картины почему-то нет, сразу идут финальные титры и появляется слово «Конец».

Ему почудились чьи-то шаги, совсем близко. Эли очнулся от забытья и принялся звать на помощь. И опять в ответ — тишина.

Иногда его поливал дождь — укрыться было негде. Из-за непрекращающихся болей Эли совсем не мог спать, только отключался на короткое время. Однако вынужденное состояние покоя сыграло свою роль: через несколько дней он вдруг ощутил, что уже в состоянии проползти небольшое расстояние. Потом он даже приспособился передвигаться между валунов более энергично — на ягодицах, помогая себе руками: вскоре те покрылись новыми царапинами и ранками. Чтобы продолжить движение, Эли снял носки и надел их на руки.

На седьмой день сквозь тучи впервые пробились солнечные лучи, это прибавило ему сил. Ночью боль внезапно отпустила, и он проспал несколько часов — тоже впервые за все это время.

На восьмые сутки Эли приблизился к озеру, с берега которого начинал свое восхождение на гору. Неподалеку находилась деревня, и он надеялся встретить здесь людей. Но берег был пустынен. Эли снова стал звать на помощь, продолжая потихоньку передвигаться. В какой-то момент он поскользнулся на мокрых камнях и упал в воду. Берег здесь резко обрывался, и глубина была не меньше двух метров. К счастью, подвернулся образованный камнями уступ — Эли уцепился за него и невероятным усилием воли, превозмогая боль и слабость, вытащил себя из воды. В этот момент он с особой остротой ощутил, что рассчитывать ему не на кого, а он не собирается заканчивать свою жизнь здесь, дома его ждут отец и мать, и надо сделать все возможное и невозможное, чтобы отсюда выбраться.

Проснувшись утром, на девятые сутки после падения, Эли обнаружил возле себя бамбуковую палку и решил передвигаться с ее помощью. Когда ему удалось, опираясь на посох, в первый раз приподняться, он почувствовал чудовищную боль в правой ноге, но все же отважился сделать шаг. За ним еще один, и еще. Тело разрывалось от боли, требовало покоя, но Эли казалось, что если он позволит себе расслабиться, то вряд ли сможет снова подняться. В сумерки он был уже всего в двух часах ходьбы от деревни и расположился на ночлег поближе к дороге, ведущей в село, в надежде, что на него кто-нибудь случайно наткнется, но — увы, не было никого. Ночь прошла без сна, в ожидании рассвета, чтобы продолжить путь.

В девятом часу утра, на десятые сутки, Эли увидел людей и глазам своим не поверил. В руках они держали его фотографию. Спасатели сказали, что на его поиски брошены четыре десятка добровольцев. Оказывается, местная подруга Эли, Индира, спохватившись на пятые сутки, что Эли не дает о себе знать и не вернулся в комнату, которую он арендовал в городке, подняла переполох. Вскоре израильское посольство в Венесуэле отправило на поиски пропавшего израильтянина две группы спасателей со специальным снаряжением.

Ожидая со спасателями прибытия «скорой помощи», Эли попросил мобильный телефон и позвонил родителям, чтобы сообщить им, что с ним все в порядке. Впервые за все дни взяв в руки зеркало, Эли увидел чужое изможденное лицо, заросшее бородой и обезображенное ссадинами. За десять дней он потерял пятнадцать килограммов. Казалось бы, худшее позади, но в этот момент силы оставили его и вернулись чудовищные боли.

Две недели Эли пришлось провести в Венесуэле, где ему оказали первую помощь. Обследовав пострадавшего израильтянина, местные врачи диагностировали лишь перелом ребер, а травму головы пытались лечить антибиотиками. В какой-то момент Эли перестал ощущать свое тело и даже не почувствовал укуса щенка, который случайно забежал к нему в комнату и, играя, прихватил его руку своими острыми зубами. Для транспортировки пострадавшего на родину из Израиля вылетел фельдшер. Уже в самолете, лежа на носилках под неусыпным наблюдением фельдшера, Эли всю дорогу напевал израильские песни. Он бы и землю в Бен-Гурионе поцеловал, если б смог, за чудо возвращения к жизни и за то, что увидит родные стены.

В Израиле за Эли взялись всерьез. Прямиком из аэропорта «скорая помощь» увезла его в больницу «Каплан», где выяснилось, что у него травма черепа, перелом шейного и поясничного позвонков и сломаные ребра. Теперь ему предстояла операция по вживлению в позвоночник двух пластин.

Как человек со сломанным в двух местах позвоночником и травмой черепа мог вообще передвигаться! Ведь любое неосторожное движение шеи могло закончиться для него смертью! Да еще пройти километры с переломом в нижней части позвоночника? «Твое счастье, парень, что тебя не парализовало», - говорили они ему. В те дни Эли по-другому стал смотреть на калек, передвигающихся, в инвалидных колясках. Он все время ловил себя на мысли, что мог бы так же, как они, провести остаток своей жизни без движения. Он выиграл свою жизнь и узнал ей настоящую цену. И еще там, в пропасти, где, кроме шума водопада и дождя, других звуков не было, он изведал цену одиночеству. Что значит для молодого израильтянина, 24 часа в сутки не расстающегося с мобильником, провести десять дней в таком месте, где нет ни одного живого существа! Эли думал тогда о простых вещах. О том, что вчера ему удалось проползти пару метров, а сегодня провалиться в сон на целых полчаса и совсем не чувствовать боли. Когда тело ведет войну за выживание, все мысли вытесняются одной: как здорово, сегодня я еще дышу. Когда тебе приходится доставать воду не из холодильника, а черпать ее башмаком из лужицы пополам с грязью — ты ощущаешь подлинную остроту жизни. Там, в горах Венесуэлы он сказал кому-то там, наверху: «Я здесь уже пять суток один. Реши, наконец, пошлешь ты мне кого-нибудь на помощь или мне самому выбираться?» Но это была скорее самоирония... Эли никогда не считал себя слабаком, но оказалось, что он даже  сильнее, чем представлял.

…Когда родители забрали Эли из больницы, мама мыла его в душе, как в детстве,  он настолько ослабел, что ничего не мог делать сам. Впервые выйдя из родительского дома ранним утром, когда солнце позолотило крыши домов, это был очень волнующий момент. Он жив и видит все это снова!…




Глава 13. «ЕСЛИ ЗАБУДУ ТЕБЯ, ГУШ-КАТИФ…»



Грустный музей



Посреди песков воткнули саженец, растили его много лет, а когда дерево принесло плоды, его срезали под корень. Вот что произошло с ними в августе 2005-го. В этом маленьком иерусалимском музее, посвященном трагедии Гуш-Катифа, всего несколько комнат, но за первый год его существования в нем побывало 50 тысяч посетителей со всех концов Израиля и из других стран. Стены одной комнаты выкрашены в оранжевый цвет, стены другой – в траурный, черный. Здесь же множество экспонатов: правительственные решения в деревянных рамках; фотографии бывших домов и теплиц, превращенных в груды мусора и камней; менора и свиток торы из поселений, которых уже нет; ключи от разрушенной синагоги; мезузы от уже несуществующих домов. Очень грустный музей. Он стирает улыбки с лица всякого, кто в него заходит.

***

Шломо Васертайль -  иеруслимец, променявший спокойную и размеренную жизнь столичного жителя на судьбу первопроходца в девственных дюнах на юге страны. Он родился 60 лет назад в Алжире, где в ту пору находился с важной миссией его отец, посланник Мосада Ашер (Оскар) Васертайль, вывозивший в Израиль евреев. До того Ашер был одним из командиров «Эксодуса» и руководителем временных лагерей, созданных на юге Франции для уцелевших в Катастрофе еврейских подростков, которых переправляли в Палестину. Мать Шломо была одной из них. Выходцу из Германии Ашеру удалось спастись чудом, когда к власти пришли фашисты.

Отец Шломо тогда жил в Дормштадте, и было понятно, что дни евреев там сочтены. Оскар пришел своему однокласснику, работавшему в гестапо, и попросил его помочь покинуть страну. Тот сказал: «У тебя есть всего три дня на то, чтобы добыть сертификат из любой страны, находящейся за пределами Германии и готовой тебя принять. Если не успеешь, то считай, что мы с тобой больше не знакомы и произойдет то, что должно произойти». Оскар в тот же день отправил четыре телеграммы своим знакомым в разные страны. Там была всего одна фраза: «Если у меня в течение 72 часов не будет сертификата, я окажусь в лагере смерти Дахау». До истечения назначенного гестаповцем срока у него  на руках были четыре сертификата – из Лондона, Нью-Йорка, Парижа и Хайфы. Он выбрал Израиль. Однажды Шломо в шутку спросил отца: «Почему ты не выбрал тогда Америку? Возможно, был бы уже миллионером», на что тот ответил вполне серьезно: «Потому что отсюда меня уже НИКТО НИКУДА не выгонит». Спустя много лет Шломо напомнит отцу этот разговор: «Ты ошибся. Твоего сына, внуков и правнуков выгнали из Гуш-Катифа…» Так завершится этот круг.

Шломо Васертайль  рос в Израиле, и его жизнь ничем не отличалась от жизни сверстников. Как все, он принимал участие в Войне Судного Дня в составе дивизии, которой командовал Ариэль Шарон. Они прошли один и тот же тяжелый путь, где было много потерь, а в конце его получилось так, что по решению премьер-министра Шарона он лишился своего дома.

В Гуш-Катиф Шломо попал довольно случайно. Он с женой тогда жил в Иерусалиме, оба работали в школе. Оказавшись однажды на юге, Шломо был поражен красотой тамошних дюн, и, вернувшись, рассказал об этом своему другу Цви Генделю: он и его армейские друзъя тогда искали место, где смогут построить дома для своих семей. Цви сказал: «Мы собирались перебраться в зеленый уголок, а ты хочешь затащить нас в пески?» В те же дни жене Шломо Лее попалось на глаза газетное объявление, где сообщалось о сионистском проекте, и молодым семьям предлагали строить дома как раз в том месте, о котором он ей рассказывал. Поехали туда уже всей семьей, чтобы осмотреться. Дети поднялись на дюну, увидели море и сказали: «Мы хотим жить здесь». Так что эта история фактически началась для семьи Васерталь в 1977 году, но планы пришлось на два года отложить, поскольку Шломо направили посланником Сохнута в Страсбург.
И вот какое совпадение… А, может, судьба? В первый же вечер после возвращения из Страсбура супругам Васертайль неожиданно позвонили друзья из Гуш-Катифа – они не могли знать, что те уже вернулись, просто позвонили наудачу - и позвали к себе, в Ганей-Таль. Шломо сказал Лее: «Что случится, если мы попробуем хотя бы год пожить там?» За первым годом, последовал второй, потом третий, и, вопреки ожиданиям, попытка растянулась на 30 очень счастливых лет. Они приехали в пески с тремя детьми, а в Ганей-Таль в семье появились еще трое.

Шломо отчетливо запомнился их первый вечер на новом месте, как они с женой вышли из своего бетонного куба и, усевшись на стульях, посмотрели вокруг и не увидели ничего, кроме песков. Ни птицы, ни мыши, ни бабочки, ни даже мухи или комара. Только пустыня, они и их бетонный куб среди безжизненых песков. В те дни к ним приходили местные арабы, спрашивали: «Вы сошли с ума? Что вы здесь делаете?», а они отвечали: «Собираемся тут жить. Пускаем корни». Арабы не верили: «До вас тут были турки – ушли. Были англичане – ушли. И вы уйдете». Когда у поселенцев появились теплицы и поднялись первые деревья, арабы не верили своим глазам. Шломо и сам поначалу сам себе удивлялся. В прежней, учительской жизни он умел только резать помидоры в салат, а теперь научился сам выращивать и помидоры, и многое другое. Через 30 лет у него уже было 40 дунамов теплиц, миллион саженцев герани, которую Шломо продавал в Германию и другие страны Европы. Да и само место довольно быстро преобразилось: теперь здесь было все. А грызунов и насекомых развелось столько, что, желая сохранить урожай, с ними приходилось серьезно бороться.

Передо мной два снимка: на одном – дом под красной черепичной крышей в окружении высоких деревьев, семья, сидящая за столом на зеленой лужайке. На второй – груда развалин и мусора. Так выглядел дом семьи Васертайль и их сад за день до размежевания, и вот что от него осталось.

Наверное, Шломо бы мог сейчас спать спокойно, если бы нашлась хотя бы одна причина, оправдывающая случившееся: например, что в результате их изгнания из Гуш-Катифа государство выиграло, обеспечив себе большую безопасность, повысило свой международный имидж, стало более стабильным в экономическом плане. Тогда он бы сказал себе: мы заплатили свою тяжелую цену не зря и надо смириться с этой болью. Но по прошествии нескольких лет для многих стало очевидно: дело не в разрушенных домах Гуш-Катифа, а в национальном унижении, которое евреи сами же себе и устроили. Ему не по душе фраза, которую после лета 2005-го произносили многие жители Гуш-Катифа, ему больно думать о нем и тем более, произносить ее теперь, но в итоге  предупреждение оказалось пророческим: после освобождения Гуш-Катифа весь юг Израиля подвергся обстрелам, а позднеет на вооружении палестинцев появились и ракеты, способные поразить Тель-Авив.

***

На стене музея обозначены периоды еврейского присутствия в Газе: отсчет начинается с древнейших времен, еще до нашей эры. Вот, например, фрагмент мозаики, которая украшала пол крупнейшей синагоги, выстроенной здесь евреями в прошлые века… Однажды в музее Гуш-Катифа появился 94-летний житель Тель-Авива Йосеф Агиф, который был изгнан из этих мест вместе с родителями в начале прошлого века - в период турецкого присутствия. Он оставил в книге посетителей запись:  «Насколько история повторяется…Надеюсь, тот, кто родился в начале нынешнего века, еще увидит наше возвращение в эти места». Многие записи в ней начинаются словами: «Мы не знали… не думали…не верили…даже представить себе не могли, чем это обернется…»

Кто сегодня вспоминает о разрушении Ямита? Те, кто создавал этот музей, не хотели, чтобы их история о том, как за 35 в песках расцвели сады, красивые дома и синагоги, была так же предана забвению.  Гул-Катиф был моделью интеграции, которая возникла волею случая, без особой поддержки государства. В этих песках прошла молодость очень многих. Тем, кто в свое время начинал здесь обживаться, уже под 60. Поздновато начинать жизнь с нуля на новом месте. Да и где набраться душевных сил после полученной травмы, когда бульдозеры крушили созданное ими за 35 лет?

Когда Шломо вернулся с заседания юридической комиссии, где обсуждался проект закона о размежевании, в его доме все уже спали. Он попытался снять со стены картину и не смог, при том что она не весила полтонны. Просто не смог... У него  было ощущение, что тем самым он разрушает самого себя. Его дети начинали задавать вопросы, на которые он не знал как ответить. Старший сын собирался идти в армию, не зная, куда он вернется - у него уже не будет дома.

За два месяца до размежевания Шломо спросили: «Ты все еще продолжаешь возиться со своими саженцами? Какой в этом смысл? Все равно дом и теплицы придется оставить», на что он ответил: «Если решение о размежевании отменят, я должен позаботиться о своем урожае на следующий год».

***

Стены последней комнаты музея выкрашены в черный, траурный цвет. На экране снова и снова крутится один и тот же сюжет, снятый в тот самый день, когда жителей Гуш-Катифа изгоняли из их домов. В тот день один из жителей Гуш-Катифа, врач, вдруг надел военную форму, в которой каждый год ходил на резервистские сборы. Когда его спросили, зачем он это сделал, он ответил: «Чтобы у моих детей потом не было травмы от вида военной формы».

Все прошлое детей,  выросших в Гуш-Катифе, было стерто в один день. Они уже не смогут вернуться в места, где прошло их детство. Один из экспонатов музея - картонная коробка с эмблемой ЦАХАЛа, брошенная в углу среди бетонных блоков. Всего одна из тысяч, которые солдаты привозили в Гуш-Катиф летом 2005-го. В них жителям поселений предлагали упаковать всю их прежнюю жизнь. В небольшом кинозале демонстрируется хроника августовских событий 2005-го года. Впрочем, не только. Один из фильмов был снят гораздо позднее - на месте развалин. Двенадцатиминутная хроника о том, что осталось от синагог, по поводу сохранения которых с палестинским руководством было подписано специальное соглашение. Из 22 синагог целыми остались лишь две: в одной палестинцы разместили свой оффис, другую приспособили под птичник. На месте остальных - руины…



Последнее лето Нецер-Хазани



«Домашняя игра» - так назвали свой фильм подростки из бывшего поселения Нецер-Хазани, который они снимали в то жаркое лето – последнее в истории Гуш-Катифа. Он совершенно не политизирован – при том, что герои ведут двойную борьбу, пытаясь отстоять свой дом и одержать первенство в баскетбольном матче. Они и сами не вполне понимают, где кончается игра и начинается реальная жизнь, и до последней минуты надеются на чудо. Но чуда не происходит. Этот фильм стоило бы посмотреть всем живущим в Израиле – вне зависимости от политических убеждений. Потому что на самом деле «Домашняя игра» -  бесхитростный рассказ о жизни подростков и их семей, попавших в неординарную ситуацию и пытающихся в ней выжить.

Вкратце сюжет фильма таков: в разгар школьных каникул в Нецер-Хазани съезжаются на традиционный матч баскетбольные команды из поселений Гуш-Катифа. Хозяева площадки – признанные чемпионы. Победят ли они на сей раз? Это событие происходит на фоне начинающегося размежевания. В картине уже присутствуют солдаты. Съемку ведет Эйнат Йефет, только что закончившая тихон (Эйнат: «Я столько раз боролась с искушением нажать на «стоп». Мне казалось, что если я застопорю съемку, все сразу вернется на свои места. И не будет никакого размежевания, и мы останемся здесь, и все будет по-прежнему. Но жизнь, в отличие от кино, не остановишь»). В фильме есть несколько кульминационных моментов, но самый сильный происходит в финале, когда один из лучших игроков баскетбольной команды Нецер-Хазани Элидад Шнайд, выпустившийся, как и Эйнат, тем летом из тихона, комментирует события, происходящие на экране. Его команда впервые потерпела поражение в матче. (Элидад: «Это было очень грустно. Я смотрел на своих друзей, и видел, как тяжело они переживают неудачу. И вдруг до меня дошло: что-то здесь не так. Только что мы были все вместе, а теперь каждый пытается справиться с поражением в одиночку. И тогда я взял в руки мегафон и запел одну из наших, гуш-катифских песен. И все, кто был в зале, ее подхватили. И наши соперники из других команд – ребята из Неве-Дкалим и других поселений тоже запели вместе с нами. Мы образовали в центре круг, обняли друг друга за плечи и продолжали петь. Это был такой сильный момент. Мы снова были все вместе! Несмотря ни на что»).

***

Одна из участниц фильма - Яэль Маман. Ее отец был одним из основателей Нецер Хазани, где проживали 80 семей, и все его дети родились там. До размежевания Яэль работала в поселении инструктором по работе с подростками. Во время размежевания многие телеканалы обращались к жителям поселений с просьбой снимать события изнутри. Эйнат Йефет вела такой видеодневник, записывая на камеру свои впечатления. И один из ее братьев тоже многое снимал на видео. Из этих коротких эпизодов и смонтировал потом фильм Ярон Шейн, житель Гуш-Эциона. Ему хотелось, чтобы события, которые происходили тем летом в Гуш-Катифе, были показаны в фильме глазами подростков: о чем ребята думали тогда, что чувствовали.

Сначала фильм показали жителям бывших поселений. Люди увидели себя со стороны и как будто вновь пережили те события – им было очень грустно. Потом его показывали в школах и молодежных объединениях. Одна женщина после просмотра сказала: «Я только теперь понимаю, что вам пришлось тогда пережить». Средства массовой информации представляли события довольно однобоко, и у людей сложилось мнение, что жители Гуш-Катифа применяли насилие. В фильме есть кадры, как мужчины, принимавшие участие в израильских войнах, добровольно сдают оружие до начала размежевания; как пожилые женщины обнимают солдат, пришедших их выселять, и говорят, что любят их как своих сыновей и ни в чем не винят.

Разговоры о размежевании начались задолго до самих событий, но никто до самого последнего момента не верил, что это и в самом деле случится. Все мальчишки, выросшие в Нецер-Хазани, мечтали служить в боевых войсках. И они особенно тяжело восприняли ситуацию. Эти ребята видели, что творится у них дома и как переживают их родители. Иные просто замыкались в себе и не хотели говорить о происходящем. Другие задавались вопросом: почему это происходит именно с нами, ведь мы религиозные люди, и Бог должен нас защитить. Они вообще не представляли, как себя вести в подобной ситуации: собирать ли им самим вещи и как относиться к солдатам, когда те начнут раздавать им повестки о выселении? До размежевания все жители Нецер-Хазани относились к солдатам как к братьям, приглашали на Шабат, предлагали в  жаркий день освежиться в душе.  У старшеклассника Элидада Шнайда пятеро братьев служат в армии. Один из них предлагал подросткам просто сказать солдатам, когда те придут в их дом: «Вы совершаете ошибку. Ведь не исключено, что через двадцать лет мы будем жить с вами здесь по соседству, и вам будет стыдно за сегодняший день».

…В фильме есть сцена с пылающими воротами, ведущими в поселение, но это не протест, а, скорее, жест отчаяния, ведь самое ужасное уже произошло. Кадры, снятые в режиме замедленной съемки, когда жители Нецер-Хазани идут в сопровождении солдат, к автобусам, в последний раз оглядываясь на свои дома – одни из самых сильных в фильме. Они были обычными люди, жили, как все, работали, растили детей и вдруг с нами произошло такое.

…Родители Яэль Маман сами собрали вещи. Они не хотели, чтобы их тащили к автобусам силой, и до последнего момента верили в чудо, в то, что господь защитит их. Утром, когда они проснулись в своем доме в последний раз, Яэль услышала, как плачет ее  отец, очень сильный человек, прошедший не одну войну. За всю свою жизнь она ни разу не видела у него слез. Это было впервые. Большая свеча, освященная раввином и горевшая перед домом несколько дней, погасла как раз в тот момент, когда солдаты подошли к  дому. Глядя на погасшую свечу, мать Яэль тихо сказала: «Вот теперь все, действительно, конец».

***

...В то утро, последнее утро для поселения Нецер-Хазани, Эйнат Йефет снимает тропинку, ведущую из ее дома на улицу. За кадром ее голос: «Для кого-то это просто тропинка, а для меня - целая жизнь. Сначала я бежала по ней в детский садик с маленьким рюкзачком за спиной, потом уходила каждое утро в школу, таща за собой полный учебников ранец. Еще я уходила по этой тропинке в зал, где мне отмечали бат-мицву; потом в армию, и, по правде говоря, надеялась пройти по ней в белом платье невесты на свою свадьбу. А теперь в моей жизни уже не будет этой тропинки, потому что ее разровняют вместе с домом, где я родилась». Пауза.



Яд-Хана: новые времена



Кто бы мог подумать, что жители богом забытого кибуца Яд-Хана, основанного в 1950-м году коммунистами и атеистами, а впоследствии и ярыми противниками поселенческой политики, спустя 55 лет станут героями СМИ. Им предстоит разместить на своей территории три десятка семей из бывшего поселения Хомеш, намеревающихся открыть здесь синагогу. Как уживутся «под одной крышей» люди столь противоположных взглядов?

Яд-Хана – пасторальное место. Маленькие белые домики. Зеленая травка. И тишина, нарушаемая лишь пением птиц. В этом секторе живут ветераны кибуца. Вот она, знаменитая дверь Пнины Файлер, заклеенная стикерами следующего содержания: «У меня нет брата-поселенца», «Уйти с территорий!», «Нет законных поселений. Точка.», «Убрать солдат с территорий» и так далее. СМИ представляют ее  чудовищем с «квадратной головой»,  делают из нее «скуп», то и дело цитируют.

Но так ли уж верны мифы, воздвигнутые вокруг ее имени? «Последняя коммунистка» из тех, что основали киббуц? Как бы не так! Пнина покинула партийные ряды еще в 1960-е годы. А членом кибуца стала лишь в 1967-м, через 17 лет после того, как он был основан. Пнине было тогда уже за сорок. Она ненавидит поселенцев? Отнюдь! Она ненавидит поселенческую политику, а о своих будущих соседях говорит так: «Теперь, когда эти люди живут на территории Израиля, их нельзя называть поселенцами. Они такие же как мы». Она противится расселению бывших жителей Хомеша на территории киббуца? Вовсе нет! «Я всегда говорила: пусть уходят с территорий и живут среди нас. Среди нас – это означает, что в том числе, и в нашем кибуце». Она противится открытию синагоги на киббуцной территории? С какой стати! «Я атеистка, это правда, но я не собираюсь навязывать другим своего образа мыслей. Собираются открыть здесь синагогу? Пожалуйста! Хотят молиться? На здоровье! Единственное, с чем я никогда не соглашусь – если на меня начнут давить и требовать, чтобы я не выезжала в Шабат и носила бы платья с длинными рукавами. Никто не отнимет у меня права жить так как я хочу!».

Что же касается знаменитой фразы Пнины, прокатившейся по СМИ - «нас продали и сразу уложили в одну постель, обойдясь без процедуры знакомства и ухоживания», то полный контекст ее высказывания таков: «Мне трудно принять факт, что в наше время можно купить все – почку, ребенка, женщину, матку и даже киббуц (согласно договору о приеме кибуцем бывших жителей Хомеша, государство готово простить ему долг в 10 миллионов шекелей). Пнина предлагала на общем собрании не спешить объединять в одно целое киббуцников и бывших поселенцев. Она говорила: пусть они приедут, начнут тут жить, мы приглядимся друг к другу, тогда и решим, стоит ли нам объединяться, или лучше продолжить существовование на паритетных началах. Но Пнину не послушали. И она уже не стеснялась в выражениях: «Перед тем, как заключить брак, жених и невеста обычно встречаются, приглядываются друг к другу и только потом уже идут под хупу, а нас сразу уложили в одну постель!»


…Кибуц Яд-Хана - особый. Его основали в  1950-м году выходцы из Венгрии и назвали в честь своей знаменитой землячки Ханы Сенеш, погибшей от рук фашистов. У этих людей было особое отношение к Красной Армии, ведь русские солдаты освободили их страну от немецкой оккупации, а кое-кого вызволили из Освенцима и других лагерей смерти. Они часто говорили о том, что обязаны русским своей жизнью.

В те времена было несколько киббуцных движений – «кибуц арци» (обычный), «кибуц дати» (религиозный), «кибуц меухад» (особый) - «Яд Хана» принадлежал к последнему. 1950-е годы были  бурными во всех отношениях. В Израиле постоянно кипели споры, устраивались демонстрации. Главный спор в молодой стране шел по поводу того, «где наше место» и «где наш путь». Куда смотреть – на Запад, или на Восток?

К середине 1950-х многие киббуцы из-за идеологических разногласий раскололись на две части – и в том числе «Яд-Хана». И в результате две трети членов кибуца были заклеймены руководством движения «Кибуц меухад», поскольку выступили против его генеральной линии. Их называли не иначе как коммунистами и паразитами. Затем последовали жесткие санкции. В «Яд Хану» была направлена группа молодых ребят с палками, чтобы выгнать паразитов. Началась драка, на место прибыла полиция. В результате киббуц разделился надвое. Одна треть перешла в другое место, расположенное в трех километрах отсюда и назвала новый киббуц «Яд-Хана Сенеш», а две трети остались на старом месте и получили название «Яд-Хана смол» (левая «Яд-Хана»). Стали делить землю. Большинство («Яд-Хана смол») получили одну треть, меньшинство («Яд-Хана Сенеш»)– две трети. Когда же возмущенные киббуцники спросили: почему такая несправедливость, им представители киббуцного движения ответили: «Это для вас еще много. Вы паразиты, оппозиционеры, коммунисты, вас интересуют только политические лозунги и демонстрации, вы к земле не привязаны и скоро распадетесь, а они, в отличие от вас – настоящие земледельцы и трудяги». Забегая вперед скажу, что киббуц «трудяг» через несколько лет распался, а киббуц «паразитов» существует и по сей день.

Для киббуца «Яд-Хана смол» начались трудные времена: поскольку он шел против течения, ему никто не хотел помогать, и многие отказывались покупать его продукцию - дело дошло до голодных забастовок. У власти тогда была партия Мапай, которая выступала против коммунистов. В этой ситуации только партия коммунистов («мифлегет коммунисти исраэли») приходила на помощь: возмущалась, что оппозицию преследуют за политические взгляды, выступала против экономической блокады киббуца, присылала своих добровольцев. Именно потому, что членов кибуца все преследовали, они в числе первых пунктов своего устава записали: к нам может присоединиться любой человек, вне зависимости от его взглядов. И это решение неукоснительно выполнялось. В «Яд-Хану» принимали и ликудников, и представителей других партий. Киббуцникам было важно, что они за люди, а не что у них в голове. С тех пор ничего не изменилось. Киббуцники так же либеральны, как и прежде. На очередных выборах члены кибуца голосовали и за Ликуд, и за Аводу, и за Мерец, и даже за экзотические партии типа «Алей ярок».

К движению коммунистов Пнина Файлер примкнула нелегально еще во времена британского мандата – в 1939 году. Она не связывала понятие коммунизма с Москвой и никогда не «молилась» на Сталина, подобно другим. Что же касается членов кибуца, то они в в большинстве своем голосовали на выборах за местных коммунистов потому что те были единственными, кто им помогал. С тех пор за ними и закрепилось это слово – коммунисты. Иногда доходит до смешного. Однажды, когда подруга Пнины, собиравшаяся к ней в гости, спросила у кого-то, как проехать в киббуц, ей ответили: «А, ты тоже коммунистка? Машина у тебя красная».

Пнина покинула партию в 1960-х. Ей показалось, что местная коммунистическая партия становится все более зашоренной и ориентированной на СССР, а Пнину больше привлекал европейский вариант коммунизма.

Она приехала в Эрец-Исраэль из Польши с мамой в 1938-м.  Американский родственник сказал: «Не понравится – через год вернетесь назад». Он же помог получить сертификат и купил для них билеты. А через год, в 1939-м, началась война, и семье Файлер уже некуда было возвращаться. Потом началось страшное и в Эрец-Исраэль. Ромель стоял со своим войском совсем близко, и они каждый день отмечали на карте иголками перемещения фашистов и Красной Армии. Все были в ужасном состоянии, готовились ко второй Мецаде, но после битвы под Сталинградом опасность миновала.

Про профессии Пнина  медсестра, а училась в Бейруте! Уехать туда было просто, границы были открыты, а у нее был британский паспорт. В Хайфе на автобусной станции стояли таксисты и выкрикивали: «Бейрут». Два с половиной часа поездки и ты там. Пнине посоветовала туда поехать подруга, сказала, что есть шанс получить стипендию. В 1947-м году положение изменилось, и евреям предложили покинуть Бейрут – там становилось небезопасно. Пнина вернулась домой, а вскоре началась война. Она собиралась идти в армию, а ее  отправили в больницу, где не хватало медицинского персонала.

До сих пор у нее стоят перед глазами эти страшные картины: кровь, капающая с носилок, ужасные раны, искалеченные тела и  запах крови - им было пропитано все. По три дня врачи и медсестры не покидали операционных. Все эти события что-то изменили в сознании Пнины. Она сказала себе: буду делать все от меня зависящее, чтобы люди больше не гибли в этих бессмысленных мясорубках. С тех пор Пнина участвует во всех антивоенных акциях. В течение многих лет выступала за выход Израиля с «территорий», протестовала против войны в Ираке. С 2002-го года участвует в работе общественной организации «Врачи за права человека»: каждую субботу  в составе группы из арабских и еврейских врачей и сестер выезжает в палестинские деревни, оказывая их жителям бесплатную медицинскую помощь. Местные дети, узнав, что она еврейка, удивляются: «И ты помогаешь нам? Ведь евреи все плохие». Пнина терпеливо объясняет им, что это не так.

Однажды произошел такой случай. Когда Пнина поехала  с врачами в Туль-Карем, местный житель спросил, где она живет, и услышав, что в Яд-Хане, очень обрадовался: «Вы наши самые большие друзья! Мы помним добро и то, что вы посылали для наших сирот продукты, игрушки и одежду». 

Когда в пещере Мехпела Барухом Гольдштейном были застрелены молящиеся, руководство кибуца отправило в совет Туль-Карема соболезнование по поводу погибших. Вскоре оттуда пришел ответ: «Несмотря ни на что, мы по-прежнему остаемся вашими добрыми соседями». Теперь их разделяет стена, и они не можем встречаться, как в прежние годы. Но телефоны работают. Киббуцники и жители соседних арабских деревень перезваниваются и поддерживают друг друга. Пнина убеждена, что добрососедские отношения дают не меньший результат, чем встречи на дипломатическом уровне.

Она человек открытый и двери своего  дома не запирает. Пнина надеется, что семьи из Хомеша станут киббуцникам добрыми соседями. Кстати, за прием бывших поселенцев проголосовало подавляющее большинство членов киббуца  – более 95 процентов. Один из них - Мордехай Лихтер по прозвищу «Катан», которым киббуцники наградили его за малый рост, был в числе той самой группы выходцев из Венгрии, которая основала в 1950-м году киббуц «Яд-Хана». Он пережил Катастрофу, в течение войны находился в Венгрии в трудовом лагере, а его родителей направили в Освенцим, откуда вернулась одна мать.

В 1950-е годы Мордехай симпатизировал Сталину и коммунистам СССР, но потихоньку осознал суть происходивших там процессов и отошел от них. В то же время Мордехай гордится, что в свое время был коммунистом и до сих пор верит, что человечество со временем додумается до более совершенной системы, чем капитализм. Скажем, это будет коммунизм, но другой, не такой, каким его представлял Сталин и его единомышленники. Себя Мордехай называет «экс-коммунистом», а жителей поселения Хомеш – «экс-поселенцами»: «Они теперь будут жить среди нас, внутри зеленой черты, так какие же они теперь поселенцы?» Мордехай - убежденный атеист, но ему не мешает, если в Яд-Хане проявится синагога. Он рад переменам - тому, что в киббуц вольется свежая кровь. У Мордехая двое детей и трое внуков. Один из внуков во время службы в армии охранял поселения в Гуш-Катифе.



«Что здесь происходит, черт возьми?»

 
«Это было настоящее братоубийство, конная полиция давила людей, а те бросали в полицейских огромные блоки. Камни летали в воздухе как дождь, - вспоминает 28-летний фоторепортер «Ассошиэйтед пресс» Одед Балильти, получивший за свой снимок из Амоны высшую журналистскую награду. Пулитцеровская премия, носящая имя американского издателя Джозефа Пулитцера, считается самой престижной наградой для представителей СМИ (ее размер составляет десять тысяч долларов). Израильтянин впервые оказался среди ее лауреатов. В своем завещании Джозеф Пулитцер указывал, что премия должна помогать журналистам следовать высоким моральным и профессиональным принципам. Или, иными словами, ее достоин тот, кто объективно отражает события.

До того, как сделать знаменитый кадр, Одед снимал события в Гуш-Катифе, где находился неотлучно. Во время размежевания он был свидетелем очень тяжелой сцены: родители с маленьким сыном выходят из дома, и отец пытается объяснить ребенку, что они уже сюда не вернутся, а тот начинает плакать – он никак не может понять – почему?

Одед постоянно менял позицию, снимая события и с той, и с другой стороны, стараясь сохранять нейтралитет и быть объективным. Процесс эвакуации, который он наблюдал в августе 2005-го года в Гуш-Катифе, проходил гораздо спокойнее, чем то, что взорвалось в Амоне несколько месяцев спустя. У репортера было ощущение, что в Амоне выплеснулись наружу все отчаяние, весь ужас людей, переживших размежевание. Многие эвакуированные из Гуш-Катифа в те дни говорили о том, что если бы они с самого начала вели себя так, как в Амоне, то никакого размежевания бы не случилось. Позднее Одеду казалось настоящим чудом то, что во время событий в Амоне никто не был убит. Столкновение длилось несколько часов. У репортера не было ни каски, ни бронежилета, он находился в самой гуще людей и снимал происходящее, пребывая в состоянии шока. В какой-то момент остановился – не мог больше снимать.
Он должен был набрать в грудь побольше воздуха, чтобы заставить себя продолжать свою работу. И вдруг увидел, как полицейские, сомкнувшись в монолитный ряд и выставив перед собой пластиковые щиты, продвигаются вперед, а навстречу им бесстрашно устремляется одинокая фигурка. Одед нажал на кнопку камеры, еще не отдавая себе отчета в том, что этот момент и есть вершина события.

…Как выяснилось впоследствии, героиней снимка оказалась ученица одиннадцатого класса иерусалимской религиозной школы 17-летняя Нили. После того, как фотография репортера Ассошиэтейд Пресс обошла все мировые СМИ и побывала на многих международных выставках, девочка стала знаменитой. В интервью журналистам Нили и ее мать рассказывали о том, что осталось за кадром, то есть после того, как Одед нажал на спусковую кнопку своей камеры: полицейские схватили девушку за волосы и начали ее избивать. Напомню, что в событиях, происходивших в феврале 2006 года  в Амоне пострадали более 200 человек – и поселенцы и полицейские. Часть из них получили тяжелые ранения.

А теперь об авторе снимка. Одед Балильти родился в 1979 году в Иерусалиме. Его мать уроженка Израиля, отец репатриировался из Марокко в 1950-х годах. Искусством, компьютерной графикой и фотографией Одед увлекся еще во время учебы в тихоне, и когда пошел служить в армию, сразу был зачислен фоторепортером в журнал «Махане». Демобилизовавшись, отправился «погулять» по миру, подобно многим молодым израильтянам. Одед находился в Нью-Йорке, когда в Израиле началась интифада. Следя за осенними событиями 2000-го года по выпускам теленовостей, он уже подумывал о том, чтобы прервать путешествие и вернуться домой. И в этот момент ему позвонили из Израиля и предложили работать в агентстве «Зум 777», где Одеда хорошо знали по его армейским снимкам. Он тут же взял билет на самолет и вылетел домой. Собрал дома папки со своими фотоработами, поехал в агентство и…бросился в воду, еще не умея толком плавать и сразу угодив в бурный водоворот интифады. Теракты, похороны, демонстрации… В 2002-м году Оде получил предложение работать в Ассошиэйтед Пресс, и с тех пор он здесь. В редакции находится мало, кружит по всей стране. Если по радио сообщают об очередном столкновении, можно не сомневаться, что Оде уже там. Всю вторую Ливанскую войну провел на севере.

Ему приходилось работать и за границей. В 2003-м снимал многолюдные демонстрации в Стамбуле. Затем - события «оранжевой революции» в Киеве. Его трудно чем-то удивить. Но все же были моменты, которые он не может забыть, хотя предпочел бы стереть их из памяти, уж слишком тяжел груз этих воспоминаний.

…Одед был в агенстве, когда услышал звук взрыва. На улице Яффо террорист взорвал автобус, погибли 14 человек. Это было совсем близко от агенства и репортер оказался на месте с первыми машинами «скорой помощи». Он видел охваченные огнем тела, раненых, истекающих кровью. Но самым тяжелым для него было снимать похороны. Одед видел,  как девушка, чей парень погиб в теракте, упала на его могилу, обхватила ее руками и все твердила: «Я так люблю тебя». Из-за подступающих слез картина расплывалась, он не мог там находиться и все это снимать, повернулся и ушел.

Позднее, когда Одед получал разрешение на съемку похорон, он уже знал, что его ждет серьезное испытание. Очень нелегко стоять у свежей могилы и снимать горе людей. Отчасти его спасала камера, которая была своего рода барьером, отгораживающим репортера  от события. Но всякий раз, когда он возвращаюсь домой, тяжелые картины всплывали в памяти снова и снова. В такие минуты Одед думал о том, что, наверное, каждый израильский фоторепортер в той или иной степени нуждается в психологе. В такой непростой реальности приходится выживать…

…Сообщение о том, что он получил за свой снимок Пулитцеровскую премию, было для Одеда полной неожиданностью. Он сидел с коллегами в баре, отмечая победу снимка из Амоны на другом международном конкурсе (снимок Одеда был отмечен наградами нескольких международных конкурсов), и вдруг - звонок из Нью-Йорка. В первый момент у репортера  появилось ощущение, что он не чувствует под ногами земли. Но тут все начали хлопать в ладоши и обнимать его. Открыли  бутылки шампанского. Все начали обзванивать  друзей-журналистов,  и вскоре в баре набилось столько людей, что негде было яблоку упасть, и все радовались, как дети. Это было такое событие! Впервые израильский фоторепортер удостоился самой высшей журналистской награды.

Одеда до сих пор не покидает ощущение, что он должен оправдывать Пулитцеровскую премию всю свою жизнь. С одной стороны, фоторепортеру легче быть объективным, чем журналисту. Камеру трудно обмануть. Но при желании можно манипулировать и камерой. Если посмотреть на фотографии, снятые пристрастными участниками того или иного конфликта, то они будут заметно отличаться, хотя в кадре одно и то же событие. Все имеет значение – ракурс, крупный или мелкий план и многое другое.

…Одед выглядит как типичный фоторепортер: потертые джинсы, футболка, растоптанные ботинки, наголо выбритая голова. На церемонии вручения Пулитцеровской премии он впервые надел пиджак, рубашку и галстук.


Глава 14. МНОГОЛИКИЙ ИЗРАИЛЬ



Кфар Ильинка



...Когда-то они жили в рубленых избах в Воронежской губернии. Теперь - в восьмиэтажках в Бейт-Шемеше. Молились в деревенской синагоге, не зная иврита, пололи огороды, ходили за скотиной... Но есть надежда, что дети их будут жить иначе.

Первые ильинцы появились в Израиле в семьдесят пятом году. Те, кто тогда занимался приемом репатриантов в аэропорту, стали свидетелями необычного зрелища. В зале появилась большая группа славян деревенского вида: мужчины - в телогрейках и сапогах, женщины - в плюшевых жакетах. С тюками, сундуками, фибровыми чемоданами с железными уголками. Эти люди носили библейские именаа - Абрам, Сара, Хаим и рассказывали, как трудно им было найти «кошерную»* невесту или жениха, ездили искать себе пару в какое-то астраханское село к таким же, как они, евреям. В аэропорту Бен-Гурион, конечно, видали всякое - эфиопские семьи привозили рабынь, кавказские горцы умудрялись резать барашков в лифтах.  Жители воронежского села Ильинка были не меньшей диковинкой. Они рассказывали о своей простой жизни в России - ходили в синагогу, соблюдали Шабат, сеяли, разводили скот, мечтали об Израиле.

Когда через полтора года первые ильинцы приезжали встречать прибывающих родственников, юноши уже были в черных шляпах и лапсердаках.

***

...Навстречу шла женщина. В пестреньком штапельном платье мешком, ситцевой косынке, завязанной по-деревенски. Лузгала семечки.

- Вы из Ильинки?

- Нет, - поспешно сказала она, - из Москвы.

А глаза выдали - блеснули. Как же, из Москвы!

- А ильинские здесь есть?

- Не знаю таких. А на чту они вам? - Ее выдавал говор - такие интонации можно услышать только где-нибудь в средней полосе России, в деревнях.

Я поднялась по ступенькам восьмиэтажного дома в квартиру, которую мне указали прохожие: уж там-то точно живут ильинские - по фамилии Матвеевы. Дверь открыл рыжий веснушчатый дядька в кипе. Как открыл, так и закрыл - прямо перед носом, - увидев внушительный фотоаппарат на шее моего спутника. Здорово, видать, достали ильинцев корреспонденты!

К ильинцам все же попасть удалось. Тоже Матвеевым. И немудрено: на всю Ильинку - три фамилии: Матвеевы, Кожокины да Пискаревы.

Глава семейства, Александр Михайлович, прежде чем вступить в разговор, осторожно заметил:

- Вам-то деньги зарабатывать, уедете в свою Москву, а мне-то жить здесь.

Только после предъявления «теудат-зеут»*, я наконец, удостоилась беседы, которую постараюсь воссоздать с колоритными интонациями моего собеседника - жителя воронежского села.

- Матвеевы мы. Жили в колхозе. До сорок восьмого года колхоз назывался "Еврейский крестьянин", потом - "Маленков", ишо как-то. Работал со скотом на ферме, здеся - пенсионер.

- Большая у вас семья?

- Это как считать. Скольки вообще или скольки иждивенцев на моей шее? Вот посчитайте: я, жана, восьмеро детей. Шесть свадьбов детям уже сыграли. А внуков - у одной дочери двое да у другой... Мойша, ну-ко посчитай (совместными с внуком усилиями насчитали тринадцать).

- А сколько народу в этой квартире живет?

- Десять.

- Как же вы все помещаетесь здесь?

- А че нам? Все свои, не чужие. Мы и в Ильинке вдястером в двух комнатах жили в своем дому.

- А дом родительский?

- Не, все своим трудом наживал. Нас Бог на то создал - трудиться.

- Вы соблюдаете Субботу и праздники?

- А как жа! Только мы, ильинские, и соблюдаем, - вскинулся Александр Михайлович. - Ехали в Израиль, думали, здеся все соблюдают. Куды! Городские и свет жгут в Субботу, и работу всякую делают. Ниче никто не соблюдает.

- Вам тут нравится, в Израиле?

- А че? Все хорошо, все «беседер»* тута. Никаких забот. Было хозяйство, все распродал - дом, корову, козленков, в дому все.

- Не жалко хозяйства?

- А чаво жалеть? Оно мне в России во как надоело! Всю здоровью положили. А продал все задаром - сюда пятака не привез.

- Почему задаром? Что, дом плохой был?

- Какой-такой плохой? - снова взвился мой собеседник. - Дома-то рубленые были, как вы думаете! Продал за девять тысяч, поехали на доллары менять, а там за сто рублей доллар дают. А сто долларов везть сюды - к чаму? Привез родительские фотографии, чаво еще везть?

- Много было в вашей деревне евреев?

- Почти што все. И синагога была. Молились тама. Раввина не было, старики наши читали Тору. В Субботу у нас никто не стряпался, огород не пололи, ниче не делали. Цукот* тоже отмечали. И Рош а-Шана*.

- А что же, коровы в Субботу недоенные стояли?

- А мы русских просили, они приходили доить. Раз председатель новый объявился, че такое, говорит, почаму это в Субботу наши коров не доют, и погнал всех на работу. Ну, наши пошли, а опосля, когда начальство приехало, пожаловались яму, так оно председателю велело больше не заставлять наших доить по Субботам.

- Обрезание мальчикам вы тоже делали?

- А как жа? Ни один без этого сюды не приехал. Возили в Азербайджан сынов, тама делали.

- А русские были в Ильинке?

- Немного. А щас туды из Ташкента понаехали, наши дома поскупали.

- Какие отношения у вас были с русскими семьями в Ильинке?

- А че? Ладом жили. Тольки кладбища были разные. Мы как в Израиль ехали - они вон как голосили...

...Из кухни вышла жена Александра Михайловича - Сара:

- Собираюсь вот весной на родительскую могилку съездить. Ташкентские хотели своих на нашем, еврейском, кладбище хоронить, так не дали ильинские.

- Много еврейских семей осталось в Ильинке?

- Да семей тридцать будет. Больше ста уже здеся, - сказал Александр Михайлович.

- Трудно вам здесь без иврита?

- А мы уже их по нашему выучили. На базаре как увидят нас, кричат по-русски: "Картошка! Картошка! Два рубля!"

- А как же вы Тору читали, не зная иврита? Как молились?

- А я не молюсь, я так в синагогу хожу. Старики наши, те читали Тору. И Кадиш читали по упокойникам.

- Как у вас здесь с местными отношения складываются?

- Надо было вам три дня назад приезжать сюда, посмотрели бы, - отозвалась из кухни дочь Матвеевых Анна.

- Ты чаво, Анькя?- строго спросил Матвеев-старший.

- А таво, миштара*-то приезжала!

- Ну, дети чего-то не поделили, - начала рассказывать Сарра, - а мараканец* вышел и кинулся нашего душить...

- Ребенка?

- Да не, взрослого. Вызвали миштару, те мараканцу - ничего, а нашего - забирать. Говорят на иврите, мы ниче не понимаем - куды, зачем? Ильинские не дали сажать в машину. Потом второй раз приехали - с переводчиком, все ж таки забрали на сорок восемь часов. Посля отпустили.

- Нравится вам здесь? Не жалеете, что приехали?

- Об чем жалеть? - отозвалась Сарра. Открыла холодильник, вытащила два огромных пакета замороженного мяса: - Вот мясцо, открыл холодильник - и на тебе, а тама пока вырастишь... Без рук, без ног осталися.

- У них тама третья мировая война началася, - вставил Александр Михайлович, - сегодня по приемнику передали.

- Где? - не поняла я.

- Где-где! В Армении там или в Азербайджане... Вы че, не слыхали?

- А... про это? Слыхали.

...Посидели, помолчали.

- Много в Израиле вашей родни?

- Хватат. Три брата, две сястры. Дочь приходит с внуками, посидим, в карты поиграем... - Александр Михайлович засмеялся дробно, горохом.

- А в Ильинке что делали в свободное время?

- А у нас его там не было. За одной скотиной ходили с утра до ночи. Известное дело - в колхозе, - сказала Сарра.

- А чего вам здесь для полного счастья не хватает?

- Че не хватает - все равно не дадите, -Александр Михайлович опять закатился дробненько. - Квартиры сваей не хватает, у дочери живем покуда. Оне с зятем работают, даже по-плохому (у нас, ильинских, профессоров нет, все на простой работе) выходит три тыщи на семью. Вот купили квартиру. Можно жить.

- Собака, кошка у вас есть?

- Ну, ишо собаку я в дом приглашу! Она у меня во дворе жила. А здеся - куды?

- А почему вы раньше в Израиль не приехали?

- Мы б уехали, так не пускали!

- Кто?

- Власти.

...Матвеевы и не подозревают, что один из тех, кто открыл им и другим ильинским семьям дорогу в Израиль, живет в двух десятках километров от них. Как не знают они и о том, что один из пятидесяти одного тома уголовного дела, сфабрикованного КГБ против Анатолия Щаранского*, посвящался Ильинке.

С ильинцами он столкнулся впервые накануне своего ареста - в семьдесят четвертом году. К московской синагоге пришел старик Варнавский, представитель ильинцев, который искал встречи с активистами сионистского комитета. По виду совершенно русский, он упорно называл себя евреем. Когда же старик запел псалмы на хорошем иврите, все были обескуражены. Еврейское село в российской глубинке? Оказалось - да.  И корни их истории можно отыскать в 17 веке.

Щаранскому тогда казалось, что ильинцы даже ближе к иудаизму, чем многие евреи. Сохранить традиции в течение нескольких веков, когда самим-то евреям это не удавалось... У ильинцев было мессианское отношение к Израилю, чувство духовной родины, что было утеряно в галуте* многими евреями.

Узнав от ильинцев, что власти препятствуют их выезду в Израиль, Щаранский инициироваол пресс-конференции для иностранных журналистов, чтобы о проблеме стало известно на Западе. Роберт Тот опубликовал в "Лос-Анджелес тайме" первую статью об Ильинке, которая называлась "Евреи выжили в глухом селе". После того, как удалось приподнять завесу неизвестности, людям этого маленького героического села легче стало противостоять властям, которые скрывали от ильинцев вызовы из Израиля*. До вмешательства Щаранского только одиночкам из Ильинки удалось через другие республики тайно уехать в Израиль. За беспрепятственный выезд ильинцев на историческую родину боролись участники Хельсинской группы*, Андрей Сахаров* и другие.

Что же касается Щаранского, ему не удалось прорваться в Ильинку через заслоны КГБ*. Летом 1976 года он с Владимиром Слепаком* собрался навестить их, захватив подарки и сувениры из Израиля. Александр  Липавский (как позднее выяснилось - агент КГБ) предложил им помощь - у него была машина. В нескольких километрах от Ильинки их остановили милиционеры. С ними находились председатель сельсовета и председатель колхоза. Разговор был коротким: "Ваши документы! Вы задержаны. К кому едете? Кого из колхозников знаете?" -"На каком основании нас задержали?" -"В соседнем районе произошло убийство. Ваша машина по описанию похожа на разыскиваемую. Мы должны проверить. А кроме того, в селе карантин - эпидемия среди скота". Задержанных повезли в райцентр и оставили там на ночь. Наутро, когда машину Липавского начали обыскивать, Щаранский и Слепак, воспользовавшись моментом, отлучились и поймали попутку до Ильинки - за три рубля. Сначала ехали стоя, держась за борт грузовика, а перед самым селом из предосторожности легли на доски, выстилающие кузов. Не помогло! Их снова остановили. Милиционеры угрожающе спросили водителя: "На американцев работаешь?" И тот, напуганный, успел кинуть своим пассажирам в кабину милицейского газика трешку: "Заберите свои проклятые деньги!" Так беглецы во второй раз оказались в знакомом райцентре. На сей раз им назвали еще одну причину, по которой нельзя проехать в Ильинку: "Там проходят военные маневры! " В сопровождении милиционеров Щаранскому и Слепаку пришлось покинуть Воронежскую область. Позднее, на следствии, задержанным продемонстрировали фильм о том, как они пробирались в Ильинку. Там было все - показания милиционеров, шофера. А завершалась лента кадрами колхозного изобилия - мол, жители села счастливы, а разговоры о их желании выехать в Израиль - провокация сионистов.

На судебном процессе по делу Щаранского нашелся единственный свидетель из Ильинки, который был заявлен на предварительном следствии, но в зал суда не явился. Или ильменские не пустили его «всем миром», или сам передумал. Во всяком случае специально посланные в Ильинку сотрудники КГБ, обрабатывавшие единственного свидетеля, не смогли привезти его в Москву на суд.

Щаранский считает, что вряд ли Ильинка представляла какую-либо опасность для КГБ и властей, скорее, она их раздражала. Как это так: русский мужик - самый естественный классовый партнер в борьбе с сионизмом - вдруг сам оказывается в сионистах! Да еще налаживает связь с заграницей! Власти старались сделать все возможное, чтобы изолировать их от большого мира, советские историки надрывались, оспаривая факт принадлежности ильинцев к еврейству...

Однако есть бесспорные документы, подлинность которых не подвергается сомнению. В 1825 году Синод представил на рассмотрение Александра Первого доклад о борьбе с распространением иудаизма среди христиан Воронежской губернии. В другом указе запрещалось "иметь субботние сонмища и делать обрезания младенцам, за чем неослабно смотреть земской полиции, сельскому начальству и приходским священно- и церковнослужителям". Как видим, ильинцам довелось немало претерпеть за свою приверженность к иудейской вере. Не только при царе, но и при советской власти.

Теперь о том, как воспринимали ильинцев в Израиле в начале 1990-х годов: «Публика замкнутая, держатся своим кланом, все вместе. Они и квартиры покупают в одном доме целыми этажами. Работают отчаянно. Пьют - тоже отчаянно. Образованных среди них очень мало. Молодежь стараются отдать в йешивы». «Ильинские? Да их за версту видать! Сидят у подъездов, лузгают семечки, матерятся семиэтажно. Сбивают цену на рынке, потому что соглашаются на любые условия, на самую черную работу за самые малые деньги».


* «кошерная» невеста (переносный смысл) - еврейская девушка
* «теудат зеут» - израильский паспорт
* «беседер» (иврит) - хорошо, нормально
* Цукот (искаженное) - Суккот - еврейский праздник кущей
* Рош а-Шана - еврейский новый год
* «миштара»* (иврит) - полиция
* «мараканец»* (искаженное) - выходец из Марокко
* Анатолий Щаранский - …………
* Андрей Сахаров -…………..
* Владимир Слепак -……………..
* «галут» - ассимиляция евреев (?)
* вызов из Израиля (документ) - приглашение для выезда на постоянное место жительства в Израиль
* Хельсинская группа - правозащитники в СССР времен «железного занавеса»
* КГБ - комитет государственно безопасности в СССР



Первопроходцы



Это место – «Ахузат Дубровин» - известно всякому, кто путешествует по израильскому северу. Музей-усадьба еврейских переселенцев, прибывших в Эрец-Исраэль из России в начале прошлого века и основавших здесь первые еврейские поселения. Судьба их потомков, представителей третьего и четвертого поколения династии Дубровин, строивших эту страну и воевавших за нее, не менее интересна: недавно им удалось разыскать потерянную ветвь своей знаменитой семьи.

...Я еду в Хайфу, на встречу с правнуками Йоава Дубровина – Йоавом, Авраамом и Эзрой Орни. Несколько лет назад Йоав переехал в новый дом, с веранды которого открывается живописный вид на Хайфский залив.

«Палестина ждет нас!»

- О том, как все начиналось, мы слышали от Йосефа Дубровина, одного из внуков Йоава. Он приехал в Палестину в пятилетнем возрасте и до глубокой старости сохранил отличную память, - говорит мне Йоав Орни, названный в честь своего знаменитого прадеда, умершего в 104-летнем возрасте и похороненного на кладбище Рош-Пины. – Вот, например, такой эпизод: в 1905 году семья Дубровин приехала в Одессу и поселилась в гостинице в ожидании корабля, который отправлялся в Палестину. Вечером вышли погулять на набережную и встретили трех еврейских парней, которые оттуда уже вернулись. Незнакомцы начали отговаривать моего прадеда Йоава Дубровина от безумной затеи: «Не делайте этого! Там жара, малярия и нечего есть. Мы оттуда бежали». Йосеф боялся, что его дед после этих слов передумает ехать в Палестину, но когда парни ушли, Йоав Дубровин сказал: «Они бежали из Палестины? И это евреи? Палестина ждет нас!»

...Тут я вынуждена пояснить, что речь идет о герах, и рассказать, как Андрей Дубровин, родившийся в русской православной семье, стал Йоавом. Его дед был человеком зажиточным и считал своего сына Кирилла (отца Андрея) человеком несерьезным, транжирой. Дубровин-старший завещал земельные участки своим помощникам и управителю. Непутевому же сыну не досталось ни гроша, и он подался на заработки в Астрахань, а оттуда в село Заплавное, где был небольшой заводик по изготовлению сельскохозяйственного инвентаря – борон и лопат. Поскольку семья едва сводила концы с концами, Андрея отдали в пастухи, едва  ему исполнилось десять лет. Мальчик отличался от своего неудачливого отца и умом и трудолюбием: через несколько лет он уже был главным пастухом на большой ферме, умел читать и писать, интересовался многими вещами. Однажды Андрей поехал в Царицин (Волгоград), где попал на лекцию по иудаизму. Ему захотелось прочесть Старый завет (с Евангелием мальчик, родившийся в православной семье, был знаком с детства). Андрей настолько увлекся иудаизмом, что подался в Царицин учиться у рава и прошел гиюр, сменив свое русское имя на еврейское. Отныне он называл себя Йоавом и даже участвовал в публичных диспутах, которые православные священники навязывали герам, обвиняя русских «жидовствующих» крестьян в предательстве своей веры.

В 1851-м  году Йоав женился на старшей дочери из семьи Гришиных, которые были герами уже в седьмом поколении. Одно условие Гришиных – пройти перед свадьбой обрезание - Андрей выполнить не захотел, объяснив это так: «Наш предок Авраам был не обрезан, однако Господь его принял». Жена Йоава через несколько лет тяжело заболела и просила его перед смертью  жениться на ее сестре, чтобы у детей не было чужой мачехи. Он выполнил ее просьбу. Перед второй свадьбой, состоявшейся в 1858-м году, родственники невесты (Гришины) начали  говорить Йоаву, что, может быть, Всевышний наказал его смертью первой жены оттого, что он не прошел обрезания. И на сей раз он прислушался к их словам. Рахель родила Йоаву дочерей и сыновей. К моменту отъезда в Палестину у всех детей Йоава и Рахель, за исключением младшего, Ицхака, были уже свои семьи, как  и у дочерей от его первой жены.

Семейные предания

В 1873 году в селе Заплавное, где жили геры Гришины и Дубровины, случился большой пожар, во время которого сгорело много домов. В числе погорельцев оказалась и семья Йоава. Младшей дочери Тамар тогда было девять лет, и родители послали ее попросить у кого-нибудь еды для погорельцев. Девочка вышла на дорогу и встретила местных крестьян, возвращавшихся с полей. Один из них, зная семью Дубровиных, спросил: «Что же я могу тебе дать? Вы же живете как евреи, едите только кошерное». Он протянул Тамар мешочек с картошкой и сказал: «Возьми хотя бы это, а угли у вас есть». Пепелище на месте деревянного дома еще дымилось.

Поначалу у Йоава Дубровина не было своей земли, и он трудился с утра до ночи на чужих участках. Накопил денег и начал скупать земли. К 1905 году у Дубровиных были  уже тысячи дунамов земли и хорошая по тем временам техника – плуг с двумя лезвиями, который Йоав потом вывез в Палестину. Если бы он не уехал из России вовремя, мог закончить свои дни в Сибири. Но Йоав  был очень умным, сильным и всегда умел добиваться своего. Например, ему удалось с помощью подкупа освободить от  службы в царской армии трех сыновей – Ицхака, Азарию и Даниэля, поскольку там они не смогли бы соблюдать кашрут. Это обстоятельство ускорило отъезд семьи в Палестину. Йоав решил, что в России евреям жить нельзя, и начал распродавать свое огромное хозяйство, чтобы оплатить проезд всех членов семьи.
Азария и Даниэль собрались было податься в Америку, но отец категорически отказался оплачивать им проезд. Он считал, что семья должна ехать на свою историческую родину. В 1907-м  году Азария и Даниэль тоже прибыли со своими семьями в Палестину. Первая группа клана Дубровин обосновался там двумя годами раньше – в 1905.

Дубровиным пришлось ехать из Одессы в Палестину под видом паломников. Время было неспокойное. Они отправились в путь в канун Пэсаха и ели одну картошку. Один из пассажиров корабля обратил внимание, что Дубровины не прикасаются к хлебу, и по прибытии в Яффо донес турецким властям, что они – евреи, выдающие себя за паломников. Из тюрьмы семью вызволил представитель Всемирной сионистской организации Артур Руппин, оказывавщий содействие еврейским переселенцам. Ему пришлось подкупить турок, чтобы те выпустили Дубровиных.

Первопроходцы

Члены семьи, прибывшие в Палестину в составе первой группы, писали своим родным в Россию, что нашли место неподалку от Кинерета, где много плодовых деревьев и вода, бьющая прямо из скалы. Первое время Дубровины жили в Явнеле. Человек, уполномоченный бароном Ротшильдом помогать переселенцам, обратил внимание на работящую семью, которая на тот момент насчитывала уже человек тридцать, включая зятьев и невесток Дубровина, а так же их родителей. Он понял, что они хорошие фермеры и оказывал им всяческое содействие.

Дочь Йоава Дубровина Тамар была замужем за Реувеном Гроднянским, моэелем* и шохетом*, что подверждалось разрешением, выданным ему раввинатом Царицина, а кроме того – хорошим фермером. Они прибыли в Палестину с двухлетней дочкой  Бат-Шевой. Родители Реувена Гроднянского тоже поехали с ними. Уполномоченный барона Ротшильда предложил им обосноваться в поселении Метула, состоявшем тогда всего из одной улицы. Йоаву Дубровину он показал другое место - Йесод ха-Маале, покинутый предыдущими переселенцами, не осилившими фермерство. Там были большие земельные угодья, но ферма Йоава Дубровина (ныне – музей «ахузат Дубровин») оказалась ближе всего к болотам долины Хула. Кстати, разделение семьи вовсе не входило в планы главы клана Дубровиных, но уполномоченный барона убедил  Йоава, что в Эрец-Исраэль принято, чтобы дети жили отдельно от родителей.

Еврейские фермеры тогда получали бесплатно земельные наделы, выкупленные у арабов, но Дубровин предпочел заплатить за выделенные ему семьсот дунамов. Он приехал в Палестину с деньгами, вырученными от продажи фермы под Царицином, и считал: то, что дается легко, так же легко и уходит.

Каждому переселенцу, готовому возделывать земельный участок, дарили борону. Часть новоприбывших, не уверенные в том, что смогут его освоить, брали один участок на две семьи. Йоав Дубровин попросил три (!) участка и получил три бороны. Ему было не привыкать к тяжелому труду.

Бат-Шева (мать Йоава, Авраама и Эзры Орни) росла в Метуле. У переселенцев там были большие проблемы с арабами, которые мешали евреям возделывать землю, невзирая на то, что получили за нее деньги. С появлением Дубровиных-Гроднянских ситуация изменилась. Когда крепкие ребята, прибывшие из России, спустились на отведенные им поля, расположенные внизу, в тот же момент там появились и арабы с набутами*  в руках. Жители Метулы, включая уполномоченного барона,  с тревогой наблюдали сверху за происходящим. До сих пор арабам удавалось прогонять евреев с полей, именно это они намеревались сделать и на сей раз. Но Дубровины-Гродянские были не робкого десятка, они сжимали в руках цепы, которыми огрели по спине арабских молодчиков, обратив тех в бегство. После этого случая и другие  еврейские переселенцы уже спокойно могли обрабатывать свои поля.

Малярия и другие напасти

В те времена в Эрец-Исраэль свирепствовала эпидемия малярии, и в Йесоде всегда стояла наготове «карета скорой помощи» - конь с повозкой: на нем больных возили к доктору Малкину, который был тоже из России. Однажды Йоав Дубровин тяжело заболел, симптомы напоминали те же, что бывают и при чуме. Доктор Малкин, который дружил с Йоавом, хотя был намного моложе его, оказался перед тяжелым выбором: возможности проверить в лаборатории, с чем он столкнулся, у него не было, и нельзя было подвергать опасности других жителей поселения. Если бы турки узнали, что им грозит опасность эпидемии чумы, они бы уничтожили всех жителей Йесода. И доктор Малкин решил отравить Йоава, подсыпав ему в чай стрихнин, который выдал за лекарство. То ли доза была мала, то ли организм Дубровина справился и с болезнью, и с ядом, но через некоторое время больной пришел в себя и встал на ноги. Позже доктор Малкин признался другу, что пытался его отравить ради спасения других.

Жертвой малярии стал зять Дубровина Реувен Гроднянский, муж его дочери Тамар. Ему было всего тридцать лет с небольшим. У вдовы осталось трое детей и большое хозяйство. Тамар тяжело работала наравне с мужчинами всю жизнь: сама засеивала поле, сама собирала урожай, а замуж больше так и не вышла. Она была незаурядным человеком, хорошо знала арабский. Арабы, которых она нанимала для обработки полей, называли ее «хаваджа Тамар»*. Они ее уважали и побаивались. Бабушка спускалась на поля с набутом в руках, если что – могла и ударить.

В 1920-м году, когда арабы напали на поселение Тель-Хай и убили восемь человек, включая Трумпельдорфа, жители Метулы, состоявшие из одних фермеров и опасавшиеся бойни, решили временно перебраться в Ливан.  Дубровины-Гроднянские остались на месте, опасаясь, что в их отсутствие арабы разграбят все хозяйство. Старожили киббуца Кфар-Гилади рассказывали, как однажды увидели со своей сторожевой вышки приближающегося всадника