Роман с судьбой 7, 8, 9 заключительная главы

 
 Глава 7. Здравствуй, Судьба!

Юрий появился неожиданно. Этим осенним вечером, он просто ворвался в её дом:
 - Маму похоронили. Вчера…
 - Как так? – Полина ахнула. – Почему мне не сказали? Я бы пришла…
 Юрий промолчал.
 - Год какой-то тяжелый… –  Полина попыталась переключить Юрия с траурных мыслей. – Сталин умер. Что теперь ждёт нас всех? Ты знаешь, Юрочка?
 - Меня мама звала Юрась, а Сергея – Серж, а отца – Адя, а не Андрей. Она была своеобразная: немного скрытная, но добрая и, оказывается, писала стихи. Мы нашли тетрадь у неё на кровати под матрацем.
А что касается всех нас… Если вспомнить дедушку Крылова, то лебедь, рак и щука тянут наш воз. Я так думаю, что щука скоро пойдёт на уху, лебедя подстрелят, останется рак.
 - Это Берия, Маленков и Хрущёв?
 - А разве я о людях? – Юрий слабо улыбнулся и прикусил свою нижнюю губу, как это часто делал в классе, когда в ответах на уроках допускал ошибку.
Наконец они оба улыбнулись и напряжение чуть спало.
Полина поставила чайник на плиту:
 - Ты какой-то и близкий, и немного отстранённый, Юрий. Я иногда теряюсь, как с тобой общаться. Ты весь в себе, как будто держишь себя в узде. Почему так?
 - Я обычный… просто изрядно уставший. И очень хочу спать. –  Юрий посмотрел в сторону Полининой односпальной кровати. 
 - Вот попьёшь чаю и ложись, отдохни. Мне всё равно надо срочно проверить три класса тетрадей. – Неожиданно раздобрилась Полина. Ей, правда, стало жалко Юрия – бледного, с огромными синими кругами под глазами. Он был осунувшийся и похудевший.
Через полчаса Юрий тихо посапывал на мягкой подушке, которую в Покровке мама собственноручно сделала Полине из гусиного пуха.
Уже стрелка часов перевалила за полночь, а Юрий всё ещё спал. Полине было непривычно, что в её доме спит мужчина, она даже вздрагивала на стуки соседей за стенкой, переживая, что вдруг к ней кто-то придёт по срочному делу, и что она скажет про мужчину на её кровати? Но никто не пришёл, а пришёл только сон, который свалил Полину прямо на наскоро сложенные ею на полу тёплые одеяла. Ближе к утру, она почувствовала тепло, даже жар, какой бывает, когда рядом лежит человек с высокой температурой. Приподняла голову: Юрий лежал, свернувшись большим калачиком почти у самых её ног. Почувствовав её движения, тут же переместился и лёг рядом, неотрывно глядя ей в глаза. Лицо его было уже не таким мертвенно бледным.
 - Какая ты красивая! Прости, что лишил тебя кровати и сейчас потревожил. Я не мог, как нормальный мужик, проснувшись, не разделить с тобой менее комфортное ложе. А сейчас вот понял, что оно более комфортное...

  - Пусть Веня простит нас… –  были первыми слова Полины, когда она попыталась освободиться от крепких Юриных объятий, чтобы встать с так называемой (разбросанной на полу) постели и быстро собраться на работу.
 - Я уверен, что если существует «тот свет», то Венька сейчас порадовался за нас, – уверенно сказал Юрий.
И Полине стало спокойно от его: и слов, и интонации, и от его нескончаемых, очень искренних ласк.
На этот раз Полина провожала Юрия, но опять-таки не до вокзала. Он попросил, чтобы простились на остановке. На прощание сказал, что звонить и писать не сможет. Чтобы держала связь с ним через отца или брата и что всё объяснит потом.

 А потом у Полины случилась первая беременность. И опять постигла беда: в тот период, когда плоду было чуть более трёх месяцев, в школе, с целью профилактики заболеваний щитовидной железы, ученикам давали таблетки йода. Запуганные всякими разговорами об отравлениях лекарствами, ученики боялись пить таблетки, и учителя (своим примером) стимулировали детей на это  лечение. Полина выпила в одном классе таблетку, а когда в другом классе дети категорически отказались принимать лекарство, ей пришлось выпить еще одну. Эта таблетка оказалась роковой для её плода. Через несколько дней последовал выкидыш. Конечно, Полина кляла себя за этот необдуманный шаг и очень расстраивалась по поводу своей неудачной беременности.
Огорчать Андрея Петровича, и тем более Юрия, по поводу случившегося она, естественно, не стала. Просто продолжала изредка посещать Юриного отца, которого всё чаще беспокоили подскоки давления, и заметно нарастала угроза возможного повторного кровоизлияния в мозг.
 
*
Юрий приезжал лишь несколько раз в год, как всегда на несколько дней, с обязательной остановкой в родительском доме и практически постоянном пребывании у Полины. Их отношения становились всё более притягательными и нежными. Они скучали, томились ожиданиями встреч, но по-прежнему связь держали строго через Юриного отца. Полина перестала задавать Юрию вопросы о его работе-службе, привыкнув к тому, что всё равно ответ будет шутливый или цитатами литературных персонажей. По типу: «А завтра я скажу: карету мне, карету!..».

В мае 1955 года Юрий особенно долго был на побывке дома, целую неделю. Зимой этого года сбылось второе предсказание Юрия, насчёт «Лебедя», которого вынудили подать прошение об отставке. И «Рак» настойчиво искал поддержки у военных, в частности у Жукова.
В это своё посещение родных, Юрий был каким-то настороженным, совсем не многословным. Складывалось ощущение, что он приехал попрощаться со всеми и всем, что ему в жизни близко и дорого. На вопросы о самочувствии или планах привычно отшучивался, но не весело, а с грустинкой. Подолгу сидел в раздумьях. Потом вдруг решил с Полиной съездить в горы за тюльпанами. И они, позвав с собой верных одноклассниц, с которыми Полина ни при каких обстоятельствах не теряла связь, всё же посетили ближайшие отроги Тянь-Шаня, вначале проехав двести километров на машине, до подножья, а там – пройдя пару километров вверх по горам. Цветов набрали каждый по две охапки. Горные цветы крупные, яркие по окраске и очень ароматные. Вся это красота была помещена Полиной в четыре десятилитровых ведра. Наутро один из букетов они отвезли на могилу Юриной мамы.
На этот раз Юрий исчез почти на год.
К великой радости Полины, она опять оказалась беременной от Юрия. Теперь она более чем осторожничала – по любому поводу, опасаясь причинить какой-либо вред своему долгожданному плоду. И Боженька оказался благосклонным к ней: первого февраля 1956 года она родила девочку. Назвала вначале Ларисой, но потом, резко передумав, нарекла Людмилой.

                Дочь

Всю беременность Полины и последующие два месяца после родов, от Юрия никому не было никаких известий.
В двухнедельном возрасте девочка резко заболела каким-то непонятным заболеванием, сопровождающимся высокой температурой, и при отсутствии аппетита, на фоне постоянной температуры, стала таять и затухать. Педиатры лечили грудничка препаратами хины и советовали достать какой-то дефицитный антибиотик, который был толи ещё на стадии апробации, толи в очень ограниченном  доступе в аптечной сети. По крайней мере, у Веры – подруги-фармацевта этого препарата не было и связей поискать где-то или у кого-то тоже не находилось. Галина Лобнер, педиатр, тоже только беспомощно разводила руками. Оставалась одна надежда, на деда.
 И Полина пошла к Андрею Петровичу. Поздравив Полину с рождением дочери, обрадованный и тут же встревоженный болезнью ребёнка Андрей Петрович, обещал сделать всё от него зависящее, чтобы помочь Полине найти нужное лекарство. А на сетования неофициальной невестки по поводу столь долгого исчезновения отца Людмилы, Андрей Петрович поделился с Полиной своими, наверное, выношенными долгими бессонными ночами, мыслями:
 - Давайте-ка пойдём в наш сад, где уж точно никто нас не услышит.  – Они вышли из дома Андрея Петровича в их огромный, размером в два квартала фруктовый сад. – Я хорошо знаю своего сына. Если он так поступает, значит, хочет обезопасить вас, оградить от возможных неприятностей, связанных с его работой. Подозреваю, что он крутится где-то там, в верхах: столь образованного товарища вряд ли выпустят из вида заинтересованные службы. Внутрипартийная борьба за власть ещё продолжается: в пятьдесят третьем убрали Берию, в пятьдесят пятом Маленков подал в отставку, сейчас ещё Жуков поддерживает Хрущёва, но уже военные начинают выступать против Хрущёва, значит судьба Жукова тоже вскоре будет предопределена, снимут его, как пить дать, в пятьдесят седьмом уж точно снимут… Так что Хрущёв основательно прокладывает себе дорогу: от простого секретаря ЦК до Председателя Бюро ЦК КПСС и Председателя  Совета Министров СССР. Слетают и ещё слетят многие из генералитета Жукова и былых соперников Хрущёва. Где-то, в этой подковёрной  заварухе, и военные юристы высшего эшелона попадут под немилость.
Думаю, Юрию сейчас спокойнее, чтобы вы с дочкой нигде не светились в качестве его семьи. Так что не огорчайтесь, Полина, всему своё время. Наберитесь терпения. А внучке я помогу, конечно. Какое лекарство необходимо? Напишите на листочке, свяжусь, с кем получится...

      Возвращение Юрия

Отсидев свой послеродовый декретный отпуск, Полина взяла годовалый отпуск по уходу за ребёнком, но планировала попросить маму помочь ей с малышкой, а самой все-таки выйти первого сентября на работу.
Юрий вернулся домой практически через год, и как всегда неожиданно. Он был явно нездоров, хотя пытался держаться и отшучиваться. Что сразу заметила Полина, так это – его лёгкое косоглазие и травмированное ухо. На множество её вопросов Юрий лишь ответил, что попал в аварию. Что их машина была случайно сбита большой грузовой машиной, и он чудом остался жив. Больше полугода находился в госпитале, пока срастался перелом ноги и пока восстанавливались речь и память, так как был сильный удар головой. Это всё, что Юрий слово в слово повторил и своему отцу. И у Полины, и у отца –  по случаю его «простой» аварии – возникли непростые подозрения…
Уже через пару дней Полина заметила, что у Юрия кратковременные нарушения памяти и периодами речь, словно слегка замедленная. И ещё, по-видимому, его беспокоили  головные боли: он часто стонал во сне и сдавливал свои виски сильно сжатыми кулаками. Днём, по-прежнему, ни на что не жаловался и к врачам не обращался. Частенько Юрий стал спрашивать разрешения выпить рюмку водки на ночь и тогда спал намного спокойнее, что подтверждало Полины догадки, что у  него сильные ночные головные боли. Посоветовалась на тему здоровья Юрия со знакомым невропатологом, доктор высказала подозрение, что у  Юрия – посттравматическая болезнь головного мозга и плюс ещё какая-то сильная психическая травма.
 
  Сейчас, когда Юрий был на больничном листе, единственной отрадой для обоих родителей была их дочурка, которая активно питалась маминым молоком и очень хорошо развивалась.
На вопрос Полины, знал ли Юрий о рождении ребёнка, он ответил утвердительно:
 - Конечно, знал. Я всё обо всех вас знал, только отвечать не мог. 
 - Может быть, ты всё-таки расскажешь, что с тобой случилось? Почему у тебя словно сплющена верхняя часть уха? Обо что ты так ударился? – Однажды не выдержала его упорного молчания  Полина.
 - Расскажу обязательно, – спокойно ответил Юрий. – Вот вернусь после медицинской комиссии и, думаю, много будет времени на воспоминания и рассказы в том числе.
 - Ты собираешься опять в Москву, Юра?
 - Да, уже скоро…
 - Ответь мне ещё на один вопрос: уж, коль ты знал, что у тебя родился ребёнок, ты собирался дать ей свою фамилию? Зарегистрировать как-то?
 - Нет. Ты же знаешь от отца, что я до сих пор числюсь женатым на другой женщине. Так надо было. После комиссии всё поставлю на свои места. Прости, моя дорогая, и просто поверь мне. Больше всего я мечтаю принадлежать в этом мире только вам: тебе и дочке.
 - Теперь уже поздно, я её записала на свою фамилию, а в графе отец – поставили прочерк. – Полина махнула рукой и направилась взять хнычущую малышку на руки. – Вырастет, захочет – поменяет фамилию, а не захочет … её дело.
* 
До самой зимы 1958 года Полина была в неведении о службе или работе Юрия, связанной с его постоянными командировками. Деньги на жизнь и оплату коммунальных услуг он давал ей исправно. Теперь, перед командировками, за Юрием приезжала машина, водитель который и не однажды, как видела Полина, отдавал воинское приветствие своему пассажиру, несмотря на то, что Юрий давно не ходил в военной форме. Этот же водитель отвозил его на вокзал, в аэропорт и часто –  непосредственно в город Алма-Ату.
 А весной 1958 года для Полины что-то начало проясняться.
Это случилось, когда они всей семьёй были в гостях у отца Юрия и его брата Сергея. За столом мужчины выпили изрядное количество алкоголя (после смерти Ольги Генриховны, в семье стали заметно чаще употреблять спиртное). На Юрия алкоголь влиял особенно пагубно: у него быстро наступала клиника отравления. Иногда, даже при малых количествах принятого спиртного, случались резкие перепады настроения – вплоть до выраженной вспыльчивости, особенно если ему в разговоре кто-то сильно перечил.
 В этот вечер мужчины разговаривали очень откровенно и бесстрашно о многом.
Полина, находящаяся с ребёнком в другой комнате, сумела кое-что разобрать из речей общающихся:
 -  Теперь, когда слетел министр госбезопасности, Хрущев-то на коне и при всей амуниции? – Андрей Петрович, по-видимому, обратился к Юрию.
 - Да… Наконец закончились подковёрные разборки! – Юрий облегчённо вздохнул. Не получилось и у Серова  удержаться. Достойный генералитет был лишь у Жукова, оттого его и боялись… многие. Ладно, что там говорить, хоть не все звёздочки содрали, оставили заслуженные на фронте, – Юрий усмехнулся как-то очень не по-доброму. – Попробовали бы ещё эти, маленькие, тронуть, мы бы им… устроили! – Он неожиданно сильно ударил кулаком по столу. Так сильно, что загремела оставшаяся на столе посуда.
Полина впервые услышала Юрия таким отчаянно сердитым. Она физически почувствовала всю глубину боли его обид. И всё поняла: его, скорее всего, сняли с должности или ещё хуже – разжаловали…
Теперь она была благодарна Богу за то, что Юрий вообще остался жив, вопреки чьему-то недоброму сценарию…
 Не секрет, что любящая женщина – природный врачеватель. Так и Полина: вовремя вышла к мужчинам, с единственно действенным для Юрия лекарством: она посадила ему на руки их двухгодовалую дочку. Юрий тут же расслабился, обмяк и, нежно обнимая малышку, стал спокойно и ласково с ней говорить…
 - Как же ты дальше, Юрий? – брат пристально посмотрел Юрию в глаза.
 - Пока работа на республиканском уровне и то консультативная, а там посмотрим.
 - Ну и ладно, – подытожил разговор отец, – пусть снова станешь капитаном, зато чаще будешь дома. Хватит уже мотаться по свету.

       Спасительная корова

Как и все детки работающих родителей, Люда в свои не полных три года оказалась в детском саду. До этого времени часто приезжала и  помогала Полине растить дочку – мама Полины, Евдокия Анисимовна. Юрий, хотя теперь и ненадолго, но всё равно раз в месяц выезжал по вызову в Алма-Ату, а раз в год ездил в Москву, буквально на два-три дня. В своём Джамбуле он возглавлял юридический отдел при облисполкоме. Местная работа гражданской направленности явно не вдохновляла Юрия Андреевича, но и обратная дорога ему всё основательнее становилась перекрытой: состояние здоровья выдало своё очередное ухудшение – быстро нарастало падение зрения, особенно на один глаз.
Но на этом судьба не собиралась прозвонить перемену – между уроками испытаний в их семье: в 1959 году Полину и Юрия ждало новое потрясение – смертельно заболела дочка. Девочка, без видимых причин, начала резко слабеть и худеть. Пища перестала усваиваться, да и аппетита тоже не было. И опять врачи разводили руками. Кто-то высказывал предположение, что у ребёнка (как и в двухнедельном её возрасте), таким образом, проявляет себя возможная пневмония неясного генеза. Кто-то считал, что это откуда-то взявшийся рахит, хотя внешних признаков этого заболевания тоже не находилось. Да и анализы, и рентген признаков воспаления лёгких не подтверждали. Любое наобум назначаемое лечение лишь ослабляло ребёнка всё больше и больше. В итоге, в течение месяца Люда уже перестала ходить, у неё не было сил говорить, и даже воду глотала с трудом.  Просто лежала и стонала. Менее сердобольные медики говорили, что это финал, надо готовиться к худшему.
И снова Полина пришла за спасительной помощью к доброму Андрею Петровичу. Подняв на ноги всех имеющихся в городе врачей разных специальностей,  дед, глядя на умирающую внучку, в сердцах обратился тоже к своей последней инстанции – к  некогда их семейному доктору. Девяностолетний, ещё земский доктор, осмотрев девочку, сказал, что никто и ничто ей уже не поможет, кроме единственного средства. Он закрыл глаза, что-то пошептал над ребёнком, в теле которого еле теплилось ещё какое-то, почти ускользающее дыхание и обратился к Полине:
 - Вам, мамочка, необходимо срочно найти, желательно в деревне, недавно отелившуюся корову чёрного окраса, со звездочкой на лбу. Поить будете свежими сливками, приготовленными из молока этой коровы, начиная с ложечки…
 
Наутро Полина была уже у своих родных в Покровке, где семейный консилиум мучительно искал выход из создавшегося положения, глядя на беспомощно распластанное по подушке тельце тихо стонущей девочки. Полина теперь носила Люду на подушке, так как любые движения доставляли ребёнку дополнительные страдания. До вечера ничего придумать не получилось, нужной коровы никто у односельчан не видывал. Решили ехать в соседнее село в поисках описанной лекарем «целительницы». Пока решали кто да что, внуки Агафьи пригнали домой двух своих коров, бывших со стадом на выпасе.
И каково же было удивление, когда все почти одновременно увидели то, чего раньше не замечали: у их кровной чёрного цвета коровы Гальки на лбу, оказывается, имеется довольно яркая белая звёздочка! Эмоции удивления и радости не оставляли родственников и весь следующий день, когда они с уважением смотрели на их уже не молодую, но добрую, приносящую ежедневно по полтора ведра молока корову.
В тот же вечер, по капелькам, Полина начала лечить свою любимую девочку. Взяв отпуск за свой счёт, она прожила в Покровке до значительного улучшения состояния её ребёнка, больше месяца. Девочка понемногу начала крепнуть, особенно это стало заметным, когда ей спаивали уже по пол стакана сливок в день и по ложечке пытались добавлять другую пищу. Юрий пару раз приезжал в Покровку проведать дочку, и опять-таки, перед своим отъездом… Вскоре Люда начала снова учиться ходить и говорить. К всеобщей радости произошло истинное чудо её исцеления.

                Смерть деда

Безмерно счастливый дедушка ещё два года радовался своим внучкам: Оле и Люде, стараясь как можно больше времени проводить с ними. С пятилетней Людой было проще, её часто приводили в гости к нему, и они играли в шахматы, много читали и обсуждали прочитанное, гуляли по саду. Изредка дед называл внучку Милёной – такое имя было у героини его, так и не оконченного романа (как известно, дед имел учёную степень по филологии и всё свободное от работы время посвящал писательству).  С Олей было сложнее, она уже училась в медицинском институте и приезжала к деду только на каникулах.
Вскоре после знаменательного дня 12 апреля 1961 года, когда мир всколыхнула новость о первом полёте в Космос – советского человека Юрия Гагарина, и дед, как и все ликовал, переполненный гордостью за нашего космонавта и за достижения наших учёных, так вот, вскоре после этого события, у деда случилось повторное кровоизлияние в мозг.
 В тот день его внучки были дома, а он привычно работал в своём кабинете. Ближе к обеду, Люда, в нетерпении общения с дедом, уже больше часа стояла у двери его кабинета и периодически тихонечко приоткрывала дверь – в надежде, что дед  пригласит её войти. И дальше будет всё, как обычно: вначале он разрешит посидеть у него на коленях и поиграть с двумя его тяжёлыми, каменными львами, стоящими по краям письменного стола, потом позволит покрутить в руках его красиво разрисованную курительную трубку. (Дед, как и папа Люды, курил трубку, а дядя Серёжа – папиросы). По наблюдениям Люды, дядя Серёжа курил чаще, и она знала почему: трубку забивать было труднее и дольше, а он всегда торопился после обеда на работу. Хотя и то и другое курение, как  объясняли девочке её родные мужчины, было делом нехорошим и ненужным.
 Стоя у двери, Люда ждала, что дед скоро стукнет форточкой, как он это делал перед тем как начать курить свою кривую трубку, но в комнате деда было необычно тихо. Устав ждать и набравшись храбрости войти без приглашения, Люда открыла тяжёлую дверь дедовского кабинета. Дед неподвижно сидел за столом, с сильно запрокинутой назад головой и лицо его было тёмно красным. Он не дышал…
 Спустя два дня, обе внучки Андрея Петровича, крепко держась за руки, провожали любимого деда до самого кладбища, пройдя практически через весь город пешком – за медленно ехавшей машиной с его телом. На уговоры Полины сесть в машину, обе отвечали отказам. Люде было даже страшновато, когда они обернулись, поднявшись первыми на возвышение, где находилась теперь уже общая могила их бабушки и деда: обернувшись, они увидели нескончаемый поток людей, идущих вслед за ними. Это были сегодняшние и бывшие ученики деда, его друзья, учителя и сослуживцы, соседи, знакомые и просто люди, которым их семья помогали во время войны – и фруктами из своего огромного сада, и хлебом. Многие даже не знали, что дедушка и бабушка, в своё время, на свои средства построили в Казахстане целых пять школ. Люда подумала, что если бы ещё эти школы пришли провожать деда, то центральная дорога была бы занята не только на три часа, как говорили вокруг, а на два дня, наверное.
  Дополнительно подрубленный смертью отца, Юрий почти ослеп на один глаз. Было очевидным: затягивать с операцией на глаза – это риск окончательной потери зрения, но Юрий всё не решался порвать последнюю ниточку, связывающую его со службой. Он продолжал работать и вести себя, как ни в чём не бывало: по возможности общался с дочкой, был внимателен, а порой даже очень нежен с Полиной.

                Сложный год

1963 год стал решающим во всех отношениях. Людмила собиралась в первый класс и праздновала своё последнее беззаботное, дошкольное лето.   
Заболела и как-то быстро слегла Полинина мама. У неё подозревали что-то неладное с почками, предполагая самое худшее. Полина с Людой часто ездили в Покровку, привозили необходимые лекарства, городские сладости, некоторую детскую одежду и игрушки малышам. В Покровке, у старшей сестры Агафьи и сестры Марии, за последние годы произошли печальные события: у Марии и Алексея в 1958 году погиб восемнадцатилетний сын Михаил. Ходили слухи, что красивого, умного парня убили из-за девушки. Он ехал к ней на свидание на велосипеде, был убит и посажен в позу, словно накачивает колесо велосипеда. Проезжавшие мимо водители транспорта не сразу могли понять, что с парнем беда. Сестра Мария, и так достаточно набожная, после смерти сына ушла в религию с головой. Она посещала все службы, соблюдала все посты, выполняла прочие ритуалы верующих. И ещё – пела в церковном хоре: среди всех голосистых сестёр в семье, у неё был самый сильный, самый проникновенный и серебристый голос. Её пение могло заглушить весь хор, включая неслабые мужские голоса церковнослужителей. Красивая, статная, очень похожая лицом на свою мать, Мария каждое утро и каждый вечер проходила мимо дома старшей сестры и её дочерей, иногда заходила поздороваться и перекинуться несколькими фразами. Она стала довольно замкнута, зациклена на своей невосполнимой утрате. И даже забота о трехлетнем сыночке Ване, лишь чуть смягчала её страдания. А по степени взросления Ивана, душевная боль Марии усиливалась ещё и страхом потери – теперь уже и этого, единственного сына.
  У Агафьи случилась беда тоже с сыном, Анатолием. Едва женившись, двадцатилетний парень, будучи трактористом в колхозе, ехал в ночное время по мосту и не справился с управлением: упал вместе с трактором в реку Талас, оказавшись в воде практически у самого берега. От удара о речные камни произошёл перелом шейных позвонков и, как следствие – полное обездвиживание нижней части тела Анатолия. Врачи оказались бессильными ему помочь. Теперь главным было, чтобы парень не потерял веру в себя и не утратил желания жить. Все родные помогали Толику, как могли. Полина, со своей стороны, тоже всячески поддерживала племянника. Она привозила ему из библиотеки книги о мужественных людях, сражающихся со своими болезнями: Н. Островского «Как закалялась сталь», М. Шолохова «Судьба человека» и др. Полина чувствовала, как необходима психологическая помощь несчастному парню, от которого, после случившегося с ним, практически сразу ушла его молодая жена. Ушла бесчеловечно, показав через зеркало лежачему мужу – его сильнейшие пролежни на спине. После жестокой выходки молодой жены, Толик долго не хотел жить, сопротивлялся приёму лекарств и пищи. Полина неоднократно привозила к нему невропатологов, надеясь на результативные консультации, в конце концов, добилась путёвки в специализированный санаторий «Саки» и организовала доставку больного племянника на лечение в этот престижный санаторий. Словом, параллельно с решением своих семейных сложностей, Полина старалась решать и множество проблем их большого покровского семейства. *
  Но проблемы не отступали… Последняя дошкольная весна для Люды была сопряжена со вторым приходом в её жизнь большого горя: в середине апреля 1963 года умирает её бабушка Дуня, Евдокия Анисимовна. Все сознательные годы Люды, бабушка, хотя и не всегда, но часто была рядом. Сидела с Людой дома, когда мама долгими днями пропадала на своей работе, а потом на каких-то политзанятиях, профсоюзных собраниях и вечерах, которые она организовывала в школе или в доме учителя. Иногда мама брала Люду и бабушку с собой на концерты, где она одна или с кем-то исполняла красивые песни и даже пела арии из опер, и ей очень сильно хлопали в ладоши. А ещё у бабушки были тёплые тапочки, сшитые шерстью внутрь, и она ходила в них совсем неслышно. И говорила она всегда спокойно, даже когда Люда невольно или вольно выводила её из себя своими проказами. В таких крайних случаях баба Дуня говорила, что Люда не Людмила Юрьевна, а Людмила Дурьевна. И тут же, в скорости, обнимала внучку, прижимая к себе, и они мирились. Долгими вечерами, сидя у новой печи-контрамарки, сделанной из кирпича и обёрнутой жестяным футляром, бабушка просила Люду рассказать ей сказку или то, что она прочитала вместе с её «умным дедом». И Люда с удовольствием начинала что-то вспоминать из того что знала, а потом просто сочинять на ходу, что в голову придёт. Но получалось у неё это очень гладко, забавно и потому никто не был в обиде на её фантазии. Правда, детишки в Покровке часто говорили ей: «Ну, ты и брешешь! Брехло настоящее…». Но говорили не со зла, а для порядка, чтобы Люду сильно не заносило…
  Последнее время у бабушки руки становились костлявыми и  пальцы – непослушными. Люда это чувствовала, идя с бабушкой за руку, когда они переходили перекрёсток по дороге в детский сад. Бабушка ходила уже медленно и тяжело дышала. А на вопрос внучки, какого цвета у неё глаза, баба Дуня отвечала, что раньше были синие, а сейчас выцвели. Люда никак не понимала, как могут глаза выцветать, если они не цветы?
 В то злосчастное утро они мирно шагали по тротуару до перекрёстка. Люда уверенно читала все встречающиеся на магазинах и других зданиях вывески: «Осторожно, автомобиль!», «Стой!», «Хлебобулочные изделия», «Парикмахерская», «Ресторан». Как вдруг, перед самым перекрёстком, Люда выдернула свою руку из уже не крепкой, как раньше, бабушкиной руки и решила быстро перебежать перекрёсток, чтобы потом подождать бабушку на другой стороне дороги. Последнее, что она запомнила, это летящую на неё зелёную машину с высокими колёсами. Когда Люда поднялась с дороги, она поняла, что машина проехала прямо над ней, а почему она под неё упала, не помнила. И ещё ей показалось, что вокруг все очень медленно движутся: медленно двигают руками, ногами, поворачивают головы и о чём-то её спрашивают. Она стала искать взглядом бабушку и увидела на той стороне дороги, где она её оставила, как бы, не саму бабушку, а одни её огромные, одновременно и серые, и синие глаза – на всё белое лицо.
 - Всё-таки непонятные у неё глаза, – подумала Люда и намеревалась снова бежать навстречу бабушке, но почувствовала, что её  крепко держат много чьих-то рук…
 
  Бабушка болела долго, её сильно мучили боли в боку. И мама старалась чаще приезжать в Покровку, так как бабушка хотела умирать там, у себя дома. В то утро, мама не могла поехать из-за уроков и она отправила Люду в Покровку со знакомой женщиной, пообещав, что после обеда тоже приедет. Люда помнит, как она зашла в дальнюю комнату, где у окна лежала бабушка в белой косынке. Она лежала тихо и только когда услышала шёпот каких-то старушек, сидящих поодаль от её кровати, бабушка с трудом повернула голову навстречу Люде и, как будто собрав последние силы, пронзительно глянула на неё. Через секунды она вздохнула, закрыла свои сейчас просто серые без синего цвета глаза и как-то вытянулась…
 - Надо же, внучку ждала... И дождалась: дух испустила… – 
Люда поняла, что это сказали про них с бабушкой, и тихо вышла из комнаты. Она бродила по двору и видела, как по очереди все родные и неродные, знакомые и незнакомые заходили в дом к бабушке, а мамы всё еще не было. Наконец, вдалеке, показалась мама, идущая с автобусной остановки. Люда побежала ей навстречу:
 - Мама, мамочка, она меня ждала и дождалась…
 - Кто?
 - Бабушка. Она уже… её сейчас нет уже…
Люда помнит, как мама побежала во двор дома, потом в сам дом… но опять она это видела, как-то замедленно…

Говорят, что на Пасху умирают святые. Бабушка умерла на Пасху, 15 апреля 1963 года, от опухоли почки. Провожать в последний путь её пришло почти всё село. Сначала гроб стоял на табуретках во дворе, потом его поставили на два бревна и как-то перевязали.  Затем мужчины с двух сторон взялись за эти брёвна и понесли гроб с бабушкой в церковь, отпевать. Люда, как многие дети, провожала бабушку до церкви: на кладбище детям идти не разрешили.
Когда бабушку выносили после отпевания и зазвенели колокола, Люда, как могла громко прокричала сквозь этот колокольный звон и ещё какой-то звон, появившийся в её ушах:
 - Бабушка, любимая! Прости меня! Особенно за дорогу прости, которая с машиной была… Прости пожалуйста!!
  Ночью, после похорон, Люда, сквозь дремоту, чётко услышала лёгкий торопливый стук в окно. Девочка открыла глаза и замерла больше от удивления, чем от страха: она увидела в окне бабушку, в той же белой косыночке в которой её похоронили. Бабушка приблизила своё лицо к окну и приставила ладонь ко лбу, как делают, чтобы свет снаружи не мешал через стекло окна всматриваться вглубь комнаты. Люда негромко позвала спящую рядом сестру мамы, тётю Гашу (Агафью), показала ей на окно и попросила впустить бабушку домой. Но тётя никого не увидела: наверно бабушка просто заглянула и ушла. Выходить на улицу, чтобы посмотреть, где бабушка и  куда пошла, тётя не стала.

                Пожар

После смерти мамы, Полина пыталась переключиться на подготовку дочки к школе. Купила ей форму, портфель, все необходимые канцелярские принадлежности. Юрий по-прежнему ездил в командировки. На этот раз он поехал в Москву, твёрдо решив, что либо там, либо (по возвращению) здесь обязательно ляжет в глазную клинику на операцию. Люда с утра до вечера бегала с ребятами в их учительском дворе: играли в мяч, классики, прыгали через скакалку, носились по крышам, лазали по деревьям, ставили детские спектакли… Словом, дети резвились от души.
Случалось, когда чьи-то родители задерживались на праздничных вечеринках, детей оставляли и на ночь друг у друга. В этот летний воскресный вечер соседка Тамара, имевшая двух дочек, младшая из которых была чуть старше Люды, оставила свою младшую Аню в гостях у Полины и Люды до ночи. Сама была на чьём-то юбилее. Возвращаясь поздно, в окружении провожающих её хозяев вечеринки, они повздорили, по какой-то причине, с тоже изрядно выпившими уголовного вида парнями. Дошло до оскорблений, после чего парни пригрозили Тамаре и её спутникам – расправой над ними. Уже за полночь, Тамара постучала в уличное окно Полининого дома, предупредив, что она пришла, и чтобы Полина вывела к двери её дочку, если та ещё не уснула в ожидании возвращения мамы. Полина открыла дверь Тамаре, сказала, что её дочка спит. Но Люда почему-то резко соскочила со своей кровати и принялась будить Аню, настаивая, чтобы Аня шла спать домой. Все были удивлены её поведению, ведь она очень любила принимать у себя своих друзей. Проснувшаяся Аня поставила точку разговорам на тему своего места пребывания: она решительно отправилась за своей мамой. Примерно через два часа после того, как все расположились на ночной отдых по своим домам, Полина и Люда проснулись от резкого удара в окно и звука разбитого стекла. Тут же яркая вспышка пламени озарила переднюю, ближнюю к выходной двери комнату. В секунды пожар охватил всю комнату. Полина поняла, что в окно была брошена бутыль с зажигательной смесью. И ещё она поняла, что смесь разлилась и у неё считанные секунды, чтобы им с дочкой успеть спастись: на окнах второй комнаты, где они спали с Людой, были решётки. Мгновения на смекалку, и Полина завернула Люду с головой в ватное одеяло, сама накинула на себя халат и повязала голову большим платком. В таком виде она подняла своего ребёнка себе на плечо и, как смогла быстро, прошла сквозь огонь полыхающей комнаты к двери на выход во двор. Благо, во дворе всегда протекал арык для полива маленьких приусадебных огородиков жителей их двора. Полина сбросила с Люды одеяло (оно слегка дымилось), сорвала с себя уже начинающий гореть платок и тут же, присев у арыка, полностью окунула в его холодную воду – свою голову. Убедившись, что ребенок цел, Полина начала стучаться к соседям, с просьбой вызвать пожарную машину и помочь тушить пожар. Откликнулись все. И до приезда пожарных, соседи и их проснувшиеся дети, черпали своими вёдрами воду из арыка, и как могли, помогали – тушили пожар. В итоге, по приезду пожарных, не сгоревшей оказалась только половина комнаты из двух имеющихся. Сохранились: шифоньер, кровать и Людмилино пианино, которое недавно помог купить дядя Серёжа, будучи в должности зам начальника Обл торговли. 
*
 Узнав о пожаре, Юрий сорвался домой прямо с какого-то важного совещания, понимая, что ещё трое суток ему добираться из Москвы до Джамбула и неизвестно, как перенесли случившееся его Полина и ребёнок. Про договорённость о месте в московской клинике офтальмологии, он даже не вспомнил.
Приехал в военной форме, которую переодел прямо в прихожей, поменяв местами с костюмом, в котором уезжал в командировку. Теперь в чемодане, под ключом, опять была его форма. Выслушав сбивчивый рассказ своих плачущих женщин, он обещал во всём разобраться. И разобрался. Через два дня хулиганы были арестованы. Сгорело всё, что было приготовлено Люде в школу, всё, что находилось в самой пострадавшей комнате: и рабочий стол, и этажерка с Полиниными рабочими книгами, и тетради школьников, которые Полина проверяла в ту ночь, и все столовые принадлежности, и все вещи на входной вешалке. Уцелела лишь часть шинели Юрия.

 - Символично… – Юрий держал в руках кусок шинели. – Теперь я погорел окончательно. Значит, так тому и быть.
  Через месяц он уже работал только на гражданке. Но это принесло в семью больше огорчений, чем облегчения: Юрий стал выпивать перед сном эпизодически и непредсказуемо, чаще по выходным дням и, параллельно со своим зрением, заметно терял, терял и терял себя в целом.
После операции на глазу, вышел на работу. Если пропускал какой-то рабочий день, справок с него не требовали: любые скопившиеся за пропущенный день дела он, ведущий юрист, решал быстро и чётко. Взваливал на себя всю текучку и успевал курировать юридические  отделы всех отраслей, особое внимание уделял правоохранительным вопросам, где, как подозревала Полина, иногда внештатно брался за какие-то особо важные расследования. Ему, всю жизнь пребывающему в напряжении от множества ответственных дел, сейчас не хватало экстрима, да и командировок практически не было. Засиживаясь на работе или выезжая «поработать следователем» (как предполагала Полина), Юрий часто возвращался к ночи, и если видел свет в окне их дома, осторожно стучал в окно, чтобы Полина открыла общую дворовую калитку, запирающуюся изнутри на засов. Но если света в окнах не было, он уходил ночевать в свою комнату в отцовском доме. Полина стала замечать, что Люда очень пугается его ночных стуков в окно и вообще, если Юрий отсутствует, спит плохо – в постоянном ожидании его прихода. Стала говорить об этом Юрию. А однажды случилось то, что отложило отпечаток на все дальнейшие отношения в их семье. В один из своих нерабочих дней, Юрий собирался вернуть очередную стопку прочитанных им книг в библиотеки: раз в неделю он шёл в библиотеки и набирал всю вновь поступившую литературу. А так как поступления были редкими, то он брал многие книги, чтобы просто  перечитывать: не только специальную литературу, но и художественную. Таким образом, во всех трёх городских библиотеках его знали, как самого активного читателя. Полина уже знала, если Юрий не мог читать, значит, спиртное не облегчило его состояния: не снимало головные боли, и тогда он бродил из угла в угол часами, молча, просто метался, как зверь в клетке. Это было невыносимо! В тот день Люда вернулась из школы как всегда в обед и увидела отца стоящим среди комнаты, сильно шатающимся (хотя он был трезвым), с каким-то странным блуждающим взглядом сквозь толстые стёкла очков. Заметив Люду, он наверно хотел что-то сказать, но не смог, только ещё раз шатнулся и резко упал, как бревно, во весь свой высокий рост, прямо к ногам перепуганной дочери. Люда со страхом выскочила из дома и побежала обратно в школу, за мамой. Вызвали «скорую». Врач, оказавшийся в прошлом нейрохирургом, сказал, что у Юрия – на фоне контузии головного мозга, полученной ещё в годы ВОВ, отмечаются  последствия и недавней травмы мозга и что ему, Юрию, категорически нельзя употреблять спиртное, но лечение такой травмы затруднительно, а операция – невозможна.
  С той поры дочь стала бояться оставаться дома наедине с отцом и панически пугалась ночных стуков в окно…
Полина всё больше убеждалась, что при такой эмоционально напряженной домашней обстановке у Люды могут начаться серьёзные расстройства нервной системы. Она устроила дочку в продлённую группу и, таким образом, Люда была в школе с восьми утра до самого вечера, когда они вместе с Полиной возвращались домой. От переутомлений девочка становилась раздражительной, плаксивой и вялой.
Теперь, когда  Юрий уже, как военный, ушёл в отставку и мог спокойно оформить развод с бывшей женой, отношения в семье пошли на разлад. Полина требовала от него полного исключения выпивки, хотя и понимала, что это единственное средство, уменьшающее его страдание. Порой, когда по непонятным причинам приступы головных болей отступали, Юрий мог вообще не выпивать: и месяц, и полгода и год. Никто из наркологов не видывал такой алкогольной зависимости, при которой человек абсолютно контролирует приём спиртного. Потому и лечить его никто не брался, затрудняясь поставить ему неутешительный диагноз. Юрий посмеивался над эскулапами и продолжал сам воевать со своими проблемами. Так продолжалось ещё несколько лет, но всё понимающий Юрий, однажды решился обратиться к своему начальству с просьбой – предоставить ему служебную квартиру. Он решил дать полноценный отдых своим любимым людям.  Нет, на самом деле он не оставил свою семью, он жил с Полиной и дочкой когда был трезв, а когда бывали дни «чтения с выпивкой» – жил один.
Постепенно стал приходящим отцом и мужем.
 
                Землетрясение

10 мая 1971 года у Люды в гостях были её одноклассницы Наташа Матвейчева и Люда Прошина. К тому времени Люда уже окончила музыкальную школу и сочиняла свои песни, исполняя под гитару, а сегодня аккомпанировала себе на фортепиано. Люда и Наташа были редкими гостями у Люды, чаще она встречалась с Надей Бобир и Масхудой Гатаулиной, которые жили недалеко и учились тоже в музыкальной школе, находящейся через дорогу от дома Полины.
В послеобеденное время все были дома: и Полина, и жившая у них в то время дочь племянницы Полины – Людмила Токарева. Последние годы, после того как Юрий стал всё более приходящим, у Полины поочерёдно жили и просто гостили многие покровские девчата, ставшие студентками училищ или техникумов: племянницы Валя и Аня Ядовы, Лена Рыбалкина, Таня Ядова, внучка Агафьи – Люда Токарева и т.д. Словом, подрастающее поколение находило временное пристанище у всегда гостеприимной и заботливой Полины. Итак, на этот раз в доме были: Люда с одноклассницами, Полина и Людмила Токарева. Люда самозабвенно исполняла свою новую песенку, конечно же, о любви, как вдруг с потолка комнаты стала сыпаться штукатурка. Вначале сыпалась мелкими лоскутками, а потом – целыми пластами падала на головы, клавиши и пол. Полина быстро сориентировалась:
 - Все бежим на улицу! Быстро, девочки! Это землетрясение!
Когда все выскочили во двор, Полина скомандовала: «Все ложитесь на землю! Подальше от деревьев и стен дома!».
Девочки легли. Ощущения были просто жуткими: земля гудела и медленно двигалась под их телами, как будто качала их на невидимых волнах. Через несколько минут всё стихло, но вскоре повторились ещё несколько уже менее сильных покачиваний и толчков.
 - Сколько же баллов? – Мелькнуло у Полины. Она с института знала, что при семи баллах падают кирпичные трубы. Подняла голову, посмотрела: у всех домов в их дворе трубы либо уже полностью лежали, либо были частично разрушены. Только спустя час, люди стали осматривать свои жилища. У Полины в доме отошла наружная стена на 30-40 сантиметров. Необходимо было срочно подпирать чем-то стену, иначе завалится весь дом.
К вечеру подоспел и Юрий. Вызвал кого-то. Пошёл с двумя мужчинами по улицам. Вернулись с огромным бревном, которым подпёрли стену. Позже эти же мужчины привезли кирпичи и раствор. Быстро сделали кладку –  основательную подпору. Теперь можно было относительно безопасно проходить в дом, чтобы брать вещи и еду. По улицам ездили специальные аварийные отряды и в рупор объясняли людям, что им будут развозить палатки для жилья. 
Ночевали все семьи учительского двора уже в палатках, вытащив из полуразрушенных своих домов всё необходимое и главное – на чём можно было спать повыше: майская земля оказалась ещё достаточно холодной. И началась полу походная жизнь двора, затянувшаяся до самой осени. Жили дружно, весело. Днями максимально использовали дома для приготовления пищи, у кого это ещё можно было. А ночевали строго в палатках, так как достаточно было ещё нескольких баллов, чтобы дома теперь уже разрушились основательно. Осенью всех жителей города из палаток расселили по квартирам в новых трёх микрорайонах. Квартир не хватало, и потому Полина с Людой были на подселении с Еленой Леонидовной Горчаковой, её дочерью Олей и сыном Жориком. Двум семьям досталась двухкомнатная квартира на втором этаже «хрущёвки». Но, после палаточной жизни, по началу, комната с общим туалетом и ванной казались царскими хоромами. Конечно, было тесно – каждой семье пришлось разместиться в одной маленькой комнате, забитой вещами. Подселение продолжалось два года. И только к началу Людмилиного десятого класса, соседи получили свою двух комнатку в соседнем микрорайоне. В столь стеснённое Полинино жильё, Юрий приходил эпизодически. Чаще встречал свою семью: либо в школе, либо на редких совместных прогулках. Снять для Полины и дочери жильё он не мог и перевезти их к себе тоже: представители администрации городской управы следила за пострадавшими от землетрясения и могли лишить законного жилья, если люди находили себе альтернативное место проживания.
Года три Юрий совсем не выпивал, так как невропатолог, с которым в итоге подружился трудный пациент, подобрал ему какое-то новейшее сосудистое средство, значительно уменьшившее головные боли. В эти радостные годы его трезвости, они всей семьёй съездили в Москву, где останавливались у Юриного сослуживца. Юрий с радостью знакомил Полину и дочь со своим студенческим городом,  рассказывал о Москве много интересного и зачастую то, чего не найти в учебниках и не услышать на лекциях. Одним из многолетних увлечений Юрия было – изучение истории старинных городов по редким древним книгам, а сейчас, наконец, появилась  возможность поделиться своими сокровенными знаниями с самыми любимыми людьми... Именно в этой поездке все члены их семьи были необыкновенно счастливы.
Но за три года приёма эффективного препарата и к этому  лекарству произошло привыкание, и боли вернулись, вернув за собой и выпивки Юрия. Он опять ушёл на свою квартиру и всё реже посещал Полину и Люду, тем более что у них снова жили кто-то из покровских девчат – джамбульских студенток. В свой трезвый период, Юрий съездил на Украину, куда из Москвы, как он выяснил, переехала его бывшая жена. Но кудрявая блондинка Ольга ответила, что она уже давно замужем, носит по новому паспорту фамилию мужа, а старый паспорт «потеряла» через приличную взятку. И теперь развод Юрия – чисто его личное дело. Юрий не стал связываться, даже словесно, со злорадной, недалёкой Ольгой и её, надменной внешности, спутником жизни. Последовать Ольгиному примеру, с потерей паспорта, ему не удастся: восстановят в течение получаса, а с подтверждением регистрации он подставит свою бывшую по полной…  Да и дочка категорически отказывается менять мамину фамилию. Словом, вернулся Юрий ни с чем.
  Полина никогда не озвучивала себе, любит ли она Юрия. Её внутренне «я» не переставало, все эти годы, сравнивать Юрия с Веней… Они были словно два полюса, даже в проявлении своих чувств: Веня говорил о своей любви постоянно и возвышенно, а Юрий выражал свои чувства к Полине и дочери сдержанно, и то лишь в своих белых стихах, которые иногда (под особое настроение) давал почитать. С течением времени Полина пришла к выводу что, наверное, любит она кого-то среднего между ними. Но когда незнакомая женщина, сомнительного ума, появилась в дверях их квартиры со словами, что Полина «спаивает её Юру», Полина вдруг почувствовала откровенную обиду и сильную боль от мысли о потере её единственного мужчины и отца её ребёнка…
Юрий, со свойственной ему прямотой, отпираться не стал, рассказал всё, как есть: что эта женщина – завхоз из их конторы, уже целый год борется за его внимание к ней, что он отлично понимает, что Полина уже никогда не примет его обратно, а сослуживица иногда приходит и готовит им закуску... Что остальные её достоинства, как правильно заметила Полина, очень сомнительные.

                Дела фамильные

В начале 1973 года Люде сделали операцию по удалению миндалин: у неё появились приступы нарушения сердечного ритма, и не найдя иной причины, доктора посчитали, что аритмия –  последствие хронического тонзиллита. Только после операции Людмиле легче не стало. Проблемы со здоровьем дочери вновь сблизили Полину и Юрия. Они проведывали дочь в больнице, часто просто встречались и беседовали подолгу и обо всём. Обоих тревожило будущее их ребёнка, ведь Людмила заканчивала десятый класс. Способности у дочери были в литературе, химии, музыке. Правда, после операции голос стал не таким сильным и звонким, но и в целом Людмила была слаба. Полине нравились беседы с Юрием, его периодические выпивки никак не отражались на его интеллекте: по-прежнему был умён, эрудирован, всегда имел свой взгляд на события, по многим вопросам и жизни, и творчества мог дать совет. Словом, в такие откровенные беседы, Полина могла без каких-либо колебаний сказать, что она любит этого человека.
 Позволим себе услышать их разговор:
 - Людмила сама определит, чем ей заниматься в дальнейшем, и что бы мы ей не предлагали, поступит по своему: у неё отличная интуиция и способность просматривать события наперёд. Мы-то с тобой этому свидетели. У меня маменька такой же была, я в неё, а Людмила… понятно тоже в кого… Трудно ей будет с такой чувствительностью, когда просчитываешь многое, что тебе бы и не следовало … но гены – вещь капризная. Тем более, маменька моя из высшего дворянства царства Польского. Сергей в своё время, в подтверждение происхождения матери, документы собрал и даже герб фамильный нашёл в исторических архивах.
 - Смело говоришь об этом, – улыбнулась Полина. –  Ну да, теперь тебе можно, наверное, говорить всё…
 - Да нет. Ещё не всё…
 - Только бы дочка была здорова! Остальное уже на втором плане, происхождение тоже… –  Полина тяжело вздохнула. – Слабенькая она физически, да и нервы оставляют желать лучшего. А с чего ей быть крепкой: мы войну пережили – голод, стрессы, болезни не шуточные, вот и наградили…
 - Может быть, сойдёмся снова? Мне обещают ещё какое-то средство от моей травмы достать. А выпивка это дело вторичное, сама знаешь…
 - Нет, Юрий. По крайней мере, не сейчас… Да и к чему? Всё устоялось, обозначилось у нас с тобой… пусть не лучшим образом, но всякие непредсказуемости могут иметь плачевный результат… прежде всего для ребёнка.
Юрий подошёл к Полине, нежно обнял её:
 - Ты, как всегда – мудрее мудрых. А что ребёнок для тебя главное, это правильно! Для меня тоже. Не обижайся, что в моей служебной квартире бывает… гостья. Я на фронте никогда много не пил, всегда нужна была свежая голова. Не думал, что придётся сейчас так бездарно голову терять... Что у нас в семье за болезни, что медицина помочь не в силах?
А ты, Полина, неповторима и незаменима…Ты – уникальна!
Как-то последнее время чёрная полоса забывает цвет сменить: вот и у брата жена заболела онкологией. Тоже беда. Ещё был пожар, в котором сгорели все отцовы рукописи, обгорели мои награды, сгорели все документы, маменькины тетради стихов и прочие важные бумаги. А всё невинным образом: затеяли ремонт и снесли всё ценное в сарай, что находился рядом с домом, якобы на пару дней, пока всё пробелится да подкрасится. В итоге – поджог. Тут, накануне, брат написал завещание, на всякий случай: у него уже два инфаркта в зачёте. Вот и написал, опасаясь третьего, последнего. Тоже сгорели документы. Помню, говорил, что Людмиле всю нашу библиотеку завещал. Жаль и отцовские бумаги, по которым ему должны были орден Ленина вручить в своё время, тоже там были… И ещё… ты наверно не в курсе, что супруга брата, Мария Ивановна, красиво подловила нас с племянницей. Вначале её, по выпивке, на жалость взяла, чтобы та подписала отказ от своей части дома, мол: «Ты, Оля, врач и понимаешь, каково мне сейчас»… А потом за меня взялась, как лиса: «Уж женщина пошла навстречу больному человеку, а ты, мужчина, такой герой, прошедший войну, и будешь воевать за какие-то метры жилплощади?
 - И что? – Полина удивлённо приподняла брови.
 - Конечно, подписал, но не потому, что был пьян или она меня перехитрила. Просто решил всё, что происходит с отцовским домом, оставить на совесть человеческую. Знаешь, Поля, мне этот поджог, в чём я абсолютно уверен, раскрутить проще пареной репы, но не хочу. Чувствую, что кто-то из своих причастен к этому… и противно… копаться. Это наверно единственный случай, когда дело передаю в руки судьбы. А мы, надеюсь, доживём, чтобы стать свидетелями этого правосудия. Ты же знаешь, что я всегда больший сторонник не жёсткого наказания, а наказания, по возможности, через осознание преступником своих деяний. Особенно, когда это касается не глупых людей.
 - Прямо по Достоевскому… –  Полина улыбнулась.
 - Не  думал… Может, где-то и так. Брата не хочу расстраивать: он, правда,  плох – опять в больнице. Я солгал ему, что документы в порядке. Окрепнет, тогда расскажу. Кстати, скоро встреча выпускников. Пойдём, надеюсь? Наша школа знатная на всю республику. В сорок третьем её окончила Клара Лучко. Она проучилась с восьмого по десятый  класс. Их семья эвакуировались из Украины к нам в город. Теперь это знаменитая актриса советского кино. Помнишь её в фильме «Кубанские казаки»? Кажется, фильм вышел в пятидесятом году. А Лариса Мондрус, звезда советской эстрады с конца шестидесятых годов, она вообще родилась в Джамбуле в ноябре сорок третьего года. И ещё с сорок первого по сорок третий год в нашей школе училась Анна Герман, которая впервые прославилась на Международном песенном фестивале в шестьдесят третьем – шестьдесят четвёртом годах. Вот и ты поёшь… – Юрий улыбнулся по-доброму. – Кстати, иногда поёшь песни из репертуара Клавдии Шульженко, а я с ней в московском ресторане за соседним столиком сидел. Потом даже рискнул подойти – лично познакомиться. Она протянула мне руку, действительно у неё очень красивые руки, и я даже мимолётно коснулся губами: позволила поцеловать ручку. Очень милая и приветливая женщина!
 - Но ты же, конечно, был в форме, весь из себя, ещё тот щёголь, –  засмеялась Полина.
 - Какой там щёголь? В сорок седьмом году, когда только вернулся из Германии…

    О многом говорили Юрий и Полина в эти сложные для их семьи дни. Тогда они ещё не знали, что впереди их ждут ещё бОльшие сложности: дочь освободят от последнего выпускного экзамена в школе, потому что она потеряет сознание прямо на экзамене и директор школы, сам лично, вынесет её из экзаменационного зала, а «скорая» отвезут в больницу. Что меньше чем через год, от очередного инфаркта, скончается брат Юрия – Сергей, который так и не узнает о судьбе своего завещания. И вся усадьба достанется его супруге Марии Ивановне Мельниковой (Пономарёвой), ещё при долгой жизни которой будут проданы ценнейшие книги из библиотеки родителей Юрия, а не очень ценные будут распиханы по букинистическим магазинам. Присвоятся все фамильные ценности и реликвии. На вырученные от продажи усадьбы деньги, сестра и брат Марии Ивановны значительно улучшат своё личное благосостояние. Правда, спустя какое-то время, с их же лёгкой или нелёгкой руки, в их семьях возникнут разного рода серьёзные проблемы…
*
  После очередного обследования дочери, кроме сердечной слабости непонятной причины и нервного истощения, врачи ничего определить не смогли. На всякий случай рекомендовали отдохнуть год: не поступать никуда на учёбу. Полину опять пригласили на работу в приёмную комиссию в медицинское училище, в котором когда-то был завучем дед Людмилы. И снова, как каждый год, они с Людмилой всё экзаменационное время с осторожностью открывали свою домашнюю дверь и не отвечали на телефонные звонки неизвестных. Жаждущими встречи с Полиной Васильевной, в этот период времени, как правило, были родственники абитуриентов, желающие, чтобы их ребёнок поступил в училище любой ценой…
 А потом, когда начинаются экзамены, появляются и «советы сверху», например, как в этот раз: ограничить приём в учебные заведения детей немецкой национальности…
И снова Полина начала воевать со всеми этими…  «советами сверху» и, наперекор им, допускать к учёбе всех умных и талантливых абитуриентов любой национальности. Словом, всё у Полины было как всегда, кроме одного доброго события…
 Как-то, после очередного приёмного экзамена, Полина обмолвилась, глядя на унывающую дочь, что у Людмилы тоже есть возможность не терять год, а поступить в медицинское училище без экзаменов, благодаря наличию у неё Похвальной грамоты «за особые успехи в изучении химии и литературы».
 - Нагрузка в учёбе небольшая. А через год, когда окрепнешь, можешь поступать, куда захочешь. – Не настаивая, предложила Полина дочери выход из создавшейся ситуации. И ведь сработало!
Поступила. 
 Радость, как и беда, не приходит одна: последним событием уходящего 1973 года, у дорогих Полининому сердцу покровчан, было рождение у Людмилы и её мужа Александра Осипчука – дочери Марины. Теперь у Марии, дочери Агафьи, появилась первая красавица внучка.

                В Караганде

Училище Людмила закончила с красным дипломом и, вытащив из шапки название городов, в которых есть медицинский институт, а их в Советском союзе было 83, она поехала поступать в Караганду (видно сработали мамины гены экспериментатора). И не ошиблась Людмила: ей довелось получать знания у профессуры эвакуированного в годы войны в Караганду медицинского факультета Казанского Университета. Того самого университета, который в своё время окончил её дед Андрей Петрович. Людмилины гадания: «орёл или решка»,  записки в шапке и т.д. всегда веселили окружающих, но Людмила к повелению судьбы относилась серьёзно и никогда о том не жалела.
Правда, на приёмном экзамене в институт, абитуриентку чуть не попросили вон, так как сидевшая рядом, почти нос к носу от неё экзаменатор по химии, попросила девушку отдать ей шпаргалку.
 - Какую? – Удивилась Людмила. У меня нет таких привычек…
 - Не спорьте! – Начала сердиться профессор Л.И. Лесняк. – Вы заканчиваете решение задач и написание формул, и при этом, ни разу не оглянулись на таблицу Менделеева, что висит у Вас за спиной в конце комнаты.
  -А..  – Улыбнулась Людмила, мне смотреть не надо, я её наизусть знаю.
 - ???
 - Просто у меня мама химик и у нас всю мою жизнь таблица весит дома на стене. Невольно выучила.
В честь поступления Людмилы в институт, Полина принесла в учительскую шампанское и торт. Особенно радовались за Полину и Люду Полинины самые близкие в коллективе, её друзья: Ольга Андреевна Давыденко, Валентина Макаровна Муковская, Ольга Терентьевна Кащеева (библиотекарь, биолог и географ). Ещё в коллективе Полине Васильевне очень нравилась из преподавателей спокойная и скромная преподаватель английского языка, Раиса Васильевна Бобир. У Раисы Васильевны муж работал в Горкоме, но она была очень скромным и деликатным человеком, никогда не кичилась положением своего мужа. И дочку свою Надю, одноклассницу Люды, тоже воспитала в таком же духе. Она, Раиса Васильевна, сейчас тоже бы порадовалась поступлению Люды, да только они (всей семьёй) несколько лет назад переехали в Алма-Ату. Но судьба, даже на годы разбросав людей на огромные расстояния, если сочтёт необходимым, в одночасье может их свести снова. Так, через три десятилетия приведёт Люду и Надю Бобир под крышу одного дома, а десятью годами ранее,  племянница Ольги Терентьевны – Наталья Рыбакова переедет в Томск и будет надёжным другом семьи Конюшихиных. Но это потом, а сейчас у Полины самой близкой подругой была Ольга Андреевна, не только библиотекарь их школы, но и бывшая супруга троюродного брата Полины – Алексея Кругликова. А ещё у Полины появлялись друзья из числа тех учителей, которые часто приходили к ней домой, чтобы решать сложные задачи по химии: Полина с института задачи щелкала, как орешки. Так она подружилась с Семёном Илларионовичем Ягановым и Жаныл Утегалиевной Джумекешевой. С последней у Полины Васильевны была двадцатипятилетняя разница в возрасте, но это не мешало им очень весело дружить, будучи по жизни оптимистами и шутниками (в последствие Жаныл Утегалиевна станет зав кафедрой химии в Джамбульском технологическом институте). А так как задачи не кончались, и решения задач не отменялось, то Полина, для удобства, повесила таблицу Менделеева на стенку. Потому Людмила и стала «жертвой» познания Менделеевского чуда.   
 

                Самоссылка  в  Жанатас

 После того как Юрий, благодаря своей навязчивой спутнице по выпивке и закуске, женщине с именем Клава, стал уже злоупотреблять своим относительно вольным графиком работы в весьма солидной инстанции, он сам, не дожидаясь замечаний, решил покинуть свой пост. Тем более, состояние здоровья продолжало ухудшаться: к головным болям и катастрофическому снижению зрения, присоединилась и серьёзная аритмия в работе сердца.
 Предложений специалисту с такими регалиями было достаточно. Выбрал работу с предоставлением собственного жилья.
По иронии всё той же судьбы, это был город Жанатас – самый центр бассейна по добыче фосфорсодержащей руды. Город находился довольно далеко от Каратау (бывшего Чулактау), где  была на отработке Полина.
 Всё вышло, как Юрий  и предсказывал: вначале он лишился своей доли в родительском доме, затем уступил квартиру своей сослуживице – напарнице, которая при расставании призналась, что имела в их отношениях и свой расчет.
С Полиной они к общему знаменателю так и не пришли и оставался только такой или приблизительно такой вариант его дальнейшего жития-бытия.
 В 1977 году Юрий прибыл в однокомнатную квартиру «процветающего своей химией» Жанатаса и стал единственным и неповторимым начальником над несколькими юристами этого города. Как обычно, Юрий Андреевич курировал всё, что было в этом небольшом городе по его специальности, занимался и криминалом, и вопросами прокуратуры. Но вскоре надоела ему эта мышиная возня, и он стал юрисконсультом по тем лишь направлениям, которые ему нравились. Со зрением стало окончательно плохо, предстояла операция на втором глазу. Тоска беспросветная сочилась в каждой строке его не частых, но очень добрых писем к Полине и дочери. В 1980 году Людмила и племянница Ольга, проживающая в Усть-Каменогорске и возглавляющая там санэпидслужбу на станции «Защита», в общем, двоюродные сёстры посетили Юрия в Жанатасе. Он был практически слеп. Лечение от травматической энцефалопатии тоже  не получал: и специалисты такого профиля в Жанатасе отсутствовали и лекарств, облегчающих страдания таким больным до сих пор не было придумано. Осчастливленный приездом родных, Юрий подробно расспрашивал их о жизни: Полины, самой Людмилы, Ольги и её двух дочерей –  Елены и Евгении. Людмила и Ольга уговорили Юрия ехать на операцию. И позже он всё-таки приехал и оперировался в Джамбуле. Остановиться у Полины у него не получилось: в то время у неё жили – дочь младшей сестры Оля Солинская и внучка старшей сестры Таня Шиленко – студентки медицинского училища. Но в больнице Полина навещала Юрия часто. После операции он снова уехал в свой городок, где Юрия Андреевича уже знали многие жители, и как он говорил: «…знают не только люди, но и принимают за своего – все бесхозные собаки…».
 Жители, как позже узнала Людмила, считали  Юрия Андреевича исключительно прекрасным и умным  человеком, который мог проконсультировать любого по любым вопросам, обращались, даже приходя на дом, знали – отказа не будет. Находились в знакомых и любители выпивки, но спиться у него не получалось, хотя по тону некоторых его писем, ему этого иногда  даже хотелось.  В 1981 году Людмила вышла замуж, а в июне 1982 года, окончив медицинский институт, вернулась домой. Пока устраивалась в ординатуру, вставала на учёт в женской консультации – по поводу своей пятимесячной беременности, на дворе был уже июль.
  Как-то Полина оговорилась, что беспокоится по поводу Юрия, от которого последняя весточка была в марте, когда он открыткой поздравил её и живущих у неё девчат – с женским праздником, а на её поздравление с днём Победы, он почему-то не откликнулся. Тревога за отца была и у Людмилы, когда она, будучи последний месяц в Караганде, почему-то постоянно думала о нём и его нынешней жизни. Теперь, обладая врачебными знаниями, Людмила понимала всю тяжесть болезни отца и отдавала дань его стойкости переносить постоянные мучительные головные боли. Но к кому бы из врачей она, в процессе своей учёбы, не обращалась с вопросами по поводу посттравматической энцефалопатии отца, все специалисты говорили о том, что: «Возможно, за рубежом и лечат, а мы пока не умеем»…
Всё чаще Людмила мысленно рисовала картину идеальной старости своих родителей: когда они снова будут вместе, а она будет хорошо зарабатывать и всесторонне им помогать. Рисовала, рисовала и, наконец, решилась: никому ничего не сказав, Людмила отправилась в семичасовую поездку в Жанатас, и по прибытию туда, набрав полную сумку продуктов, с волнением позвонила в дверь квартиры отца. На пороге возникла какая-то женщина с ребёнком на руках. Дальше Людмила слышала всё приглушённо, как бывает в стрессовых для неё ситуациях, и видела всё замедленно:
 - Он умер… два месяца назад… очень жалко… такой безотказный человек… умный, каких редко встретишь… Говорят, встал утром, упал и умер. Сердце будто бы остановилось. Теперь мы тут, вместо него, живём… проходите.
Людмила прошла в квартиру, поставила на пол сумку с продуктами, сказав, что угощает хозяев этой квартиры и вышла так же замедленно, как всё слышала, видела и чувствовала…
  В военкомате, куда её направил городской глава, сказали, что ныне покойный не указал в личном деле никого из родственников.
 - Наверное, не хотел напоследок стать обузой или не нуждался в вас, – цинично заявил военком Смирнов.
 - Вот именно, что нуждался и оберегал всегда… – задумчиво ответила Людмила. –  А всё потому, что – любил! – Тут же резко и отчаянно почти выкрикнула она.
 Через минуту, Людмилу, уже очень дружелюбно поставили в известность, что средства на похороны были выделены, что похороны были проведены по всем правилам захоронения участников ВОВ. А подробности Людмила может узнать у главного прокурора: по фамилии Ван, по имени – Константин.
В стрессе, память Людмилы выдала картинку, как они с мамой – отчаянной классной руководительницей, которая радела за судьбу своих учеников, одним поздним вечером пошли в какой-то дом, где собирались хулиганы, в числе которых оказался и Костя Ван. И как мама, несмотря на опасность своего визита в почти бандитскую компанию, да ещё с восьмилетним ребёнком, всё же уговорила – под хихиканья и издевательские улюлюканья хулиганов – уговорила Костю Вана пойти с ней прочь от опасного сборища. И потом, долгое время, она практически водила его за руку домой со школы, чтобы Костя не ушёл опять в ту компанию, или чтобы его не затянули туда обманом.
И вот теперь, перед Людмилой сидел тот самый Костя – главный прокурор города и невнятно объяснял, кто может отвезти и показать могилу Юрия Андреевича Мельникова. Наконец Ван дал Людмиле какой-то номер телефона и адрес ответственного за похороны и то дал, наверное, благодаря тому, что услышал  фамилию Людмилы и сопоставил, чья она дочь.
 - Вам просто было наплевать на Вашего бывшего коллегу! Не надо большого ума, чтобы позвонить на вашу городскую почту и узнать о его корреспонденции. Тем более что он регулярно получал посылки. И сообщить адресатам о его смерти…
Эх Вы, Костя…». – Людмила довольно резко закрыла за собой дверь кабинета прокурора.
По данному ей телефону, Людмила не смогла дозвониться, по адресу никого не было дома. Поездка самой на кладбище тоже не получилась: у неё, от физических и эмоциональных перегрузок, напрягся и заболел живот. Отсидевшись на ближайшей скамейке до уменьшения опасной боли, Людмила только и успела, что доехать на автостанцию к последнему рейсовому автобусу, в обратный путь...
  Конечно, Полина сильно переживала потерю Юрия. Все пять лет его жизни в Жанатасе она слала ему посылки, зная, что он расточителен и хлебосолен не в меру и вряд ли ему будет хватать еды от зарплаты до зарплаты. Он изредка приезжал в город и тоже с подарками. Или просто пересылал небольшие деньги.
А теперь его не стало, совсем не стало… Целый месяц Полина не находила себе покоя: постоянно думала о нём, анализировала всю их совместную жизнь, пересматривала его фотографии и перечитывала его письма к ней. Вспоминала школьные годы, даже то, что одно время девчонки в классе называли его «наш Печорин». И ведь в чём-то были правы, усмотрев ещё в юности некоторые черты его характера, близкие к герою М.Ю.Лермонтова. Недаром у Полины – жизненные метания Юрия – всегда ассоциировались со строками великого поэта: «А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!». Полина сожалела, что прожив с Юрием много лет, так и не сумела победить его скрытность: даже о войне, с которой он вернулся с высокими наградами, он (и в редкие минуты своих откровений) не обмолвился ни разу.
 Полина понимала, что третью попытку заиметь любимого, судьба ей вряд ли уже предоставит. Иногда она чувствовала, что в её личной жизни, судьба ведёт себя, как ревнивая соперница: по разным причинам не оставляет надолго Полину наедине с её избранниками, словно переключает их внимание на себя, устраивая всякие испытания… Или боится позволить Полине насытиться любовью, раствориться в ней и стать слабым звеном в одной из сторон их сильного, во всех отношениях, «любовного» треугольника? Но факт, после ухода из жизни дорогих ей мужчин, теперь судьба подкидывала Полине: либо шапочные знакомства, либо мужчин скупых или недалёких. А может быть, Полине они казались таковыми – после столь ярких и неординарных её любимых? По крайней мере, она смирилась с судьбой и была благодарна за её очередную милость: стать Полине не только матерью, но и бабушкой. 
 
                Покровские беды

 За годы учёбы Людмилы в институте, у покровчан случилось непоправимое: у Полининой сестры Марии – угорел внук Серёжа Пальчунов. Это случилось в конце февраля 1978г. Два мальчика, снимавшие в городе квартиру – студенты училища, как говорили свидетели, оказались заложниками жадности хозяйки, которая, с целью экономии угля, прикрывала трубу отопительной печи, чтобы подольше сохранялось тепло в доме. И будто бы утром ребята не проснулись… Доказать, кто прикрыл трубу было невозможно и оттого хозяйка осталась безнаказанной.
 Аннушка, дочь Марии и мама Серёжи, буквально за несколько дней прибавила себе возраст на годы… И почему так случается, даже в благополучных семьях? Ведь Аннушка – и мать-то милостью Божьей, и хозяйка – мастерица на все руки: подрастающей Танюшке каждый год новое пальтишко сама шьёт. Добрая, мягкая в общении и как грамотный фельдшер всему селу помогает безотказно, не зависимо от того день или ночь... И отец Сережи, Гриша – всегда улыбчивый и приветливый, заботливый, любящий своих детей… Но так случилось…
Невозможно описать горе родных, потерявших красивого, рослого 17 летнего паренька.
После этого, уже третьего потрясения в их семье: преждевременной смерти старшей дочери Валентины, трагической гибели сына и теперь внука – сестра Мария окончательно стала набожной и ещё более замкнутой. И даже то, что у дочери Татьяны родился сын Володя – через четыре месяца после гибели Сергея – никак не облегчало страданий Марии о потере внука: в то время Татьяна со своим мужем Сергеем Гребенченко жили в Караганде.
Позже, как это бывает в семьях, где теряют ребенка, всё внимание родителей переключается на остальных детей, то есть на Танюшу. Теперь Григорий Пальчунов часто брал дочку с собой на рыбалку. О чём думалось ему, потерявшему сына, в долгие часы тишины у воды, Танюша не знала, но была счастлива вниманию отца к ней. Она ещё не знала, что будет всю свою жизнь помнить это бесценное для неё время – быть рядом с ним, отцом: родным, сильным и надёжным…

Глава 8. Мама – декабристка.

  Перед родами дочери Полина ушла на пенсию, в возрасте 65 лет, отработав в родной школе ровно тридцать лет. После родов дочь вскоре вышла на работу, на  станцию «Скорой помощи» в качестве врача кардиолога-реаниматолога. А так как с личной жизнью у Людмилы не получилось – развелась ещё до родов, то вся сложность по воспитанию внука пала на плечи Полины. Мальчик рос не очень крепким, но талантливым: изначально обладал почти феноменальной памятью, сочинял сказки, ходил на бальные танцы, изучал английский язык, с четырёх лет начал писать стихи, но не белым стихом, как писал его дед Юрий, а больше как мама – в классическом варианте. Хуже обстояло дело со здоровьем дочери: сердечные аритмии становились тяжёлыми и её оперировали в 1985 г. в Москве по поводу щитовидной железы, которая оказалась просто гипертрофирована, без нарушенной функции. И снова врачи, в поисках диагноза, пытались «попасть пальцем в небо». Бесполезно пытались. Во время операции у Людмилы была клиническая смерть от остановки дыхания (как оказалось, у неё была непереносимость общего наркоза и некоторых обезболивающих тоже). В итоге, кое-как восстановившись после операции, Людмила перешла на работу в стационар, кардиологом. В этом же 1985 году, только в его начале, пришло печальное известие из Покровки о смерти Полининой сестры Марии – от кровоизлияния в мозг. 
Весь 1986 год проходил в реабилитации Людмилы, после перенесенной в Москве операции, а тут ещё нахлынули сложности и республиканского масштаба: 17-18 декабря 1986 года произошли выступления казахской молодёжи в Алма-Ате, принявшие форму массовых протестов и народных восстаний против коммунистической власти. По официальной версии, волнения начались из-за решения о снятии с должности первого секретаря компартии Казахстана Д. Кунаева и замене его – на ранее никогда не работавшего в Казахстане, Геннадия Колбина. По неофициальной версии –  выступление имело более глубокие корни: недостаточное внимание к культуре и языку коренного населения.
Беспорядки в Алма-Ате перекинулись на всю территорию Казахстана. Коренной народ проявлял нежелание говорить на русском языке, началось притеснение русскоговорящего населения. Конфликт препятствовал нормальной работе учреждений и даже предприятий. Межнациональные отношения обострились и в среде сотрудников  больниц, поликлиник, что для пациентов могло иметь  смертельные последствия. Полина, худо-бедно освоившая казахский язык за свою работу в русско-казахских школах, как могла, остужала горячие головы требующих, чтобы русские немедленно покинули казахстанскую землю. С ней, Полиной, при стычках, бунтари общались спокойно. Так же утихомиривала некоторых сотрудников и переводила для русских казахскую речь и Людмила, которую мама, в своё время, заставила учить язык. Сейчас знание казахского языка очень помогало Людмиле сохранить нормальную работу в их кардиологическом отделении.
Постепенно, в Джамбуле, как и во всей республике, отношения между конфликтующими сторонами, на почве языка, стали приходить к относительному равновесию.
  Сложная психологическая обстановка, плюс мало чем облегченный труд Людмилы в кардиологии – по сравнению с работой на станции «скорой помощи» –  послужили почти естественному её перепрофилированию. Тем более что после случившегося на операционном столе, у неё усилилась уже ранее проявлявшая себя природная интуиция – до степени предвидения и даже ясновидения. Она увлеклась медицинской биофизикой, лечила своих пациентов дистанционным методом биоэнергетического воздействия и успешно сотрудничала с учёными в области исследования и применения способностей человеческого биополя. В итоге – переквалифицировалась в психотерапевта. А когда Людмила перенесла осложнение ещё и во время очередного исследования работы её сердца – в Томском Институте кардиологии, куда она приехала на консультацию по поводу своей аритмии – она опять слегла с признаками сердечной и общей мышечной слабости. И снова Людмила оказалась на волосок от смерти. Конечно же, на просьбу дочери приехать к ней в Томск, из которого она теперь не в силах была вернуться, Полина отреагировала однозначно. Она поставила на продажу их квартиру в Джамбуле и переехала с внуком – к больной Людмиле. Жили в общежитии, выделенном от работы, на которую по приезду в Томск устроилась Людмила: ей было предложено, для постановки диагноза, пожить в Томске под наблюдением кардиологов.
Новые испытания и потрясения семья Полины встретила не в лучшей форме. Путч и распад Советского союза затруднили  и замедлили запрос на перевод пенсии Полины из Казахстана в Россию: пенсию обещали выдать не ранее, чем через полгода. Дочь была прикована к постели, ожидали срок назначения ей пенсии по инвалидности. Внук – только второклассник. Полное безденежье и отсутствие рядом кого-либо из родных или близких. Более того, Полина получила сообщение о смерти её старшей сестры Агафьи, умершей также от инсульта. Говорят же, что беда не приходит одна…
  На помощь новоявленным сибирякам пришли друзья из числа бывших Людмилиных пациентов и друзья, которых она успела заиметь вне работы. Они, её друзья (Людмила Кузнецова, Ирина Сыркина, семья Соколовых и семья Марьясовых), не дали погибнуть переселенцам от голода. Наконец удалось купить своё небольшое жилье на деньги, вырученные от продажи квартиры в Казахстане.
 В этот сложный период, очень поддерживали Полину и её верные друзья: со своими школьными подругами, особенно с Валечкой, Полина сохраняла отношения вплоть до отъезда в Томск. А теперь, в Сибирь, к ней ещё приходили добрые, тёплые письма и от Галочки. Правда потом, после 1997 года, Галочка исчезла: на  Полинины письма ответов от неё больше не приходило.
 
                О родных

Тогда в Казахстане, при продаже квартиры, Полина последний раз ездила в Покровку и встретилась со своими родными. К тому времени уже не стало старшей дочери Агафьи – Марии, а также её мужа Семёна Токарева. Умер сын Анатолий, который до последнего своего дня передвигался на инвалидной коляске и был очень уважаемым в Покровке: за своё доброе отношение к людям и существенную помощь им. Анатолий, порой только на слух, мог распознавать проблемы двигателей машин, мотоциклов, определял прочие неполадки в технике. Ещё, тоже конечно бесплатно, ремонтировал часы всем желающим, занимался с подростками фотоделом и шахматами, обучал игре на любых музыкальных инструментах, так как даже в своём положении, успешно учился на заочном музыкальном отделении института культуры. Может быть, в своё время, его пример и послужил Людмиле маячком к тому, чтобы не сдаваться и тоже учиться, будучи инвалидом первой группы. Кто его знает, а может быть, просто в ней проснулись мамины гены оптимиста?
  Всю информацию о своих родных Полина аккуратно записывала, постепенно добавляя записи: может, чтобы не забыть самой или когда-то передать данные о родственниках Людмиле, которая мечтала составить родословное древо (?). Ясно одно, она вела дневник о своём роде и старательно перечисляла имена детей уже своих племянников и племянниц…
На одной из страниц красным карандашом стоит пометка: «А «лисий хвост»,  которым машут трубы химического завода, уловить и обезвредить, так никому и не удаётся. Нобелевская премия, по этому поводу, сильно грустит.

*
Позже семья Полины съехались с одной доброй женщиной в общую трёхкомнатную квартиру. Долгие семь лет Людмила была практически неподвижна. Наконец ей был выставлен неутешительный диагноз о редкой форме медленно прогрессирующей мышечной дистрофии, с периодическими обострениями, болезнь оказалась наследственной. И снова, как это было и раньше, чудодейственным образом Людмила стала выходить из тяжелого состояния и постепенно начала даже консультировать пациентов, а затем и лечить традиционными и нетрадиционными методами. Потом настояла на желании учиться на филологическом факультете Томского Государственного Университета, и была принята на заочное отделение, начав  учёбу в домашнем варианте. И всё это время Полина самоотверженно помогала дочери.
   В 1993 году Полина, наконец, смогла вырваться на неделю, чтобы съездить к сестре Любе на Украину, тем более что сестра очень просила её о встрече. Людмилу Полина оставила под надёжным присмотром двух её подруг.
    И рискнула отправиться в долгую дорогу. Встретились радостно. Общались в основном в пределах квартиры. Пару раз за неделю Полининого пребывания в гостях сходили в магазин и на рынок. На рынке, Полина от души повеселилась, наблюдая за тем, как её старшая сестра ловко и остроумно торгуется с продавцами. На южно азиатском базаре так не умеют… А на Украине поход на рынок - это своего рода зрелищно-театрализованное действо, место общения, где можно получить и взаимные комплементы и взаимные неприятные эпитеты.
Поехать в пригород Винницы, чтобы посетить «Пироговку в вишенках», как называли местные живописное историческое место бывшей усадьбы «Вишня», сёстрам не удалось, силы для длительных экскурсий уже были не те. Хотя Полине так хотелось ещё разок, напоследок, оказаться в этом достопримечательном месте, принадлежащем великому хирургу Н.И. Пирогову, где в склепе до сих пор покоится тело самого великого хирурга. Посмотреть на огромных размеров картину, на которой изображён Пирогов, выслушивающий лёгкие у ещё юного будущего великого химика Д. И. Менделеева (тема очень близкая Полине, некогда обожавшей рассказывать своим ученикам эпизоды из жизни замечательных людей).
Но всё хорошее когда-нибудь кончается… Завершалась и последняя встреча двух самых внешне схожих сестёр. Полина в очередной раз позвала Любу приехать к ней в Томск и Люба даже пообещала подумать. На том и расстались. Никто тогда не ведал, что через десять лет на Украине будет Майдан…

 Сама Полина, после поездки на Украину, перенесла в 75 летнем возрасте операцию на почке, в связи с обострившейся мочекаменной болезнью. Почку пришлось удалить. Все поражались тому, как Полина Васильевна осталась жива, когда на операционном столе в момент извлечения уже нагноившейся почки, она (почка) лопнула в руках хирурга. Вот тебе и предсказания цыганки, что могла умереть в 75 лет… Но судьба, наверное, понимала, что пропадёт семья без своего оплота, Полины, в этой далёкой на пол года заснеженной Сибири и оставила её пожить ещё пятнадцать лет. Потому суждено было Полине узнать о смерти сестры Любы из Украины. 
Потом суждено было дождаться окончания любимым внуком Игорем –  Томского медицинского университета, посидеть за его свадебным столом, наконец дождаться рождения первой Полининой внучки Анжелики и даже успеть понянчить её.
* 
Из Покровки в эти годы поступали новости о переезде всех родственников в Россию – в сам город Жигулёвск и его ближайший район. Положение русских в Киргизии ухудшилось, в связи с распадом СССР: исчезли рабочие места, по причине закрытия многих  предприятий и отсутствия финансирования совхозов; снизилась рождаемость русского населения, на фоне резкого роста киргизского и прочего мусульманского населения. Многие чабанские семьи, жившие в горах, стали селиться в сёлах, где по дешёвке скупали жильё мигрирующих русских. Но особенно донимали начавшиеся проявления бытового национализма, несмотря на сохранение русского языка в республике.
  Возможно, именно переселенцами в ходе Столыпинской реформы 1908 – 1910г., являлись и предки Полины, а теперь их потомки возвращались к своим изначальным корням.
Уезжали родичи от мала до велика, вольно или невольно пытаясь запомнить давно ставшие им родными просторы киргизских земель. Покидали свой ДОМ, до боли осознанно охватив прощальным взглядом многочисленные могилы – когда-то родивших их, самых дорогих и любимых людей, перед прахом которых вряд ли теперь кто-то преклонит свою голову.

                СОЛЬ РОДИНЫ МОЕЙ

Я помню: яблоки, качающие ветки,
Ворон – с трудом стираемые метки,
И серебристый шёпот тополей.
А в арыках – смешки лягушек шустрых,
Барашков помню и шашлык. И с хрустом –
Соль крупную степей…

Я помню: неба бесконечное сиянье,
С домброй ритмичной голосов слияние –
По радио с утра;
Раскачку – вдаль идущего верблюда,
И бешбармак, как праздничное блюдо.
И вздох родных: «Пора…».

И перестук колёс – в тайги объятья.
«Куда и почему?» – Не мог понять я,
И где теперь наш дом
(Средь бледных лиц и пасмурных оконцев,
где взрослые, как дети, рады солнцу,
в чужом краю – втроём…)?

Не просто было упираться взглядом
в суровые леса, что всюду рядом:
Мой взор искал – полёт!
Но я взрослел, мужал, врастал корнями,
И знал: пусть не за теми, но горами –
Судьба меня найдёт…

Я помню: яблоки, качающие ветки,
Арбузы, раздувающие сетки,
Тюльпанный пляс степей…
Теперь я – сибиряк, по всем понятиям,
Писательство – любимое занятие
(Кристаллы памяти пытаюсь обрамлять я –
Соль родины моей).
*
Игорь Конюшихин, 2005г.

             «…белой акации гроздья душистые…»

Два последних года своей жизни Полина была парализована, и не в состоянии двигаться, уже полуслепая, она оставалась в полной ясности ума и даже пела на два голоса песни – с подругой дочери, Людмилой Васильевной, хормейстером из ДТЮ.  Уже слабым, но по-прежнему с редчайшими, завораживающими вибрациями голосом она исполняла, конечно же с перерывами, чтобы отдышаться: «…вот кто-то с горочки спустился…» и «… белой акации гроздья душистые невозвратимы, как юность моя…»   Пока умела говорить, Полина сказала дочери, что будет держаться до последнего, потому что ей, Людмиле, в её положении, будет трудно без Полининой пенсии.
Очень помогали в эти тяжёлые дни друзья Людмилы, ставшие теперь друзьями всей их семьи. Ночами в больнице, у постели Полины Васильевны дежурили: Людмила Кузнецова, Зинаида Ярошкина и, конечно же, внук Игорь. Приходили и поддерживали морально и даже материально: Любовь Петровна Дронова и Зинаида Анатольевна Чубракова – преподаватели Томского государственного Университета, в котором училась Людмила. Елена Анненкова, музыкант и композитор, всегда приносила  цветы для Полины Васильевны и играла ей на Людмилином фортепиано свои новые, утончённые, духовные мелодии…и, конечно же – любимый романс Полины Васильевны «Белая акация».

   Последний Полинин день, с утра, был очень солнечным и тёплым. За окном всё зеленело, и необычно звонко пели птицы. Утром Полина отказалась от еды, ей было сложно глотать, а в 21 час, уже тяжело дыша, она вдруг резко открыла глаза, которые не открывала в течение двух последних месяцев. А тут –  открыла широко-широко, как будто что-то или кого-то напоследок увидела и… удивилась!..
Людмила держала свою руку на маминой голове и читала какие-то молитвы, строки которых расплывались – от потока её слёз, а внук обнял и приподнял любимую бабушку, как бы слегка присадив её в постели, в порыве своего прощального объятия. Полина спокойно выдохнула и затихла. Как будто допела самую важную, самую содержательную песню всей своей жизни – песню для детей: она умерла 1 июня 2008 года, в Международный день защиты детей.


Глава 9.

Подарок  судьбы.   

Мамины поминки напомнили Людмиле некогда привычные застолья в их джамбульской квартире, когда по каким-то датам: день учителя, день класса, восьмое марта… ученики приходили в гости  целыми классами. Тогда не хватало ни стульев, ни посуды. И Люда с парой учеников-гостей, бегали по соседям в поисках лишних стульев, табуреток, чайных чашек и ложечек. А дети всё подходили и подходили. И если это было тёплое время года, и погода была ясной, встреча плавно перетекала в пикник на побережье маленькой речушки Кара-су, которая находилась в низине, рядом с пятиэтажкой их любимой учительницы. Тут, на просторе, ребята давали настоящую волю своим эмоциям, и почти каждый находил момент проявить внимание к своей такой шутливой и весёлой (вне школы) классной руководительнице. И  Полина Васильевна ответно светилась улыбкой от переполняющей её гордости за молодых, красивых, умных и таких добрых – тоже любимых её учеников.
   Полина Васильевна всегда считала, что самая весомая оценка труда педагогов, это не показатель поступления в Вузы выпускников, хотя и этот пункт брала во внимание, но не более того… Основное, как считала Полина Васильевна: «…это – какими вы будете людьми…». Всю свою зрелую жизнь Полина Васильевна умела быть для ребят не только учителем, но и другом, советчиком, почти второй мамой. Для задушевных бесед ребята часами ждали окончания её уроков, приходили домой, где она внимательно выслушивала учеников, подсказывала – с высоты своего опыта – ответы на некоторые их вопросы, которые они не могли, по какой-то причине, решать со своими родителями.
 
Вот и сейчас, на поминках, двери в квартире не закрывались. Внук, как когда-то Людмила, ходил по соседям в поисках стульев, тарелок… Приготовленной еды, конечно же, не хватило и по ходу варились магазинные пельмени, лапша; жарилась обыкновенная яичница и гренки… А люди подходили и подходили, будто их приводил кто-то невидимый. Приходили даже те, кто и не знали Полину Васильевну, и они, незнакомые, с удовольствием слушали рассказы о необыкновенно гостеприимной, всегда улыбчивой и мудрой пожилой женщине, которая к тому же и очень красиво пела. Было ощущение, что в этом необычном потоке людей и сама её Судьба пришла проститься со своим, дорогим ей творением – Полиной, которая так блестяще прошла все посланные ей испытания и осталась теперь в памяти сотен людей – подарком судьбы.

 

    
                МАМЕ

 Мы так давно с тобой не говорили…
(Поставила портрет, зажгла свечу)…
Ты где-то там, в ином каком-то мире,
А я к тебе в реальности хочу!

Хочу обнять и, замерев, оттаять
От холода и суетности дней…
Мне так тебя, родная, не хватает:
Улыбки понимания – твоей,

И твоего сочувственного взгляда,
И твоего надёжного тепла.
Я отдалялась, чтоб была ты рядом..,
Ты угасала.., чтобы я – зажгла!..

Который год, в твой день, я у портрета:
Твои глаза – в потоке слёз моих…
Всю нашу связь я осознала летом –
Вмиг побелевшей прядью, у двоих…

         01.06. 2018г.



 P/S
После размещения фотографии Полины Васильевны и сообщения о её смерти на сайте «Одноклассники», пришло огромное количество писем со всех концов России, Казахстана, других некогда союзных республик, даже из дальнего зарубежья…
Бывшие её ученики сожалели об уходе уважаемого и любимого педагога, общение с которым, для некоторых, определило их будущее. Многие рассказывали забавные истории и розыгрыши из школьной жизни, в которых фигурировала их классная руководитель. Особенно образно написала одна женщина, в те времена, естественно, ученица – про поездку их класса, во главе с Полиной Васильевной, на озеро Биликуль, находящееся в 60 километрах от Джамбула. Там на отдыхе, их шутница – классная руководитель заключила пари с ребятами, что если она поймает самую большую рыбу, они обязуются грядущее полугодие закончить без троек, хорошистами.
С утра разбредясь по берегу озера, ребята воодушевлённо удили рыбу, кто на удочку, кто на мордушку, кто-то даже смастерил небольшую сеть. А когда собрались к обеду, были явно встревожены отсутствием Полины Васильевны. Отправились на поиск. Нашли её, сидящей на берегу, рядом с лежащей на камнях огромной рыбиной, которую, без преувеличения, ребятам пришлось нести вдвоём. На все вопросы Полина Васильевна только улыбалась и напоминала о заключённом пари. Только после окончания полугодия, в котором действительно успеваемость резко возросла, она созналась что тогда, на озере, она просто захотела угостить ребят рыбой, запечённой на углях костра. Что встала в пять часов утра и договорилась с профессиональными рыбаками, чтобы они продали ей самую большую рыбу из всего их утреннего улова. А насчёт успеваемости, конечно же, пошутила.
 Зато, какая была в тот вечер вкусная, наваристая уха из рыбёшек, пойманных ребятами и какая незабываемая по вкусу, запечённая рыба!  Все были сыты и радостны, пели песни под гитару, прыгали через костёр, пекли картошку, которую тоже сюрпризом привезла с собой Полина Васильевна… В общем – все были безмерно счастливы!..
  Ольга Андреевна Давыденко, ближайшая подруга Полины Васильевны в последнем её рабочем коллективе, рассказала, как однажды Полину Васильевну заставили прочитать учителям их школы доклад на тему атеизма. Перед выходом на трибуну в актовом зале, Полина Васильевна прошептала: «Господи, прости за эту глупость…». Затем она важно заняла трибуну, открыла тетрадь с докладом, но коллеги шумели и отвлекались, не давая возможность начать говорить. Усмирять учеников на уроке Полина Васильевна умела, а как усмирить уважаемых коллег? И вдруг Полина Васильевна громко сказала: «Товарищ!». – Учителя вмиг притихли и удивлённо, вопрошающе уставились на докладчика. «Товарищ!» – Ещё громче повторила Полина Васильевна и продолжила: «… верь: взойдёт она, Звезда пленительного счастья!». Взрыв хохота присутствующих определил дальнейшую судьбу её доклада…

   Всегда, вспоминая ушедших в мир иной наших самых родных, мы говорим: «Вот если бы он был жив сейчас, он бы смог… и увидеть наши смартфоны, и поговорить по скайпу, и…  Жаль, что тогда, при его жизни, всего этого не было…».
Конечно, жаль! Интересно, что бы захотела увидеть Полина Васильевна, любимая моя мама? И другие наши родные и близкие? За всех ответить не могу. А за маму – попробую…  Наверное, всё бы она захотела увидеть, ведь ей всё и всегда было интересным. А может быть, сейчас она и другие желающие всё-таки видят нас, через какие-то небесные, возможно даже более совершенные, чем наши экраны, смотрят божественными глазами Вселенной, улыбаются и молятся о нас?.. 
 Спасибо всем вам, кому мы обязаны своей жизнью!

                Конец.