VIII

 Минуло еще два месяца. Уже наступила зима, и снег окутал все крыши зданий, дороги, а также, конечно, сад в гимназии. Приближалось Рождество, и все мальчики уже жили предвкушением праздников и каникул.
 Разумеется, Коля продолжал писать матери письма, в которых не без гордости сообщал о том, что хорошо учится, обрел друзей и не имел конфликтов ни с учителями, ни с учащимися. Однако про Ивана он больше не писал - с той злополучной ночи они с Жибером практически не общались, за исключением пары дежурных фраз в неделю. Сам Иван по-прежнему особого участия в вечерних рассказах Коли не принимал, предпочитая заниматься любимыми делами, а в последнее время он и вовсе прямо на уроках писал на страницах тетрадей какие-то наборы чисел вроде "1-3-5, 2-4-1, переход, 1-4-6".
 В дни свиданий, когда близкие могли наконец повидать своих "шалопаев", Коля был счастлив как никогда, ведь он мог хоть ненадолго, но снова увидеться с горячо любимой маменькой. Каждый раз он ждал ее с волнением и нетерпением, а как только видел в коридоре, то, позабыв обо всем на свете, просто бросался ей в объятия. Молодая женщина тоже со слезами на глазах прижимала к себе единственного сына, целуя и гладя его по волосам. Она обещала, что в следующем году он сможет наконец возвращаться домой после уроков, и проводить выходные с ней, а не в гимназии - осталось потерпеть совсем немного. И Коля верил, что так будет.
 Однако в такие вечера Коля как-то раз заметил и появление родителей Ивана, которые явно относились к своему сыну более прохладно, да и сам Жибер при виде них напрочь терял свою обычную заносчивость и как-то виновато улыбался, сникая головой. Было видно, что ему неловко во время таких посещений, и что он очень боится, что родители как-то узнают его тайну. Но Коля не собирался им или кому-либо еще об этом рассказывать. Потеряв надежду подружиться с Жибером, он посвятил себя сочинительству новых историй и учебе. Но именно последнее и стало новым камнем преткновения и яблоком раздора для двух гимназистов.

 * * *

 На очередном уроке литературы, когда нужно было вспомнить эпоху сентиментализма, учитель долго думал, кого же сегодня спросить. Сначала собирался вызвать Тригорина, который как всегда бодро вертел в зубах карандаш, несмотря на замечания. Но все же вызвал Ивана, сидящего как всегда позади и что-то шепчущего себе под нос над заветной тетрадью. Жибер сегодня не особо слушал урок и даже осторожно жестикулировал рукой в разных направлениях, повторяя свои числовые комбинации. Поэтому вопрос учителя стал для него неожиданностью, и, растерявшись, Иван не смог ответить достаточно хорошо.
 Видя это, учитель поставил ему три балла и посадил на место. Раздосадованный Жибер чуть ли не стиснул зубы, когда вслед за ним спросили Колю, и тот рассказал о Карамзине и его "Бедной Лизе" чуть ли не все, что только можно было. Поставив Мансурову высший балл, учитель сказал:
 - А сейчас после урока расскажите пожалуйста вашему товарищу, господину Жиберу про раннее творчество Николая Михайловича Карамзина, а то он, видимо, знает его лишь как историка, а не первого сентименталиста России. Да, "История государства Российского" - величайший труд, но много произведений, ставших бессмертными, появились из под его пера и раньше.
 От таких слов весь класс невольно фыркнул. Иван резко поднял голову, оторвавшись от своих записей. Его щеки вспыхнули румянцем, а глаза вновь сощурились, словно у лиса.
 Но Коля словно не заметил этого, и, едва наступил перерыв, обернулся к парте Ивана и дружелюбно спросил:
 - Итак, будешь слушать еще раз про сентиментализм Карамзина то, чего не знал?
 - Допустим, - коротко ответил Жибер.
 - Будешь записывать или запомнишь?
 Криво усмехнувшись, Иван наглядно взял перо. Коля начал кратко, но в понятной форме говорить и лишь спустя время заметил, что Жибер его даже не слушает, а вновь пишет в тетради цифры. Мансуров уже не выдержал.
 - Так, это что такое? Мне просили вам рассказать про Карамзина, Жибер, а вы даже не слушаете! В следующий раз плохо ответите - я больше вам помогать не стану! Так и скажу, что вам не было дело до меня и литературы!
 В классе почти сразу наступила тишина. Хорек и Голубь тоже повернулись к заднему ряду, причем первый так и остался держать карандаш, словно папиросу.
 Явно радуясь такой реакции однокашников, Иван в глаза произнес Коле:
 - Да говори что хочешь, мне действительно все это безразлично. Только много на себя берете, Мансуров, или думаете, что меня можно уязвить, превзойдя в литературе? Ха-ха-ха! Все-таки ты действительно глупец, Сказитель!
 Когда Иван начал смеяться, по спинам многих прошелся холодок. Но Коля, уже раззадорившись, не мог остановиться:
 - Ах, так! Что ж, хорошо! Спасибо, однако, что признали за мной первенство хотя бы здесь, ведь я, в отличие от вас учу все уроки, а не только историю, и нормально высыпаюсь, а не скачу как малахольный с палкой по ночам!
 Слова Мансурова произвели в классе эффект разверзшегося неба. Так безрассудно с Жибером себя прежде не вел никто. Хорек вновь невольно перекусил карандаш пополам, но не находил слов что-то сказать.
 Нужно было видеть, как побледнело лицо Ивана и заострились его черты. Все еще смотря в глаза Коле он тихо, но угрожающе произнес:
 - Что ты сейчас сказал?
 - То, что всем и так давно известно, господин Рыцарь Не Круглого стола! Твои мечты не дают тебе нормально учиться, вот и все! И скоро первым учеником после Тригорина в классе буду я! Это подтвердит любой.
 Голубь, будучи в ужасе от этих слов, закрыл рот рукой, а затем начал мямлить:
 - Коля, Коля, я прошу, не надо... Иван, ты же видишь, он не понимает, что говорит, не...
 Но Жибер жестом велел тому помолчать, а затем медленно поднялся и облокотился руками о парту, чуть выставив корпус вперед.
 - Да, какой ты смелый... Bravo! Твое счастье, что я не мараю руки о всяких взбалмошных сочинителей. А иначе бы ты понял, что бывает, если меня вывести из себя.
 Не моргнув глазом, Коля ответил:
 - А если я сам этого хочу. Могу даже попросить тебя, чтобы потешить твое самолюбие... Итак, господин Жибер, прошу вас при свидетелях, окажите мне милость!
 Мансуров язвительно улыбался, дожидаясь ответа Ивана, в то время как Голубь в ужасе теребил Хорька, умоляя вмешаться. Но тот был сам слишком растерян, чтобы подобрать слова.
 Жибер же, тоже не скрывая улыбки ответил:
 - А ты точно уверен? Тебе известно, что никто в классе еще не мог меня одолеть, и ты сам видел, каким быстрым я могу быть. Пойдешь ли ты на такой риск?..
 Тригорин наконец вмешался в ссору:
 - Так, все, прекращайте оба! Иван, прошу, будь умнее, он же специально тебя подначивает!
 - Se taire, Тригорин, я сейчас говорю с ним, а не с тобой! - голос Жибера звучал все с той же скрытой угрозой, - Так что же ты решил, Сказитель?
 - Я от своих слов не отказываюсь и готов драться. Только просьба: не жалей меня, как сделал тогда с Хорьком, выплесни все, что накопилось в душе! А то с вымышленным противником не так интересно сражаться, его же не поранишь!..
 Несчастный Голубев уже начал биться в истерике, но на него никто не обращал внимание. Все ждали действий Ивана, но тот лишь снисходительно рассмеялся:
 - Да, в России, видимо, много таких безумцев, судя по тому, что я прочел и сам успел увидеть. Тогда вот тебе мой ответ, Мансуров: я согласен. И раз ты так настаиваешь, я... как это говорится... разберу тебя на части, а затем скажу, что так и было!
 Почти потерявший возможность говорить Голубь в тот момент буквально на коленях упал перед Иваном, ломая руки, как в дурном водевиле:
 - Братцы, да что же это такое! Ваня, что ты задумал?! Не надо, Господи, послушай меня, не надо! Помиритесь лучше!
 Но Жибер лишь наклонился к Кондратию и шепотом проговорил:
 - Это наше личное дело, поэтому не вмешивайся! Ни ты, ни кто-либо еще! А если кто-то проболтается о нас директору или учителям - я потом и с ним сведу счеты! Теперь уходите все! Нам надо еще кое-что обсудить со Сказителем, и может, тогда он еще впоследствии будет вас радовать своими бреднями на ночь... Vite!
 Тоже уже не на шутку напуганный Хорек все же попросил всех уйти. Потрясенные мальчишки торопливо начали покидать класс, в то время как Иван сказал Коле:
 - Вот так искра и стала причиной пожара... Поздравляю, ты своего добился!