Дорогое поколение

          
               
               
                Предисловие
Народ моей страны пережил очень много бед в хх веке. Были общие беды как революция, война, голод, лагеря. А к общим бедам добавлялись еще и личные: потери близких, родных, любимых. И несмотря ни на что, люди старались выживать, помогать друг другу, поддерживать в трудную минуту и делиться всем, что было: едой, одеждой, домом. Люди старались оставаться людьми! Как наши предки жили, как работали, как воевали и дошли до Берлина, обо всем этом в этой книге.
 За то, что они были такими добрыми, искренними, веселыми, заботливыми, за теплоту их сердец — низкий им поклон. Добрая память о них будет в наших сердцах, пока мы живы!
Воспоминания о них написаны для будущих поколений нашей семьи, чтобы знали их и помнили!
Таких историй на Руси было немало, и почти каждый может в ней найти что-то свое, похожее и родное.
               
МАТЕНЬКА
Жизнерадостный Тимоха под вечер загонял домашнюю птицу в курятник, когда услышал крики мальчишек, бегущих гурьбой по улице, и повис на своем плетне:
— Вы куда?
— Мы, Матеньку смотреть!
— На пятачок, за околицу!
— Пошли с нами!
— Я догоню! — ответил Тимоха и быстро загнал кудахтающих птиц в сараюшку.
— Вот еще, буду тут возиться с вами! — бормотал он у бочки с водой, стряхиваю пух и перья. Других штанов у Тимохи не было, а с этих единственных хотя бы пыль стряхнуть перед дорогой.
Околица — это край деревни, где собиралась на вечерки молодежь для гуляний.
А Матенька была хороша! И все деревенские мальчишки гордились ее красотой и ходили на нее любоваться, как на картину.
Тимоха с дружками был еще мал, и им не разрешалось гулять со взрослыми, но подглядывать было деревенской нормой. Даже, когда в деревне играют свадьбу, все окна снаружи облеплены любопытными ребятишками. И, возможно, поэтому многие события остаются в народной памяти и передаются из поколения в поколение.
... Прошли многие годы, Матенька была уже давно на пенсии, а мы, следующие поколение, приехавшие на свадьбу к родственникам, были удивлены одним эпизодом. Неожиданно к нам подошел мужчина, лет пятидесяти, и спросил:
— А правда, вы дети Матеньки?
— Правда.
— А я ее помню всю жизнь: какой красавицей она была! Мы бегали еще мальчишками на нее смотреть! — сказал с восторгом, посмотрев на нас с некоторым сожалением. Может потому, что мы не были такими красавицами, как она?!
Когда мы возвращались со свадьбы, моя кузина пошутила:
— Можно я с тобой сегодня лягу спать, может мне красота перейдет немного?
— Да, что толку-то спать со мной, иди с тетей поспи, ведь она — красавица.
К сожалению, мы не знали ее такой красавицей, какой ее помнят односельчане. Переживания и горести стерли почти всю красоту с лица, но в характере ее я чувствовала, что со мной разговаривает женщина, которая знает себе цену и не опустит свою планку ни за какие ватрушки!


Моя мама, Матенька, родилась еще до революции, в начале первой мировой войны, и этим совпадением с большой бедой и прошла вся ее жизнь. Жизнь — это от слова жить, а у русских, познавших революцию, голод и войну — это было выживание, растянувшиеся на долгие годы, с начала и до конца двадцатого века.
По паспорту она была записана Матрёной, но имя это она не любила и стеснялась его. В молодости, когда подходили знакомиться парни, часто представлялась Марией. Родные и близкие ласково звали ее Матенькой, и это имя так к ней и пристало.
В документах ее записали моложе, а старшую сестру Катеньку старше. Тогда была большая путаница в первые годы Советской власти. Паспорта крестьянам на руки не давали, и сестры не сразу обнаружили ошибки в своих датах рождения.
Много лет спустя, когда выходили на пенсию, то радовалась уже Катенька, так как ушла раньше. А моя мама огорчалась, что ей до пенсии придется лишний год работать. Теперь они поменялись местами, и справедливость восторжествовала.

Матенька была самой красивой девушкой на селе: среднего роста, хорошо сложена, с глубоко посаженными голубыми глазами на белоснежном лице, темными, негустыми, волосами, которые постоянно укладывала «волнами» перед зеркалом. Ее все любили за веселый и легкий характер. А тут еще и с паспортом повезло!
Катенька была девушкой умной, рассудительной и даже мудрой иногда, но с красотой ей сильно не повезло. Родилась она крупной, рыжей, да еще конопатой: вся, как есть, в веснушках. Ох, и намучилась она с ними: чем только не отбеливала, и чистотелом, и травами, и мазями, и ничего не помогало! А тут еще сделали ее на год старше по паспорту, совсем беда!
Эту Матеньку давно бы выдали, так как все женихи сватались именно к ней, но она одного Ваню любила. А Катеньку, к сожалению, никто не хотел сватать, а тут еще и старше по паспорту сделали. Очень она печалилась.
Главное, что она, на самом деле, не была страшная, просто с веснушками, и сегодня такие девушки считаются симпатичными. А тогда, в двадцатые годы, считались дурнушками, и не имели успеха у парней.
Раньше, в русских деревнях был такой обычай, что сначала должна выйти замуж старшая дочь, а потом только — все остальные по старшинству. И пока старшая не выйдет — другим и носа показывать нечего в невестах! Вот так! А если старшую никто не берет, тогда что?!
Беда, да и только!
Но Матенька не переживала, был у нее любимый парнишка, звали Ваней, и их счастью и любви не было конца. Жила Матенька в большой семье с отцом и матерью, с братьями и сестрами, и царили в их семье лад и трудолюбие.

БАБУШКИН ДОМ
Он выходил окнами на перекресток: на главную улицу и на дорогу, которая вела прямо к железнодорожной станции. Длинная дорога бежала между высокими пшеничными и ржаными полями. Летом мы ходили по этой дороге пешком, зимой на санях, запряженных лошадью.
А весной и осенью там была непролазная грязь, так как почва представляла собой жирный чернозем, в котором застревали лошади и люди, поэтому мы в это время не приезжали в гости.
Дом был маленький, но очень уютный с плетнем перед ним, и с большим огородом позади. В хорошие времена с него убирали до пятидесяти мешков картошки. Перед окнами рос зеленый лучок для летней окрошки, у калитки стояла лавочка.
Как для меня — так это была самая лучшая лавочка на свете! Она стояла почти перпендикулярно калитке, за ней был плетень и высокие кудрявые клены, а перед ней открытая широкая улица. Очень удобно для свиданий, перед тобой все открыто, а со спины тебя не видит никто.
Будучи старенькой, бабушка часто сидела на этой лавочке с палочкой в руке и смотрела вдаль улицы, как будто поджидала. Да, в основном нас, гостей из города: детей и внуков. И когда мы появлялись, заметив нас издалека, она вставала со скамейки и радостно шла нам навстречу с палочкой в руке. Палочка была самодельная, отломанная от какого-то дерева, очень гладкая, очищенную от коры, и с небольшим сучком в нижней части. С ней она приезжала и к нам в город. «Это мой друг — посох», — говорила она с улыбкой, ставя его у порога, в угол нашей маленькой комнаты.
Крыша бабушкиного дома была соломенной, и дом немножко заваливался набок от старости. Вход был сначала в сени, потом в избу. Сени представляли собой такую большую длинную комнату с высочайшим потолком под крышу. С левой стороны от входной двери стояли в едином ряду темные деревянные шкафы, типа буфетов, в них хранили разные продукты, а поверху шкафов были настелены толстые доски. Это был такой длинный и широкий настил от шкафов до самого конца сарая, и там находилось сено. Рядом стояла лестница, по которой можно было подняться на этот сеновал, загрузить сухую траву или просто поспать, поваляться на сене.
Направо из сеней — вход в избу, а между потолком и крышей было большое пространство, которое называлось чердак и, приставив лестницу от сеновала на противоположную стену, можно было туда забраться, что мы и делали. Там было все интересно. Стояли сундуки со старинными вещами, платьями, юбками и клетчатыми накрывными шалями. Позднее, лежали старые овчинные тулупы, и сушилось много веников из полыни, развешанные под крышей. Иногда бабушка брала меня с собой заготавливать эти веники. Серпом она срезала траву, чаще всего полынь, а я складывала их в кучки и вязала. Серп мне не доверяли. Веников надо было много заготовить, чтобы хватило на всю зиму.
На веранде стояли два больших деревянных ларя: один с мукой, а другой, поменьше, с пшеном. Пшеницу, полученную за трудодни, возили на мельницу, мололи, и привезя домой, ссыпали по несколько мешков в большой деревянный ларь. А из пшенки варили кашу в русской печи, а также кормили и курочек, рассыпая крупу в сарае или во дворе.
Меня тоже однажды взяли на мельницу. Я помню, как очень довольная, ехала на телеге, высоко забравшись на мешки, а рядом тетя Нина шла пешком и управляла лошадью. На мельнице было все интересно: какие-то большие лопасти крутились, на них лилась вода, а меня, любопытную, не пустили поближе, чтобы все рассмотреть.
— Опасно, — сказали. И единственным впечатлением было, что я, наглотавшись мучной пыли, которая кружилась в воздухе, густо припудренная мукой, вернулась домой к бабушке.
Каждую осень в сени закатывали огромные тыквы. Они были такие большие, как в сказке «Золушка». Одному человеку было не справится, поэтому их катили, обычно, вдвоем с огорода. Бабушка Капитолина очень любила тыкву и часто запекала ее в русской печи в чугунке одну или с кашей. Тыквы были такие толстые, что их рубили топором, отрубят кусок и в чугунок. Каша с тыквой — моя любимая еда. Что может быть лучше?! Очень вкусна еда из русской печи!
А в доме была одна большая комната. Справа у стены стояла русская печь. У порога, как заходишь, можно было залезть на печку, а в печурки положить мокрые от снега варежки и ноcки шерстяные.
Рядом с печкой были полати. Недаром же есть поговорка: «С печки на полати»!
Полати представляли собой такую длинный настил из толстых досок под потолком, примерно на метр ниже потолка, но чуть повыше печки. И вот на этих полатях и спала детвора, а те кто помладше — на печи.
Посредине избы на потолке был вбит здоровый крюк, на котором висела зыбка для самых маленьких. Вот в такой зыбке качали и меня. Еще у окна стояли большой стол, за которым обедали, деревянные диван и лавки. Рядом стояла прялка — подружка крестьянок. Зыбка качалась немного вверх-вниз, а также и в сторону. В ней удобно было качать малыша.
Однажды, когда родители ушли по делам, то они оставили со мной старшую сестру, девяти лет от роду. Она, недолго думая, села на край зыбки и стала качаться вместе со мной, отталкиваясь от стены ногами. И зыбка не выдержала — слетела с железного крюка, и мы упали вместе с люлькой и сестрой на пол, а на меня упал еще и здоровый железный крюк. Было мне тогда около года.
Моя сестра испугалась не на шутку.
— Он меня убьет! — подумала она о моем отце, а ее отчиме, и до прихода взрослых натирала меня разными мазями, чтобы не осталось синяков.
Не знаю как там было дальше, но она ничего тогда не рассказала родителям: очень боялась наказания, а созналась, только тогда, когда я школу закончила. Моего отца уже давно не было в живых на тот момент.
Много позже врачи, рассматривая рентгеновские снимки, констатировали, что вся носовая перегородка сломана. Как я дышу, они удивляются и не понимают. Нос с виду был нормальный, и я умудрялась им более-менее нормально дышать, не догадываясь о травме. Потом зыбка перекочевала на чердак, как бы на заслуженный отдых.

КАПИТОЛИНА
Мама Матеньки, Капитолина, была сиротой и воспитывалась в семье поволжских немцев. Хозяевам понравилась красивая серьёзная девочка и взяли они ее к себе, но не в дети, а в приживалки. А назвали нашу бабушку, красивым русским именем Капитолина, немножко похожим на польское имя Каторина. Хотя бабушка была крещенная в православии именем Татьяна, и часто, в старости, она говорила мне:
— Вы меня Татьяной поминайте, как в церкви крестили.
Поминать — это значит после смерти человека нищим подают милостыню, заказывают молебны в церкви с указанием имени. Капитолина была настоящей христианкой, соблюдали посты, молилась и читала церковные книги. Однажды я взяла с подоконника книжку, которую бабушка каждый вечер читала перед сном, и увидела, что слова все незнакомые. Я к тете Кате на кухню, они вместе жили:
— А что это за книга, я в ней ничего не понимаю?
—А ты и не поймешь, она на старославянском написана, — ответила она.
Оказывается бабушка знала старославянский язык и выучила его сама.
Из крестьянских детей до революции школу посещали в основном мальчики, и то в холодное время года, когда заканчивались полевые работы. Считалось, что девочкам не обязательно учиться, большинство оставались дома и обучались только работам по домашнему хозяйству: шили, вышивали, пряли шерсть и вязали носки.
Капа (Капитолина) с детства выполняла по дому у немцев посильную работу, и за это ей давали крышу над головой и скромную еду.
Для меня бабушка была настоящей христианкой, она все делала в меру: работала посильно до вечера, после ужина читала недолго библию, молилась и меня научила маленькой молитве перед сном, соблюдала посты и постные дни: среду и пятницу. Для этих дней она варила постную пшенную кашу в русской печи, а в другие дни она добавляла в эту кашу молоко, и еда становилась скоромной. Пшенная — это потому, что она была самой дешевой и доступной крупой.
Одевалась бабушка очень скромно: в длинную юбку и ситцевую кофту в мелкий цветочек, c застежкой под горлышко, обязательно с длинными рукавами, присборенными у запястья. Юбок на ней было две или три: нижняя белая и сверху еще одна или две. Так носили ее ровесницы, потому что в их время у крестьянок не было нижнего белья, вот и носили они по несколько юбок длинных до самого пола. Если она что-то готовила, то сверху одевала запон, фартук по-нашему. На голове всегда был повязан платок, потому что по православным обычаям женщина не должна была ходить с непокрытой головой. Поэтому мы и видим до сих пор, как большинство наших бабушек в платочках ходит.
Бабушка Капитолина никого не осуждала, ничего не просила, не ссорилась, не ругалась, только иногда, на нас на внуков, если мы не слушались и убегали без спроса на речку.
Тогда бабушка, взяв длинную хворостину, гнала нас от речки к дому, а мы бежали испуганные, в рассыпную, по лугу, по высохшим кочкам, уклоняясь от этой хворостины, как когда-то, наверное, наши дяди уклонялись от ее полена, когда она гоняла их по двору. И было нам и смешно и страшно, ведь мы были еще маленькими и немного боялись бабушку в гневе: можно было «за речку» всерьез схлопотать от нее хворостиной.
Свою бабушку я почему-то звала бабусей. Всем это нравилось, а Капитолина на обращение:
— Бабуся!
Резко и весело отвечала:
— Что два веселых гуся?
Дело в том, что у бабушки была привычка рифмовать, и она часто так разговаривала.
Утром, когда мы спали сладким сном, раскинувшись на полу среди одеял и перин, бабушка пыталась нас разбудить, но из этого ничего не получалось. Просыпаться и вставать нам совсем не хотелось, а завтрак у бабушки был уже готов, и тогда она нас будила словами:
—Вставайте детки, кушайте конфетки!
И мы продирали глаза и, наивные, вскакивали с криками:
—Где?
А бабушка смеялась заливисто и проговаривала:
—У деда в бороде!
И быстро уходила в сени наливать полный умывальник. А мы разбуженные, и уже с утра обманутые, бежали следом, еще не потеряв надежду, что может быть и правда где-то лежат конфетки.
— Ну, бабуся!
—Что два веселых гуся?! Откуда у бабуси конфетки? Сроду не видала!
Конфеток и правда не было, так же как и не было деда. Деда вообще мы не помнили, потому что он умер еще до нашего рождения.
Но сон уже прошел, в доме пахло блинами, на столе стояла большая тарелка с ними, а рядом варенье и баночка с медом. День начался!
—Саша, у тебя опять глаза темные, что так плохо умывался?! Иди вымой хорошенько!
И Сашка, наш пятилетний братишка, шел послушно снова умываться:
—Мой хорошо с мылом! —говорила тетя Катя улыбаясь, и Сашка тер добросовестно мыльные глаза, а сполоснув, подходил и с надеждой спрашивал:
—Ну, что чистые?
—Нет! Ничего не отмыл, все такие же!
И он шел расстроенный снова к умывальнику и тщательно мыл.
И уже после третьего раза, когда говорили, что глаза такие же черные, он начинал реветь, что глаза не отмываются. Над ним кто-то сжаливался, и со смехом говорили, что просто глаза его черные, и он с такими родился. Вот так прикалывались наши тетушки над нами, наивными ребятишками.
Бабушка помогала посильно, если кто-то обращался за помощью, и всегда подавала милостыню. Помню однажды у калитки остановился седой старик, весь обросший, с длинной огромной бородой и усами, на нем был старый  длинный плащ, на плече висела котомка. Этот дед попросил, через плетень, воды попить и хлеба, сказав, что он погорелец.
Дедушка этот показался мне страшным, и я молча убежала к бабушке в дом, сказав ей про старика у калитки:
—Не надо бояться, — сказала Капитолина и, отрезав четверть от большого хлебного каравая, дала мне этот кусок и стакан воды:
— Не бойся и отнеси дедушке! И никогда не отказывай человеку в хлебе и воде.
— Ну, давай тогда весь каравай ему отдадим, — сказала я, подобрев и осмелев. А караваи-то были большие, кг на три, на четыре.
— Не надо, —сказала, улыбнувшись моей доброте, бабушка, — он еще пойдет дальше по селу, и другие люди тоже смогут ему помочь, а если мы дадим много хлеба, то он больше ни к кому не зайдет, и люди не смогут проявить свою доброту.
Вот так меня учила моя любимая бабуся не выпячиваться, а вести себя с добротой достойно, дав и другим такую же возможность творить добро.
Я очень любила свою бабусю, и старалась быть на нее похожей. Когда я летом у нее гостила, бабушка занималась моим воспитанием.
—Ты куда собираешься, к подружке? Сначала поешь, а голодная в гости не ходи. Вдруг ты придешь, а они обедают за столом, и будешь ты смотреть на них голодными глазами?! Поэтому прежде чем идти —поешь, и на глаза не смотри никому.
Я это хорошо запомнила, хоть и была еще маленькой девочкой. Однажды, когда бабушка была у нас в городе в гостях и уже собиралась уезжать, мы сели обедать, прежде чем проводить ее на поезд.
—Ешь, бабуся, ешь хорошо, а когда в поезд сядешь, то в глаза-то не смотри никому!
За столом все громко засмеялись.
—А чего вы смеетесь, ты же сама мне так говоришь!
—Да, я что преступник, что ли, буду людям в глаза не смотреть? —сказала бабушка, смеясь тихим мелким смехом, — смотреть в глаза и смотреть на глаза — это разные вещи. Смотреть на глаза — это когда голодный человек людям в глаза заглядывает просящим взором, чтобы ему подали что-нибудь, посадили за стол, дали еду. А смотреть в глаза, это когда человек честный, то он глаз не прячет от других и взгляд при разговоре не отводит. Понятно?
— Понятно! Все равно ешь хорошо перед дорогой! — сказала я. И все уже с улыбкой доедали сытный обед.
Это выражение «ты в глаза не смотри никому» всем запомнилось, и его часто повторяли в шутку в кругу моих родственников.
Помню, однажды, я встречала бабушку из церкви и, когда мы сели в городской автобус, видя бабушку с палочкой, какая-то женщина встала и освободила ей место.
—Сиди, дочка, сиди, — отказалась бабушка, — я целыми днями сижу, а ты устала, с работы едешь, так хоть в автобусе отдохни.
Я дома с восхищением рассказывала маме:
— Какая добрая наша бабуся!
—Добрая! Видела бы ты какой она строгая была молодая, а мы маленькие, и как нас безжалостна гоняла и лупила, — даже с некоторой обидой возразила она.
А я ее не знала молодой, а в старости Капитолина была самой доброй и лучшей бабусей! Ребятня с моей улицы любили ее, значит была она добрым и хорошим человеком, потому что дети и собаки в людях никогда не ошибаются.

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ
В бабушкином доме до революции было много скотины во дворе: две коровы, две лошади, овцы, козы, куры. Лошади — это чтобы в поле землю пахать, тракторов-то не было. Овец стригли, потом их шерсть пряли долгими зимними вечерами, а дальше из спряденной шерсти вязали носки. А еще из шкур овец шили на заказ тулупы белые и черные, длинные до пола, в этих тулупах на открытой телеге, устланной соломой и запряженной лошадью, ездили зимой на станцию и на базар. Потому что в русские морозы на лошади, без тулупа в санях, далеко не доедешь, а можно только замерзнуть в пути. Поэтому шили их длинными до самого полу, теплые тулупы с большими воротниками, в которые можно было закутаться и согреться.
Это было вполне приличное хозяйство для молодой семьи, такое как у большинства крестьян, у середняков. Кроме того, у них не было родителей с обеих сторон, которые бы помогали молодым, как это принято в России.
По старым обычаям родители строили для своих сыновей дома, и когда сыновья женились, то они своих невест, после свадьбы, приводили уже в свой отдельный дом. Но так как родителей у них не было, то они строили свои дома сами и дед, и его братья. Народ в селе трудился от зари до темна, потому что жили трудно, и дел дома было очень много.
Возможно годы, прожитые в семье у немцев, не прошли даром, и у бабушки в доме всегда был порядок, скромная еда на каждый день, и щедрая — на праздники для семьи, родных и соседей.
Но все их достижения в хозяйстве пошли прахом, потому что после революции пришла коллективизация, когда у хозяев отбирали всю скотину и отправляли в колхозное стадо.
Когда выгоняли коров со двора деда Михаила, то все домочадцы вопили в голос, потому что жалко было. А вопить в русской деревне хорошо умеют: один начнет, остальные подхватят — не остановишь!
Но, как говорила Матенька, молодежь недолго горевала, так как быстро поняли все свои преимущества от Советской власти. Теперь по приходу домой, где уже не было скотины, им не приходилось много работать, как раньше, стало больше свободного времени. Жить стало легче, но беднее. Ведь теперь не было дома ни своего молока, ни мяса.
Да, еще были в семье строгие правила поведения для детей и взрослых.
Была Капитолина многодетной матерью, родила она восемь детей, но в живых осталось только пятеро, три дочери и два сына, Это все потому, что бабушка была 1890 года рождения, а в те годы еще не было антибиотиков и дети часто умирали в младенчестве от болезней. Но зато, кто остался в живых, были сильные и здоровые. Очень крепкие ребята оставались для жизни!
Может поэтому это поколение, здоровых и сильных, как мужчин так и женщин, и выиграло эту войну. Это они поднимали такие тяжести, которые другим поколениям просто не поднять, это они мерзли в окопах и не болели ни гриппом, ни пневмонией, это они работали сутками, падали от усталости и поднимались снова и снова, это все они...вынесли страшную войну на своих плечах и одержали победу.

ДЕД МИХАИЛ
Но это все будет потом. А пока вернувшись с полевых работ, надо было Матеньки успеть постирать единственные блузку и юбку, высушить ее и выгладить, чтобы успеть на вечерки. А какой форсуньей она была! Любила наряжаться, и в неглаженом из дома никогда не выходила, до глубокой старости. На пятачке за околицей собиралась молодежь со всего села. Матеньке очень хотелось подольше погулять с Ваней и прийти домой попозже. Но тятя ей не разрешал поздно задерживаться, и на сеновале спать одной тоже не разрешали.
И вот она еще с вечера уговаривала сестру Катеньку, чтобы та ночевала с ней вместе на сеновале.
— Катенька, пожалуйста, пойдем вместе спать на сеновал! А то меня одну тятя не отпустит.
— Что толку с тобой там ночевать, буду я там одна всю ночь! Ты же, как всегда, под утро вернешься?!-ворчала сестра, но соглашалась на уговоры.
Если вдвоем, то тятя Михаил мог им разрешить, а тогда Матеньки можно было после гуляний поздно вернуться. Они своего отца тятей звали. Быстрая, она должна была все успеть и дела домашние, и повечерять с семьей, и бегом на вечерки за околицу.
Повечерять — это значило поужинать всей семьей. Правила были строгими: все сидели за столом, на котором стояло большое глубокое блюдо с похлебкой, у всех были свои деревянные ложки. Родители и дети, каждый должен был по очереди, по кругу, зачерпывать похлебку своей ложкой. И если кто-то не в свою очередь зачерпывал ложкой, то отец, сидевший во главе стола, своей большой деревянной ложкой так стукнет по лбу нарушителю порядка, что у того «звезды из глаз» посыпятся. А это значит —очень больно! И потому желающих, побольше других урвать, долго не было, пока кто-нибудь опять не забудется.
Как я поняла, из рассказов моих дядей, тетей и мамы — эти «звезды» за столом видели многие, и как себя вести за столом знали хорошо.
А когда был мясоед, это после Рождества, в доме готовили мясную еду: щи, пироги. В русской печи запекали птицу, делали пельмени и первую чашку с пельменями отец Михаил велел отнести соседке, безродной бабушки, что жила через дорогу.
Эту традицию Матенька сохранила на всю свою жизнь и, как помню я из своего детства, когда в выходные она пекла пироги, то отрезала большой кусок, а то и два, с разной начинкой, и велела мне отнести соседке, слепой бабушке, которая жила в большой семье, с пятью внуками в соседнем доме.
И, когда я сопротивлялась этому, она рассказывала про свое детство и добавляла:
«Вот вырастешь и тоже, всегда, первый кусок на празднике подавай бедным старикам—соседям», — что я и делала потом всю жизнь, пока такие старики жили в нашем подъезде.
Матенька была у отца любимицей, да и как ее не любить такую красавицу, добрую, да миру открытую. Только недолго они радовались, потому что наступал в Поволжье страшный голод, после этого будет другой, но тогда они еще не знали об этом.
Дед Михаил, был сиротой, но были у него еще два брата: Митрофан и Василий и сестра Елена. Каждый жил в своем доме, даже у незамужней тети Лены, сестрицы, тоже был небольшой дом.

ДЕД МИТРОФАН
Слева, через несколько домов жил в большом и высоком доме, другой брат деда, Митрофан со своей женой Аграфеной, а попросту звали ее соседки Груней или Грушей. А для она была тетя Груша. Детей у них не было и, может поэтому, жили они зажиточно и дружно.
Дед Митрофан был высокий широкоплечий, статный, можно сказать: удался лицом и телом. С лика его можно было картины писать: русоволосый, с правильными чертами лица, голубыми глазами, прямым тонким носом, хорошо очерченным ртом и густой шевелюрой пшеничных волос. А еще носил он богатые густые усы, тоже пшеничные. Говорил он почти басом, голос у него был низкий с хрипотцой, а разговаривал он медленно и Окал, как и большинство сельчан.
Пьяным дедушку Митрофана я никогда не видела. Вот только один раз он был слегка навеселе, на свадьбе моей крестной, ему она доводилась внучатой племянницей. Тихий и довольный, он сидел среди гостей с густой шевелюрой уже седых волос, совсем старенький, с пышными усами и длинной по грудь бородой. И это был единственный гость в таком странном обличии.
Но самое интересное для меня было, как он, сидя возле горячего самовара, распивал чай во все свое удовольствие. Дед, после каждого глотка из блюдца, причмокивал и крякал с громким звуком ха—а—а, подливая чай из большой чашки, которая наполнялась из самовара. Наверное, так пили наши предки с громким довольным кряканьем и кряхтением, наслаждаясь чаем в конце рабочего дня или в субботу, после русской бани, которую топили раз в неделю.
Каждый вечер, они с женой проходили мимо наших окон, к себе домой, после работы, большие и красивые, с достойно поднятыми головами и улыбчивыми светлыми лицами. Нам ребятишкам, приехавшим в гости из города, нравилось на них смотреть, они нам казались какими—то сказочными героями, и очень хотелось сходить к ним в гости. И всегда после нашего вопроса:
— А можно в гости к деду Митрофану сходить?
Нам строго отвечали взрослые:
—А вас кто-нибудь приглашал? Вот пригласят — тогда и пойдете!
И вот наступал день, когда высокий великан дед Митрофан заходил, пригнув голову, к нам в избу. После недолгого разговора с бабушкой, он громко, как будто мы глухие, приглашал нас к себе, :
—Ну, пойдемте в гости, будем чай пить с медом и есть груши.
Мой маленький кузен, помня, что жену деда звали Грушей, шел с большой опаской в конце нашей толпы и с ужасом думал, как же мы будем есть эту грушу, подразумевая под грушей— жену деда, Агрофену, а для нас просто, тетю Грушу. Но груши были настоящие, растущие в саду на деревьях. У нас в среднем Поволжье, они были тогда большой редкостью, ведь это южные растения.
Погуляв по саду, наевшись груш, попив в доме чай с мёдом и пирогами, нагостившись, мы возвращались, довольные, домой, с полными охапками груш и яблок, и еще чего-то, что положил нам на дорогу добрый дедушка.
Помню, что все время, пока дед Митрофан гулял по саду с нами и распивал чаи, —он весь светился, как будто мы родные дети, которые вдруг неожиданно свалились после долгой разлуки, и его счастью не было конца. Да, это были на редкость добрые и светлые люди, которым Бог почему-то не дал своих детей.

ЕЛЕНА
У бабушки Елены тоже не было детей, да и семьи своей, к сожалению, не было. Поговаривали, что была красавицей, и будто в девушках ей кто-то порчу сделал из ревности к парню. Она заболела, и красота ее пропала в молодости. Так она не вышла замуж и прожила всю жизнь одна.
Часто она сидела на скамейке перед своим домом, общаясь с теми, кто проходил мимо. Наверное, ей было скучно одной жить, и летом в доме она почти не находилась. Тетя была спокойной, миролюбивой, и соседи к ней хорошо относились. А в последние годы, именно соседка Татьяна с мужем, когда тетя Лена заболела тяжело, возили ее на своей машине в Самару в больницу и ухаживали за ней до самого конца. И свой полуразвалившийся дом Елена соседке Тане завещала. Правда этот вопрос она согласовала с моей мамой, которая ей доводилась племянницей.
— Матенька, ты не будешь обижаться, если я соседям свой дом подпишу, ведь они за мной, как за родной, ухаживают?
Матенька ответила, что нет.
— Мы, наоборот, им благодарны за тебя, поэтому не переживай, претензий и обид не будет.
Ведь у нас в России дома престарелых, в основном, очень бедные. Попасть туда считалось всегда позором, и поэтому пожилые, одинокие люди до самого конца живут в своих домах и квартирах, боясь как бы их не отдали в эти самые дома для стариков к чужим людям.

ВАСИЛИЙ-СТРОГИЙ ДЕД
Напротив дома Елены, был дом их брата, деда Василия. Тот жил большой семьей, с женой и кучей детей. Он был крикливый и очень трудолюбивый. В его дворе было полно всякой живности, и мне, девочке из города, приезжающей на каникулы к бабушке летом, было все интересно.
Ходить просто так в гости нам бабушка не разрешала, хотя мы и просились к дедушкам Василию и Митрофану. Они оба жили рядом, по разные стороны от дома Капитолины. Только, если бабушка давала какое-то поручение, тогда можно было сходить. Так я однажды попала во двор к деду Василию, который просто кишел всякой живностью: и телята, и гуси, и бараны, и куры, и утки, и лошади, и даже красивые индюки. Только я зашла в изгородь, где вся живность жила, немного посмотрела, как выскочил дед Василий, отругал меня и своих детей, за то, что меня пустили к животным.
Ну, это, в основном, из-за того, что я дико закричала, когда погнались за мной гуси. Я налетела на жеребенка и на лошадь, которая еще и лягнуть могла. Только деревенские дети знали, что к ним нельзя сзади подходить. А пока я в ужасе кричала, бегая по двору от шипящих гусей:
— А-а-а, помогите!
Родственники-подростки покатывались надо мной, сидя на крылечке. Как это и принято было у деревенских: посмеяться вдоволь над городскими.
Попало всем, дед Василий схватил меня и выставил за ограду, подальше от животных и птиц. И строго-настрого запретил мне заходить на скотно-птичий двор их дома. Ох, не понравился мне этот крикливый дед: не понимала я тогда, что кричал он, потому что заботился о моей безопасности.
Дед Василий всю жизнь трудился дома и на работе, чтобы дать хорошее образование своим детям. Один из них, Николай, закончил аспирантуру, защитил диссертацию и преподавал всю жизнь в Самаре, в одном из лучших её вузов. Николай был женат, жил в большой квартире, в центре города, но детей у них не было. Когда дядя Коля вышел на пенсию, он переехал в свое село и прожил там до конца своих дней. Сначала я удивлялась, зачем он уехал из своей престижной квартиры, из центра большого города в деревню, а потом поняла: это были "лихие" 90 годы, и он спасался от черных риэлторов, которые заполонили страну, и одинокие владельцы квартир пропадали повсеместно.
Поэтому, в то время, переехать и скрыться в деревне —это был лучший вариант для пожилого и одинокого человека. Кроме Николая, были у деда Василия еще и четыре дочери, двое из них, погодки с Матенькой, дружили и поддерживали друг друга всю жизнь.

МАТЕНЬКА, ГОЛОД И СРЕДНЯЯ АЗИЯ
И когда беда, называемая голодом Поволжья, стала приближаться, быстро и неминуемо, к селу, тогда два брата Михаил и Василий, покумекав вместе, как им спасти своих детей, решили старших дочерей отправить в Среднюю Азию. Ведь отправив старших, они и младших спасут, потому что им еды побольше достанется, когда семья уменьшится.
Страшно было, конечно, отправлять в такую даль, и сердце родителей кровью обливалось. Да выхода не было. Люди в Поволжье вымирали целыми семьями, а некоторые и деревнями.
И со слезами на глазах четверых девчонок-сестриц, две дочки Михаила и две Василия, проводили в Среднюю Азию в чужие, далекие, но сытые края.
Сколько я не спрашивала, как они смогли уехать в Среднюю Азию, никто ничего не рассказал. Как будто там была какая-то тайна, и все дали клятву никогда об этом не рассказывать. Поэтому я ничего про это путешествие не знаю.
Из прочитанного мною, я узнала как миллионы беженцев, у кого были силы и хоть какие-то возможности, бежали от голода в разные края , много погибало в пути, но многие и добирались. Поезда и вокзалы были переполнены толпами обезумевших людей, которым уже было все равно куда уехать, лишь бы подальше от голодных краев, где люди все поели: и овощи, и картофельные очистки, и кору деревьев, и листья, и лебеду, желуди, траву, крапиву, сено, солому, но и это закончилось. И началось самое страшное: были случаи, что люди стали поедать людей, на улицу было страшно выходить. И все, кто мог, бежали от этого ужаса куда глаза глядят. В вагоны было не пролезть, и люди ехали на крышах, на ступеньках, кто как мог.
... Предполагаю, что Матеньке и ее сестрам кто-то помог выехать и добраться до Средней Азии, иначе у них было бы мало шансов добраться живыми. Они и не скрывали этого, но никогда не говорили кто; до конца жизни боялись раскрыть эту тайну, как будто не хотели подвести этого человека, которого к тому времени, возможно, и не было в живых. Ведь уходили сестры в мир иной после восьмидесяти лет. А все боялись рассказать. Но они помнили все и были благодарны этим людям.
В те страшные годы Средняя Азия была тоже забита голодными беженцами и уже стонала от этого нашествия, но выстояла и не закрыла свои края.
Края эти были богатые солнцем, фруктами и азиатскими базарами.
Раньше в свое селе, будучи еще маленькой девочкой, Матенька ходила в школу в первый класс, и каждую весну заболевала малярией, и так было три года подряд. И она никак не могла перейти из первого в другой класс. В конце концов, отец рассердился и сказал:
—Хватит этого ученья, дома работать будешь:пряжу прясть, да носки вязать.
На этом и закончилось ее ученье и больше она нигде не училась, а в графе образование писала: начальное, как и большинство из ее поколения. Они искренне говорили:
— Спасибо Советской власти, что научила нас читать и писать.
Да, она по жизни была очень благодарным человеком. До Советской власти крестьянам никакая грамота и не светила, было много болезней, мало лекарств, детей ежегодно рожали, но многие умирали в младенчестве.
И вот, после трудного и болезненного детства, она попала в чудную страну Азию, которая спасла ее, накормила, напитала солнцем и фруктами, и после этих сказочных лет, она никогда уже больше не болела малярией...
За все это добро полюбила она Среднюю Азию на всю жизнь, и пока работала, ездила туда каждый год в отпуск в разные города: Ташкент, Ашхабад, Фрунзе. Там она проводила весь отпуск.
Со времен их молодости, там в Средней Азии, вышли замуж и остались две ее двоюродные сестры, а она вернулась домой. Ведь дома, в селе, ждал ее любимый Ваня. Но судьбе не угодно было пока их соединить.
 В тридцатые голод снова косил Поволжье, люди пухли от голода, умирали деревнями. Да и не только Поволжье, умирала Украина и другие районы Советского Союза.
За Матенькой стал сильно приударивать молодой красавец, хохол, работающий председателем колхоза, но Матенька не очень благоволила ему. Она точно знала кому отдаст свое сердце!
Увы, человек предполагает, а Бог располагает. Однажды зашел отец, когда Матенька, как всегда, крутилась перед зеркалом, за что ей от отца не раз попадало, но в этот раз он даже не обратил внимания, молча сел на табурет и, посмотрев виновато, хриплым голосом от волнения, сказал, глядя на Матеньку:
—Доченька моя, ты знаешь, как я тебя люблю, Христом Богом тебя прошу, выходи замуж за председателя. Я не смогу вас спасти от голода, люди умирают целыми селами, хочешь я перед тобой на колени встану?! Выходи за него, хоть ты спасешься и живой останешься. Не могу я представить, чтобы ты, такая красавица умерла в расцвете.
Голос его немного дрожал, на глазах навернулись слезы. Он опустился на колени и умоляюще смотрел на дочь. Конечно, он хотел не только Матеньку, а всю семью спасти. И ее брак с председателем был тогда единственный выход. Матенька не смогла отказать отцу, знала она, что такое голод. Однажды в голодное время шли они с сестрами от речки, а голод так достал Матеньку, что она взяла горсть земли с дороги и стала есть.
А было в народе поверье: кто землю есть будет — тому худо будет, тот может и рассудок потерять.
—Не ешь! Нельзя!—кричали ей сестры, но она не послушала их и съела горсть земли. Есть пословица в народе, что «голод не тетка, пирожка не поднесет», то есть пощады от него не жди. И человек от голода может на все пойти.
—Хорошо, тятя, — сказала она, — я согласна.
Она тоже любила отца и не могла видеть, как он мучается.
—А Ваня подождет! — добавил отец и вышел.
—Да, Ваня подождет,— повторила она и заплакала.

КАК МАТЕНЬКУ У МУЖА УКРАЛИ
Спустя много лет я спрашивала: Почему же ты вышла за председателя, ты же Ивана любила?
— Потому что мой отец, стоял передо мной на коленях и просил выйти замуж за председателя, и я не смогла отцу отказать,— ответила она мне сердито. Видно это решение было очень трудным для нее. И дорогого стоило.
Да, я представляю как это сложно отказать, когда родной отец стоит перед тобой на коленях и просит.
Прожила она с председателем ровно год. Был он сильно ревнив. Ну, просто к каждому столбу, но и заботлив был, как никто. В трудный голодный год спас он не только Матеньку, но и всю ее семью.
Только сердцу не прикажешь! Ваня все ходил под окнами, и как встретит у колодца или в поле на покосе, все уговаривал ее уйти к нему насовсем.
Как он красиво ухаживал. А главное: как он пел! Какие у них с братом красивые голоса были. Летними вечерами, на крыльце отчего дома, они пели песни на два голоса, и у Матеньки замирало сердце от счастья, как это было красиво!
Дело в том, что у Матеньки был необыкновенный дар к музыке и, не имея музыкального образования, она в течении всей своей жизни любила слушать оперу. Когда ее передавали по телевизору, она ставила стул очень близко к экрану, усаживалась напротив и слушала на протяжении двух-трех часов, от начала до самого конца.
—Что ты слушаешь, ты же ничего не понимаешь, — смеялась я, подразумевая, что оперу поют на итальянском языке.
— А голоса-то какие!— говорила она с восторгом, — какие голоса, послушай!
Ваня был хорош собой, светлолиц, с большими, широко поставленными глазами, волосы светлые с залысинами на висках, высокий лоб, красивые полные, четко очерченные губы. А еще он был решительным и смелым. Это он доказал не раз своей любимой красавице Матеньке.
Однажды, когда председатель, муж Матеньки, был на работе, Ваня на лошади с телегой подъехал к дому и сказал:
—Собирайся! Все, поедем к нам жить!
И стал собирать и бросать в телегу ее вещи. Матенька от страха вся побелела: она всегда трусихой была. В это время председателю сообщили, что у него жену воруют. Тот на коня и вперед, к дому наперерез, а Ваня-то был почти у своего дома. Председатель закричал так, что Матеньку, как ветром сдуло с телеги, она добежала до плетня и спряталась за ним.
—Господи, помилуй!—крестилась она в страхе.
Телегу с ее пожитками они еще долго таскали по селу: то к Иванову двору, то к дому председателя. В конце концов подрались и, с разбитыми физиономиями, вернулись каждый к себе. Тут и Матенька вышла из-за плетня, полдня там просидела, дрожа от страха
—Пусть подерутся,— думала она,—лишь бы меня не тронули.
В доме у Вани все ее обнимали. И сестры, и братья, и родители были довольны, что Матенька теперь с Ваней жить будет. Любили они ее, как свою.
Так началась новая счастливая жизнь, только продолжалась она недолго. С началом финской войны забрали Ваню. После нее он вернулся домой, живым и здоровым, но ненадолго ...

ДОЧКА
Скоро дочка родилась, Зиной назвали. Девочка росла любимым ребенком с ласковым, спокойным характером. Не исполнилось ей и года, как Ваню забрали снова на фронт.  Матенька и не знала тогда, что она в положении и, что в начале следующего года, родит еще одну дочку. И тут же получит извещение с фронта, что муж ее пропал без вести.
Нет, не поверила она, всю войну ждала и после войны тоже. И хоть мужчин мало было, предложений выйти замуж у нее всегда было полно, но никто ей не был нужен. И жила она в ожидании любимого мужа с войны и в заботах о дочках.
В войну у них была корова, картошка, но хлеба не было, а на базаре он был такой дорогой! Стоил более тысячи рублей, а денег не было, за работу не платили, а со сберкнижки, во время войны, можно было снять только двести рублей в месяц. И тогда освоила Матенька валяльное дело. Ночами валяла валенки, которые потом продавала на базаре или меняла на хлеб. Валяла ночью потому, что днем надо было работать в колхозе за трудодни, за «палочки», которые им ставили учетчики в тетрадки за каждый отработанный день. А потом, осенью, что-то давали на трудодни продуктами, но во время войны все, в основном, на фронт отправляли. Недаром был лозунг: «Все — для фронта, все — для победы!».
Вечером работа по хозяйству: огород, корова и только ночью она могла валять, чтобы не видеть дочерних слез, которые с плачем просили хлеба.
Валять валенки—это очень тяжелый, изнурительный труд. Обычно в бане, на столе лежала овечья шерсть, ее надо было обдавать кипятком (она сильно воняла) и бить надо было по ней по ней тяжелым, деревянным, длинным молотком, пока она не сваляется. Пот, пар, вонь и большой тяжелый молоток. В общем, как говорится, не дай Бог никому!
Дочка Зина была послушной и терпеливой, а младшая вечно орала:
—Хлеба, хлеба...
Когда человек молчит и терпит, то на него никто и внимания не обращает. Так и случилось: когда, в начале мая 1949 года, копали огород под картошку, никто и не заметил как Зина, постелив фуфайку, уснула на огороде около дома, и пока вскопали большой огород и вернулись, она уже поспала часок на сырой майской земле. Заболела. Хотели положить ее в больницу, но она просила со слезами:
—Мамочка, не отдавай меня в больницу!
Матенька не отдала, а спустя несколько дней дочка умерла. Двухстороннее воспаление легких.

ДОМ НА ПОГРУЗНОЙ
В это время жили они у бабушки Капитолины, потому что дом свой, на станции Погрузная, продали. Деньги нужны были на учебу братьям, Ивану и Петру, которые вернулись с войны живыми и здоровыми.
Двух здоровых мужиков надо кормить, дать им возможность получить мирную профессию, шофера, и получить права. Ведь каждую неделю собирали два вещмешка с едой братьям. А без денег, в войну, где еду брать, когда за каждый колосок с колхозного поля в тюрьму сажали. А хлеб тогда бешеные деньги стоил, настолько бешеные, что они сами его и не ели.
Да, денег не было ни у кого, не платили их. Поэтому и решили Капитолина и Матенька дом продать, чтобы деньги были, а жить Матенька переехала, после продажи дома, к Капитолине, вместе с дочками. И после, строго-настрого запретила всем говорить на эту тему, чтобы братьев не обидеть, а то подумают, что их укоряют этим. И узнала я об этом факте: о продаже дома в конце ХХ века, уже после смерти мамы, от ее сестры Кати, которая доживала тогда свои последние дни.
— Ну, скажи, тетя Катя, про ваши тайны, которые вы так берегли, про дом на станции Погрузная, куда он делся, почему никто о нем ничего не говорит: может там что-то плохое произошло?
—Да что ты все придумываешь! Ничего не произошло там плохого. Просто продали его, чтобы Петра и Ивана выучить в МТСе, который находился за несколько км от села. И Матенька всем строго-настрого приказала не говорить никогда про этот дом, чтобы братьев не обидеть, и не укорять их —вот мы все и молчали.
Вообще я от своей мамы, Матеньки, часто слышала, что укорять—это самое последнее дело.
Если что-то сделал хорошее для человека, то и забудь про это навсегда и не напоминай об этом, потому что укорять человека, что он тебе обязан—это последнее дело!
—Лучше ничего не делай, чем сделать, а потом глаза ковырять этим!
И я старалась это правило выполнять, хотя иногда очень хотелось напомнить человеку, сколько я для него сделала хорошего!
В них было много чего заложено от природы, а во мне чаще все проявлялось от воспитания. Правильно поступать—это с точки зрения христианки, каковой и была моя бабушка.
Кроме тайны про дом на Погрузой, меня еще интересовало, как они смогли уехать в довоенные голодные годы? Ведь паспортов у них не было на руках, потому что они все находились в сельсовете у председателя.
— А вторая тайна ваша? Как вы паспорта достали, чтобы в Среднюю Азию уехать?
— Много будешь знать, скоро состаришься!
— Да, ничего за это не будет, сейчас на дворе девяноссто пятый год, уж и в живых то никого нет, то ж до войны было...
— Ну и что, что давно, было и сплыло! Обещали мы не говорить про это и не скажем!
— Кому обещали, когда? —спрашивала я, но так и не получила ответа.
Так и не сказала мне Катенька и унесла эту тайну с собой, самая старшая, уходившая в мир иной последняя, пережив всех своих братьев и сестер.
Они все странно уходили в мир иной: не по старшинству, а в обратном порядке, начиная с младших и заканчивая старшими.

ПЕТР
                «За Родину воевать надо, а не умирать!»

Первым ушел Петр, двадцать пятого года рождения, в возрасте тридцати двух лет.
Однажды, возвращаясь из командировки, на грузовой машине МАЗ, они попали в аварию.
Ехали ночью, торопились домой. Друг его, который был за рулем, заснул, и  машина врезалась в дерево. Водитель остался живым, потому что дерево упало на другую сторону кабины. А Петр спал крепко и погиб во сне, так и не очнувшись.
Вот судьба какая странная: прошел мой дядя с разведкой до самого Берлина, вся грудь в орденах и медалях, вернулся целым и невредимым, а в мирное время погиб в аварии, во сне.
Забрали его в армию, в сорок втором, и сразу на Урал, в «учебку», ведь он в армии не служил раньше. Так их, молодых ребят, сначала на Урал отправляли, там обучали всему: стрелять ползать, рыть окопы. Однажды идет он по территории учебки, а навстречу бежит с вещмешком его земляк, Василий, довольный такой.
— Ты куда, такой радостный? — спросил Петр.
— Я — на фронт! Меня взяли досрочно.
— Так ты ж ничего не умеешь, тебя же убьют! — отговаривал Петр.
— Ну и что! Так ведь за Родину!
— За Родину воевать надо, а не умирать! — сказал ему Петр.
— Если нас всех убьют, кто же за Родину воевать будет?!
Вот откуда у молодого парня такие мудрые мысли? Что за Родину воевать надо, а не умирать. А для этого учиться надо на этих курсах, чтобы немцев бить и бить до самой Победы.
Не прошло и трех недель как узнали, что на Василия пришла похоронка.
— Я ж ему говорил, — с горечью вспоминал Петр, —а он не послушал.
Позже они с товарищами тоже отправятся на фронт, и Петр пройдет до самого Берлина, в боевой разведке, все время на передовой, и вернется домой живым и здоровым.
— Я так мерз всю войну, так мерз, что никак не мог отогреться, и все время, завидовал брату-танкисту: что ему, Ивану хорошо, тепло, он — в машине.
«Вот кончится война, выучусь на шофера, буду тоже всегда в тепле сидеть» — думал на войне Петр.
Вернулся он в сорок пятом.
Как же ты, как? —вопили сестры с мамой, его обнимая, а он зарылся в их руки,  молча плакал и долго не мог ничего сказать.
Потом, отпыхнув, сидя на стуле за столом, тихо выдавил:
— Меня, мама, твоя молитва спасла. Шел все четыре года как завороженный, почти каждый день в бой. Иду в атаку — слева падают, справа падают, — вот думаю, следующая пуля — моя. Нет, бой закончился, а я опять — живой! Ну, как завороженный! Так и прошел до Берлина все четыре года, мерз только очень, ведь я в разведке был. И в грязь, и в мороз ходили за «языком». Пока его выследишь, подкараулишь, да схватишь — не один час пройдет. Хоть на морозе, хоть в снегу, хоть под дождем — часами лежишь. А вернешься с задания— не выспаться, не согреться, не успеешь — опять в разведку, опять на холод. У меня было такое ощущение, что внутри у меня не органы, а куски льда лежат, так холодно мне было.
Дядя Петя вернулся —вся грудь в орденах и медалях: три ордена Красной Звезды, орден Александра Невского и еще много орденов и медаль за отвагу. Но он не только отвагой своей, он еще добротой запомнился, всегда всех жалел, обо всех заботился. И с войны Петр привез, трем сестрам, красивые немецкие платья. Ведь Берлин весь разгромлен был: и дома, и магазины. В городе от взрывов все товары разлетались, но среди них попадались и целые, невредимые. Вот надо же, он молодой, холостой парень, там в Германии, подумал о своих сестрах, о том, что им надеть после войны будет нечего. И как он был прав! Ведь все, что было хорошего из одежды, износили за войну, а новое купить не на что. Эти платья пришлись им, молодым женщинам, очень кстати. Тем более, что все сестры получили похоронки на своих мужей и остались навсегда бедными и беззащитными вдовами.
Вот так и получилось, что у бабушки вернулись сыновья, но зато два зятя погибли. Дочки ее остались без мужей, а четыре внучки— сиротами. Надо сразу отметить, что с войны вернулись домой живыми, целыми и невредимыми оба брата, оба были на фронте, и оба дошли до Берлина! Бабушка Капитолина ходила по двору и больше месяца все повторяла и повторяла:
— Я — самая счастливая, я — самая счастливая, у меня оба сына живыми вернулись домой!
Ей трудно было поверить в такое большое счастье, потому что во всем селе не было больше такой матери, у которой бы все сыновья вернулись с войны живыми. В каждой дом приходили похоронки на мужей, сыновей, а то и на всех поочередно.
Я пытаюсь разобраться в своей родословной и понять: почему происходят те или иные события в жизни человека?  Нашла в нумерологии такое объяснение, что у фамилии нашего рода есть защита, видно кто-то из предыдущих поколений заработал ее. А заработать такую сильную защиту можно было какими-то благородными поступками и подвигами, возможно кто-то из наших предков ценой своей жизни спасал людей? Может поэтому мои дяди вернулись с войны живыми и здоровыми?
Я думаю, что хорошая карма — это не тогда, когда у тебя куча денег, а тогда, когда твои дети здоровы, и когда сыновья возвращаются с войны живыми.
***
Во время войны было очень трудно выжить: продуктов не хватало, дети плакали от голода, и каждая мать старалась как-то схитрить, чтобы накормить и обогреть своих детей. Если была возможность, то могли и украсть у государства, ведь государство все отбирало у своих граждан, и что-то принести с работы не считалось в народе преступлением. Все хотели выжить! Но в войну и после нее, если не дай бог поймают, то могли за один колосок с поля посадить в тюрьму на несколько лет. И люди, конечно, хитрили; ведь дома, когда они возвращались с работы, их ждали голодные дети.
В стране СССР от голода за время войны умерли миллионы взрослых и детей. И каждая мать, несмотря на страх перед тюрьмой, старалась спасти своих. Я слышала как одна женщина, мамина знакомая, рассказывала.
— Я то, что придумала, когда в войну работала на мелькомбинате, мололи муку, но с собой взять нельзя, а поймают—посадят на много лет, за горсть муки. А дома дети ждут голодные. Так я в конце дня, когда уже домой идти, возьму и вся в комбинезоне наваляюсь в муке, а домой приду, комбинезон стряхну на бумагу — вот и чуточку муки есть, в воду ее горячую и получается «болтушка» — суп (муку с водой взбалтывают). Этим и кормила детей и выжили детки мои благодаря этой хитрости. Ох, и много мы пережили, не дай Бог никому!
***
Дядя Петя тоже сильно жалел девчонок-племянниц, которые остались сиротами. И, пока они с Иваном в МТС учились, бабушка каждую неделю собирала им по вещмешку с хлебом, он все время кричал:
— Не кладите мне белый хлеб, оставьте его девчонкам, мне и ржаного достаточно. Но бабушка все равно отдавала хлеб мужчинам, а остальные его и не видели, уж очень дорогой хлеб был, от одной до двух тысяч рублей. А пенсия в сто шестьдесят рублей, моя мама на дочку свою получала, за потерю кормильца, за погибшего отца. Вот и живи вдова, как хочешь!
Однажды дядя Петя как-то ухитрился и унес с колхозного поля немного лука, но «бдительный» сосед донес на него, и дядю Петю-орденоносца и победителя, посадили на пятнадцать лет в тюрьму.
Если в других странах доносить — это норма, то у русских это не принято. Таких людей не любят, их называют «стукачами» и относятся к ним с явным презрением. А причина этому, то что во времена культа Сталина, с помощью таких «стукачей», очень много погибло людей в застенках, причем часто невинных, по доносу и по оговору. Было поверие: доносить власти — это значило предавать своих.
Петру посоветовали попроситься на Дальний восток, там шел год за три. И срок уменьшился в три раза. В результате отсидел он пять лет и вернулся домой. Но из бабушкиного дома к этому времени уже все уехали, кроме самой Капитолины. Иван женился и уехал в Альметьевск, а Матенька вышла замуж и тоже уехала в другой город.
Было это в середине пятидесятых. Петр объехал всех братьев и сестер, побывал и в Альметьевске, и у Матеньки в Мелекессе, посмотрел как они живут, как бы присматривая себе место для будущей жизни.
Я его хорошо запомнила, хотя мне и было лет пять. Он хорошо играл на гитаре, лежа на диване, а я сидела на нем, на его ногах, на тапках, слушала его песни, и просила спеть еще и еще. Теперь я вспоминаю, что его гитара висела позже в доме у дяди Вани. Но тетя Валя, его жена, не разрешала ее трогать, говорила что это — память о дяди Пете.
Потом он уехал к тете Кате в Чимкент, в Среднюю Азию. У Кати был большой дом, а во дворе стоял еще один, так называемая мазанка. Жила она одна и Петру все это понравилось. Работать пошел шофером. И девушку он там себе присмотрел и собирался жениться... Но прожил он там недолго. Однажды, возвращаясь из командировки, на грузовой машине МАЗ, они попали в аварию и разбились.
Это был пятьдесят седьмой год. Как только получили телеграмму, отец достал машину и мы поехали с мамой в Самару, через село Кошки, чтобы забрать бабушку Капитолину, потом из Самары поездом в Чимкент. А дядя Ваня прилетел туда самолетом, там мы и встретились впервые. Отец предлогал маме лететь самолетом, но она побоялась за бабушку, что та самолет не перенесет, и поехали поездом.
Я помню, как я разбирала большую шкатулку на столе, с орденами и медалями дяди Пети, раскладывала их, сортировала: их было очень много.
Помню что было три ордена Красной Звезды, и я еще спросила у дяди Вани:
— Он трижды герой Советского Союза, как Кожедуб?
— Нет, сказал дядя, — у героев звезды маленькие и золотые, а это ордена Красной Звезды.
А откуда ты про Кожедуба знаешь? — спросил дядя Ваня меня, шестилетнюю.
— Я читала.
— Вот тут прочитай!
Он сунул мне рядом лежащую газету. Дядя думал, что я привираю и читать не умею, но я прочитала заголовки с крупным шрифтом, чем очень удивила его.
— Чего ты к ней пристаешь? — заступилась тетка
— Я думал она обманывает, ведь моя дочь Лиля, ее ровесница, а она даже букв не знает. Кто же ее учил?
— Отец! Она не только читать, она и писать может. Вот ты со своей занимайся и твоя дочка читать будет!
—Ну, уж нет, в школе учителя всему научат, —категорически возразил он.
Когда Петр погиб, бабушка Капитолина отказалась от обвинения на суде.
— Ведь он не нарочно. Зачем нам еще беду в другую семью приносить.
И друга его не посадили.

КАТЯ
Катенька жила в Средней Азии уже несколько лет, с тех пор как они приехали сюда, спасаясь от голода. Тогда остановилась она в городе Чимкенте. Сестры все разьехались, кто замуж вышел, а Матенька вернулась в село.
Работать Катя устроилась в столовую. Со временем она окончила курсы кондитеров и стала работать при ресторане. Человек она была общительный, и ей понравилась работа официантки. Начальство заметило ее желание и пошло ей навстречу. Работа официантки давала возможность новых знакомств.
И вскоре она вышла замуж, родила мальчика.  Еще раньше она купила себе дом-мазанку, а с появлением семьи стали строить большой дом, прямо во дворе, рядом с мазанкой. И все было бы хорошо, но неожиданно умер ее  пятилетний сын, семья развалилась, и она осталась одна. Вот тогда и приехал к ней Петр и остался жить. Прожили они вместе недолго.
После его смерти встал вопрос, что бабушку Капитолину одну оставлять нельзя, и кто-то из детей должен с ней жить.  Прожив еще пару лет в Чимкенте, она продала свой дом и приехала жить в отчий дом навсегда к Капитолине. Вскоре и Иван захотел жить поближе к родственникам и переехал с семьей в Мелекесс, где жила сестра Матенька и много родственников его жены.

ИВАН
Брат Иван был старший, двадцать первого года рождения, поэтому на фронте он оказался одним из первых, с самого начала войны и до самого конца, до Победы. Служил он в танковых войсках, на западе страны, и поэтому они, как и большинство западных частей армии, оказались в сорок первом в окружении.
Немцы напали неожиданно, без объявления войны, и наступали они страшно: по небу летели сотни самолетов; стреляла артиллерия; шли тысячи хваленых немецких танков, которые уже прошли по всей Европе. И вся Европа сдалась этой, страшной, железной машине войны.
Бесчисленными рядами шла пехота с автоматами, ехала моторизованная пехота на мотоциклах. У них, немцев, позади, победный опыт боев по всей Европе, лучшее вооружение, холеные и вымуштрованные солдаты, а у наших солдат—трехлинейные винтовки, кавалерия на лошадях и разрозненная, совершенно небоеспособная армия. А еще непролазные дороги с бесконечными потоками людей, обезумевших беженцев с узлами вещей, чемоданами и детьми на руках. Может у нас и было хорошее вооружение, но оно было где-то в других местах нашей большой страны, а не на западных рубежах, где наступали немцы. Если бы у нас все было хорошо с армией и вооружением, то наши войска не бежали бы от западных границ до самой Волги.
Немцы мчались вперед с молниеносной скоростью, они обгоняли и войска, и беженцев, и все, что попадалось им на пути: стада домашних животных, стаи переполошенных птиц. Они летели навстречу Победе, своей молниеносной блицкриг, они не знали тогда, что парад Победы в Москве обязательно будет, только на нем будут идти Советские солдаты-победители, победившие их, немцев, в Берлине в сорок пятом!
И в Москве, на параде Победы, непобедимые русские, с брезгливостью и ненавистью будут бросать немецкие знамена на нашу землю, на Красной площади перед мавзолеем.
... Это будет потом, а пока вся наша армия бежала врассыпную, некоторые части без командиров и руководства, солдаты поодиночке и небольшими группами пробирались через территории, уже захваченные немцами. Сдаваться было нельзя, за это — расстрел! И поэтому каждый старался пробраться, и добирались. Дядя рассказывал, что в дороге они потеряли командира. И ему пришлось, в силу своего характера и старшинства по возрасту, стать командиром и выводить  остатки своей дивизии к своим. А там на нашей земле, еще не захваченной немцами, их уже ждали войска НКВД всех, кто вышел из окружения. И каждого допрашивали: как солдаты вышли, как попали в окружение, задавали много других вопросов, ведь они стали «окруженцами», что было тоже плохо для солдата.
Солдат было очень много, допросы велись круглосуточно, и очередь до дяди Ваниной части еще не дошла. Дня через два появился их командир, который, оказывается, раньше их пришел сюда, но не объявлялся: боялся. Как бы он объяснил «особистам», что он один вышел из окружения, без солдат своих? Он обрадовался очень, что солдаты вышли, построил и пошел докладывать, что он вывел солдат...
Я тогда возмущенно сказала:
— Что же вы не сказали, что он вас бросил?
Дядя ответил:
— Да, расскажешь... На войне если хочешь выжить — надо уметь молчать, потому что там стреляют не только спереди, но и сзади, в спину...
— Как в спину?— спросила удвленно я, но дядя развернулся и пошел на улицу. Он всегда так делал, когда хотел уйти от ответа.
Дядя не любил вспоминать про войну.
Они, герои войны и победители, жили в нашей стране, с почти животным страхом за себя и своих близких, и все, как один, боялись сказать лишнее слово. Потому что на протяжении многих лет, в нашей стране сажали людей не за что, убивали, их объявляли «врагами народа», и они пропадали в тюрьмах навсегда.
Многие годы, перед войной и после, люди боялись ночью услышать шум машины у подъезда, потому что, именно ночью, подъезжал «черный воронок» и забирал очередного «врага народа», на многие годы в тюрьмы и лагеря, и оттуда очень редко кто возвращался живым.
Поэтому каждое слово и предложение, выведанное о жизни моих предков и родственников, представляется крупицами золота, которые хочется передать другим поколениям, чтобы знали, чтобы помнили, и чтобы правильно понимали, как это — жить в России.
Мой дядя Ваня после войны получил хорошую профессию. Работал он на нефтепромыслах, хорошо зарабатывал, купил большой красивый дом с садом. В этом доме выросло четверо его детей, и многочисленные племянники были частыми гостями в этом доме. Дети вместе ходили купаться на речку, собирали грибы в лесу, а зимой большой компанией с дядей ходили в лес на лыжах. Сосновый лес, рядом с домом, нам очень нравился. Мы часто гуляли среди высоких сосен, катались на санках, играли в снежки и дышали чистейшим воздухом.
Жить в хорошем доме, с достатком — это желание он принес с войны, от тех впечатлений, что получили наши советские солдаты, когда переступили границы Германии.
Это было шоком. Увиденное наяву было сказочным, будто перед глазами у солдат цветные кадры из кино чужой красивой заграничной жизни, потому что наяву наши солдаты, такого, никогда не видели.
Перед глазами стояли большие крепкие дома, с хорошей мебелью, красивой посудой и дороги, поражающие глаз. А еще откормленные, холеные немцы и немки, ухоженные, хорошо одетые, с красиво уложенными волосами.
— Вот она какая, Германия! Вот за какую жизнь воюют немцы! А мы то за что, четвертый год жизни кладем?! Позади нас страна: нищая убогая; с клопами и вшами; с непролазными дорогами; гнилыми домишками,  такими маленькими, что и домами-то назвать трудно, — так размышляли тихонько солдаты.
Россия—это очень богатая страна, но почему-то, сколько ее помню, с вечно бедными и почти нищими гражданами.
В домах у немцев тоже все необычно: богатое убранство и мебель, и посуда, и какая-то непонятная техника.
— Когда вошли в Польшу, — вспоминал дядя, — при взятии городов, стали обходить квартиры, то увидели какое-то устройства говорящие, большие ящики с проводами.
Думали, что это немецкая радиостанция и выкинули ее из окна, в другом доме тоже такое, — опять выбросили с крыши дома, потом поняли: что-то не то, в каждом доме они стоят, в каждой квартире. Спросили начальство: им объяснили что это — радиоприемники, типа наших «Рекордов», которые появились в наших квартирах, спустя много лет после войны. А во время войны в наших домах было только радио, такие большие черные «тарелки», и больше никакой радиотехники у большинства населения не было.
И эти впечатления от богатой Европы, они сохранили на всю жизнь и жить бедно, как раньше до войны, уже не хотели. Они научились новым профессиям, много и трудно работали, чтобы обеспечить своим семьям и семьям своих друзей достойную жизнь. Я не зря говорю про друзей, потому что после войны в отношениях у людей было необыкновенное братство. Помочь ближнему — было неписаным законом! Первое, что предлагали вошедшему в дом — это поесть, накормить досыта, выслушать, а если надо и оставить ночевать. Помогали строить и ремонтировать дома в выходные дни, а иногда и после работы. Война всех сроднила.
Дядя Ваня прошел в войну по многим странам: это были и Польша, и Чехословакия, и Болгария, и Германия. И везде, как он говорил, —им стреляли в спину, поэтому нельзя было ходить по одному, ходили группами. И только в Болгарии их встречали как братьев, они чувствовали себя как дома, больше их так нигде не встречали.
Им очень хотелось домой к маме, к родным, хотелось остаться живыми и не погибать в этих чужих, недружелюбных странах. Было обидно умирать и отдавать свои молодые жизни. Но был приказ идти, и они шли.
Еще дяди запомнилось, как они шли на Прагу. Уже была Победа девятое мая, уже войне пришел конец — и тут бунт в Праге — и приказ идти десятого мая. Дядя шел где-то в середине танковой колонны и не мог понять, почему они медленно, двигаются, так медленно, что каждый пеший их мог обогнать.
— Я всю войну прошел, но никогда так медленно танки не шли, как на Прагу, — вспоминал он. Наверное, впереди колонны их командир дал такой приказ: идти медленно, потому что сам хотел жить и хотел, чтобы его солдаты после Победы не сложили свои головы в чужой стране.
Все хотели жить и очень хотели вернуться домой. Спасибо этому командиру за дядю, может благодаря такому медленному маршу и они остались живы, хотя до Праги они дошли и участвовали в боях за ее освобождение.
Вернулись. Долго праздновали победу, было много радости и много слез тех, кто не дождался. Когда в доме Капитолины встретились два брата: они крепко обнялись и так зарыдали, что даже сестры-вдовы ужаснулись этому громкому плачу-реву, так не плакали даже вдовы в селе, когда получали похоронки на своих мужей. Наверное, это выходил из них стресс, то что им пришлось пережить на этой страшной и жестокой войне.
Женщин было очень много молодых, красивых и свободных, многие остались вдовами из-за войны.
И все мужчины, что вернулись — были нарасхват! Два брата, мои дяди, два красавца-победителя, загуляли, так как были они холостые, а невест вокруг было полно.
Бабушка Капитолина держала своих сыновей строго и за их ночные гулянья им доставалось от нее. Мама говорила, что бабушка могла взять скалку и отходить их, гоняясь за ними по дому и двору, а они только уворачивались.
—Мама, — спрашивала я у Матеньки, — а почему они такие взрослые и здоровые, а не могли выхватить скалку у матери своей?
—Да, что ты! Такого и в мыслях у них не было, они могли только уворачиваться от скалки.
Вот такое было уважительное отношение к матери. А бабушка просто боялась, что гулянья до добра не доведут и однажды появиться девушка, со слезами на глазах, и скажет, что она беременная и придется ей женить сына против его воли. Ведь парни любят погулять со многими девушками, только это не значит, что они хотят на них жениться. Вот она и берегла своих сыновей. Только ее сыновья были уже взрослые, вернувшиеся с войны, да разве они послушают кого?! Да, и девушек понять можно было, потому что мужчин пришло с войны очень мало, а женщин и вдов полно, вот и надо было сильно ухитриться, чтобы замуж выйти.
***
Конечно, не всем нашим солдатам удалось вернуться живыми из чужих стран. Не вернулся и Ваня, муж Матеньки, и остались они сиротами. Но до конца своих дней не верила она, что Ваня погиб.
—Я думаю, что он живой остался. Я его так хорошо во сне видела: он сидит такой веселый и довольный в белой рубахе на зеленом лугу. Так только живые сняться, — уговаривала она себя и убеждала нас.
За длинные годы войны накопилось много обид и на свою страну. Самая большая обида у моего дяди Вани была на то, что сделали с инвалидами ВОВ. Как их собирали по городам, сгружали в вагоны и отвозили подальше от Москвы, от больших городов, на окраины большой страны, чтобы они без рук и ног, слепые и искалеченные, всем своим непрезентабельным видом, не портили вид Москвы и других крупных городов. Отправляли их в неказистые госпитали инвалидов, особенно одиноких, у которых не было семьи. Некоторые не добирались до новых мест живыми...
Где-то я читала, что кому-то, наверху, не нравилось, что инвалидов очень много на улицах, и они портят вид победоносной страны, потому что это  говорило о том, что победа была нелегкой, и далась слишком дорогой ценой.
— Люди отдали самое ценное, что у них было! Здоровье, руки, ноги, глаза, а с ними как?! Солдаты отдали свои жизни, а их семьи не получили ничего! Как это все понимать?! —дядя был так возмущен так, что у него перехватывало дыхание, и он не мог говорить. Только в сердцах, махнув рукой, он молча уходил от всех подальше.
Понятно, что Иван беспокоился о своих товарищах-инвалидах, с которыми он воевал, но не только. Переживал он и за вдов, чьи мужья отдали жизни за эту страну, а страна бросила их на произвол судьбы, выплачивая нищенскую пенсию, на которую даже поесть досыта было невозможно.
Итак, в стране появилось целое поколение вдов. Бедные женщины тяжело работали в войну, и после войны, чтобы прокормить в одиночку своих детей, одеть их, обуть, дать образование. Они честно выполнили свой долг перед детьми, но от тяжелой работы рано состарились и никогда уже не были счастливы в личной жизни, потому что в стране катастрофически не хватало мужчин: кругом были одни женщины, бедные и несчастные вдовы.
Но об обидах на власть нельзя было говорить, люди боялись, потому что за все сажали в тюрьму.
Обида выражалась не только в словах, в молчании, но и в поступках.
Я помню как один из таких поступков меня поразил.
Это было в год 20-летия Победы...
Жена Ивана, очень гордилась своим мужем, и в канун празднования 20- летия Победы стало известно, что ветеранов будут награждать медалями к этому празднику, и она уже договорилась с племянницей, работающей в престижном магазине (тогда продавали все «по блату»,  по знакомству), чтобы купить мужу новый, красивый, дорогой костюм, но вдруг услышала, что он и не собирается идти на торжественное вручение медалей.
— Как, Ваня, ты же до Берлина дошел, ты же заслужил, как же ты не пойдешь?!—сокрушалась она, но он был непреклонен.
— Никаких костюмов! Никуда я не пойду! Люди отдали самое ценное, что у них было: жизни, здоровье, руки, ноги, глаза и ничего не получили! А я пойду получать, за то что жив и здоров остался?!
Он не мог простить, что сделали с инвалидами ВОВ. Может он многое не мог простить, но он почти ничего не рассказывал и мыслями своими не делился, уж очень он тюрьмы боялся. И все что я рассказываю — это просто я выуживала у дяди Вани по одному предложению. Скажет что-то немного, и уйдет быстрее, чтобы большего не сказать сгоряча, в порыве гнева.
Но я очень любила всех своих старших родственников расспрашивать обо всем, о личной жизни, и он не был исключением. И все, что я узнала о нем, было собрано мной, по одной-двум фразам, сказанным им в разные годы жизни.
Итак, решение о медали он принял, но сказать об этом открыто он не мог: опасно это было. Но так как его работа была связана с командировками, то он просто уехал на эти дни в командировку и не пошел на вручение медалей.
Медаль принесли домой, когда дома была его жена, и отдали ей. Она очень огорчалась по этому поводу и говорила;
—Я так мечтала, что Ваня пойдет в красивом костюме, и ему торжественно вручат эту медаль ...
Но дядя слово сдержал и медаль не пошел получать!
Но они все-таки любили свою страну, честно выполнили долг перед Родиной, не сбежали за границу, как сделали другие, а вернулись домой. Солдаты-победители не бросили родных и страну, и поэтому имели полное право высказать ей, своей стране, накопленные обиды. Право имели, но не воспользовались им, потому что боялись. Почти животный страх парализовал их сердца, поэтому и молчали долгие годы.
Настоящие фронтовики, они все были такие: не любили рассказывать про войну. И еще никогда ничего не просили: ни квартир, ни талонов на дефицитные товары. Они сами строили свои дома, зарабатывали и обеспечивали семьи, и помогали другим.
Фронтовики ВОВ не стучали себя в грудь кулаками и не рассказывали, какие они были герои. Они были настоящие воины и мужчины.

НИНУШКА
Она была самой младшей из сестер, крепкая духом и здоровьем, и с необыкновенным чувством правды и справедливости, за что ей часто и попадало. В детстве, когда однажды в воскресенье родители уехали на базар, две сестрички Катенька и Матенька решили полакомиться и, полазив по избе, нашли закрома, где их мама Капитолина, хранила сладости. Достали три кусочка сахара и довольные облизывали их. Но Нинушка к своему кусочку сахара, который сестры ей выделили, даже не притронулась, а сидела напротив и твердила:
— Я все про вас расскажу тяте, как с базара приедут.
Сестры и уговаривали ее, и упрашивали и, когда аргументы закончились, отлупили её немного, но она даже под тумаками твердила:
—Все про вас расскажу, узнаете как без спроса брать!
И не только говорила, но и делала, за что ей и попадало от сестер.
Доля по жизни ей досталась очень тяжелая, перед войной она вышла замуж, родила двух дочек, но, как и большинство женщин в нашей стране, осталась вдовой после войны. А еще похоронила одну из дочерей, которая умерла во младенчестве. Как и всех вдов, ее бросило государство на произвол судьбы с маленьким ребенком, выплачивая мизерную пенсию за погибшего мужа.
Помню, как мы ездили с ней в лес «воровать» дрова. Вот какова была безнадега с мужчинами, что она взяла меня с собой, городскую девочку, младшею школьницу, чтобы я помогала ей складывать спиленные деревья в телегу. Мне разрешалось браться только за тонкий конец дерева, за верхушку, чтобы полегче было. И я страшно боялась, что нас поймает лесник, и испуганно говорила, что надо делать потише. Но как можно тихо в лесу дрова рубить? Зимой стук топора слышен на километр в округе, а то и дальше.
— Давай уйдем поглубже в лес — просила я, переживая, что нас поймают.
— Нет! — твердо говорила она и рубила тонкие стволы деревьев на опушке, на краю леса.
— Видно же из деревни, что мы рубим тут на поляне, и слышно в деревне, — переживала я, но тетя Нина не уступала, и тогда я в сердцах с отчаянием сказала:
— Да кто же так ворует — нас и видно, и слышно!
Но она только улыбнулась и ничего не сказала, и только позже я узнала всю правду, когда вернулись с дровами домой. Оказывается, что она заранее договорилась с лесником, и он выделил ей эту поляну, на которой мы и валили тощие, сухие деревья. И все было законно, и никто нас не должен был ловить, а я вся перетряслась, пока мы были в лесу. Вот так она меня разыграла! Она любила шутить и разыгрывать и мне, может быть, чаще других, доставалось от ее розыгрышей.
Я помнила также вдов, подружек тети Нины и моей мамы, какие они были веселые, красивые и сильные духом. Никогда не видела, чтобы они плакали на людях, жаловались на жизнь, чтобы попрошайничали, или сильно жалели себя. Все они тяжело трудились на работе и дома, растили детей как единственную надежду, что может им-то, деткам, больше повезет в этой жизни.
Ко мне тетя Нина относилась по-особенному.
— Ты родилась, благодаря мне, — говорила она,
— Твоя мама все жаловалась, что живот у нее какой-то синий, и лет ей было уже тридцать шесть, но Нинушка уговорила ее.
— Не придумывай! Все будет хорошо, рожай! —и мама меня родила.
Когда я училась в школе, то на каникулы я приезжала к бабушке Капитолине, потому что моя мама каждый год уезжала отпуск. Тетя Нина жила напротив бабушки. Она часто брала меня с собой, чтобы мне не скучно было, кроме того, она нашла мне подружку Надю, которая жила на задней улице, за домом тети Нины. С Надей мы дружили несколько лет, ходили вместе в клуб, в кино, а позднее и на танцы.
А еще в нашем селе каждое лето проходил праздник, назывался он Бега, на который меня тоже брали с собой мои тети. Это происходило на большом поле, сначала конные бега верхом, затем на двухколесных качалках и конкур, то есть бег через препятствия. Выступали артисты, работали буфеты.
После забегов лошадок и награждения победителей, после выступлений артистов, люди раскладывали на зеленом лугу еду, что принесли с собой, садились кружками, своими компаниями, по нескольку человек: ели, пили немного и пели песни. Праздник продолжался. Все вокруг были веселые и нарядные. Это был очень яркий и необычный праздник из моего детства.
А зимой мы тоже приезжали в село, чтобы навестить бабушку и привести ей городских продуктов. Бабушка Капитолина, родившая восьмерых детей, работающая всю жизнь в колхозе, в итоге осталась без пенсии, так как колхозникам пенсии наше государство не платило. В общем от свободы, что обещал Ленин в революцию, после его смерти, ничего не осталось. В колхозе люди работали за натурпродукты, в войну работали почти бесплатно, паспорта колхозникам не выдавали и уехать они не могли, а в конце остались еще и без пенсии. Поэтому мама и помогала постоянно бабушке и деньгами, и продуктами.
Приезжали мы в основном зимой и летом. Дело в том, что земля в селе была сплошной чернозем, а дорог асфальтовых в то время не было, и весной, и осенью невозможно было ни проехать, ни пройти. А вот зимой и летом, пожалуйста!
Дорога от станции до дома бабушки была км два и летом можно было пройти пешком, а вот зимой нельзя, дорогу заносило снегом. И тогда тетя Нина шла к соседу и просила лошадь, чтобы отвезти нас на станцию Погрузная, через которую шли поезда.
—Бери, — говорил сосед, — только сама запрягай, а потом, когда вернешься — распряги и в стойло поставь.
И Нинушка запрягала лошадь с санями, на дне лежала солома, сверху мы бросали два тулупа овчинных, белый и черный — такие были у бабушки. Мы закрывались и трогались по зимней дороге. Тетя сидела на облучке и правила лошадью, а мы лежали с мамой в телеге на соломе в длинных овчинных тулупах. Самым большим шиком для меня было, если мне разрешали посидеть рядом с кучером-возницей и потрогать поводья. Но это было, если на улице было не сильно морозно, а в плохую погоду меня прятали в тулуп подальше от ветра и мороза. Мы садились на станции в поезд и уезжали домой в город, а тетя возвращалась в село и отдавала лошадь ее хозяину, сняв с нее подпруги, заводя ее в стойло и сделав все так, как и договаривались.

РУССКАЯ СВАДЬБА В ДЕРЕВНЕ
А еще на таких санях, да еще украшенных искусственными цветами и цветными лентами, справляли зимой свадьбы в селе. И у нас тоже была такая свадьба, когда выходила замуж Шура, тети Нинина дочь и моя крестная.
Русская свадьба в селе справлялась строго по обрядам и традициям. Сначала был запой. Это когда родители жениха шли к родителям невесты садились за стол ели, пили (вот от этого слово запой), договаривались о свадьбе, о приданом, о подарках родителей, о количестве гостей и о проведении свадьбы. После этого вечера, когда запой прошел, люди говорили, что невесту «пропили».
За несколько дней до свадьбы, подружки невесты, однажды вечером, шли к жениху и дарили новую рубашку, преподнося ее на подносе. Хозяева дома подружек благодарили и угощали по рюмочке вина, клали на поднос немного денег, как бы за рубашку. Потом прощались и уходили. Все это происходило в прихожей, стоя, за стол не садились.
В день свадьбы жених с друзьями (их звали дрУжками) приходил заранее, перед регистрацией в ЗАГСе. Они должны были все выкупать, иначе подружки невесты их в дом не пускали. Сначала торговались у входа перед дверью:выкупали дверь, затем выкупали приданое невесты. У крестной приданное поручили продавать мне, десятилетней девочке, ее крестнице. Я отчаянно торговалась за каждую подушку, перину, покрывало. Все это было за моей спиной и я ничего не отдавала, пока не «позолотят » ручку. Жених и его друзья хорошо ко мне относились и щедро мне платили за каждое изделие, в итоге я получила четыре рубля с копейками за все приданое. Это была очень приличная сумма, если сравнить: билет в кино стоил десять копеек, а мороженное тринадцать.
Затем жених с дружками подходили к невесте, сидящей у окошка на стуле, и тут уже ее подружки не отдавали ее, требуя выкуп за ее косу.
Продавать косу — это еще одна традиция. Так как, по обычаю, девушка до свадьбы ходила с одной косой, а после свадьбы она должна была заплетать две косы, как замужняя женщина.
И только выкупив косу (условно: даже если самой косы у невесты не было), жених мог забрать невесту, чтобы вести ее в ЗАГС.
При выкупе все смеялись, шутили, говорили разные поговорки. А в конце жених и его друзья, уже измученные и немного охрипшие, оставались с пустыми карманами.
Это было бедное время, конец пятидесятых, и тетя Нина переживала как провести свадьбу, хватит ли у нее денег. И тогда братья и сестры решили, что они принесут по четверти водки каждый. Четверть—это пять поллитровок. Значит ей принесли брат и две сестры пятнадцать бутылок, почти ящик. Потом эта традиция осталась. И всем племянникам на свадьбу, кроме подарка, дяди и тети приносили по четверти водки.
Первый день гуляют у невесты, второй в доме жениха. Получается, что гуляют они по настоящему только один день. Потому что в первый день, когда гуляют у невесты, то все родственники невесты готовят с раннего утра угощения, варят, пекут, жарят, режут салаты, накрывают столы, а когда приходят гости жениха, то начинают угощать, приносить одно блюдо за другим, кому воду, кому водки, кому сока, — итак, весь вечер на ногах. Зато на следующий день, когда отправляются гулять к жениху, то тут родственники жениха уже все делают, угощают, бегают, пустую посуду уносят, полную приносят. Итак, снуют весь вечер! Конечно, места есть за столом для всех гостей, но хозяевам и их родственникам бывает, что некогда присесть. А еще надо и попеть, и поплясать, русский перепляс, например. Это когда начинают плясать несколько человек под гармошку, а потом потихоньку, уставшие, уходят в сторону—итак до победителя, а скорее всего победительницы, потому что женщин-плясуний бывает больше, чем мужчин-плясунов.
Если в начале века многие мужчины плясали на свадьбах, то с годами умеющих плясать становилось все меньше и меньше. Еще в документальных фильмах о войне показывали солдат, пляшущих под гармошку на войне в честь победы, а вот после войны, ряды плясунов редели и редели. И сейчас с трудом можно найти мужчин, которые умеют хорошо исполнить русскую плясовую.
После гулянья, песен и плясок наступала короткая ночь отдыха. После первой брачной ночи, гости (человек десять, самые смелые) наряжаются в костюмы: в докторов, в пастухов и любые другие и идут ряженые с гармошкой, шутками и частушками (откровенными) искать ярочку (невесту) в дом жениха. Находят ее в доме и приводят с шутками-прибаутками за свадебный стол. А потом приходят уже и другие гости, садятся за стол и продолжается свадьба. Свадьбу ведет тамада. А также еще с обеих сторон назначается человек, обычно близкий родственник ( у нас был родной дядя), который следит за порядком, чтобы никто не перепил, не подрался. И если кто-то перебрал, то он должен был этого человека проводить из гостей, чтобы свадьбу не испортил.
И то, что русская свадьба без драк не обходится —это неправда! За порядком и гостями всегда следили внимательно. Потому что свадьба в селе была всегда большим событием, к которому ответственно готовились, и о которой вспоминали долгие годы.
Свадьба — это праздник, а жизнь состояла в основном из будней. В селе надо было выполнять не только женскую, но и мужскую работу, а мужчин-то после войны можно было по пальцам пересчитать. И все они были на вес золота. Все легло на женские плечи: и дрова запасали, и рубили, и пилили, и дома свои ремонтировали, и строили новые. Затянув потуже пояса, на свою маленькую зарплату и на мизерные пенсии они растили детей, а многим из них еще дали и высшее образование. Высшее образование считалось в народе после войны —залогом хорошей благополучной жизни.
 Большинство женщин оставшиеся вдовами, не получили никакого образования из-за войны и вынуждены были зарабатывать тяжелым физическим трудом, и профессия врача или учителя была для них просто сказочной.
На детей за погибших отцов платили нищенские пенсии. Например: моя старшая сестра получала пенсию за отца—сто шестьдесят рублей, на них можно было купить сто булок хлеба в месяц, то есть три булки хлеба в день, девочке-сироте, итак, до восемнадцати лет. Вот вдова, как хочешь так и живи! Учи, корми, воспитывай, одевай и все на эти мизерные деньги. Но вдовы не жаловались, не обижались на власть, молча работали и все лучшее отдавали детям!
Их дети — это интеллигенция шестидесятых, это их дети добывали нефть, осваивали тайгу, строили нефтепровод Дружба, осваивали космос и полетели в него — первыми в мире!
Это они вместе построили оборону страны, самую дорогую и надежную в мире, это они осваивали новые районы и строили города... Это все они: и кормили страну, и строили, и учили, и лечили.
Нет, не видела я это необыкновенное поколение вдов в печали! Вернее, они ее не показывали на людях. Я видела их в вечной заботе, уставшими в конце рабочего дня, а веселыми—чаще только по праздникам. И несмотря на трудную жизнь, они иногда любили пошутить и устроить какой-нибудь розыгрыш всем на потеху!
В праздники я их помню такими веселыми и довольными, как будто у них все в жизни хорошо. Наряженные в красивые платья, они шутили и смеялись, что-то рассказывали забавное, и только песни у них были очень грустные. О том как они верили, как любили, и как всю войну верно ждали своих любимых мужей, но не дождались...
Одной из таких песен была песня со словами: «Я всю войну тебя ждала», которую я люблю до сих пор, но только в исполнении тех самых, замечательных вдов.
Дома их деревянные с годами разваливались, требовали ремонта и мужских рук, и вот, с трудом скопив денег на строительные материалы, они однажды на субботу объявляли всем знакомым и родным в селе пОмочь, —это значит надо было прийти и помочь.
«ПОмочь»  —это устаревшее название ПОМОЩИ. Раньше, когда в деревнях строили дом, собирали пОмочь, приглашали родственников, друзей, знакомых, и односельчан и так оравой возводили дом. За это все участники получали угощение, то есть обед в конце работы.
И люди приходили по двадцать-тридцать человек и работали. Сначала лошадь водили по кругу за поводья по глине, чтобы она топтала копытами, потом уже женщины и ребятишки голыми ногами топтались по кругу и месили глину. А еще из глины, соломы и навоза делали кизяки—это такие большие квадратные толстые лепешки. Их клали в формы и раскладывали на поляне перед домом и сушили, а потом использовали для ремонта домов. Этим раствором и кизяками латали и штукатурили стены, соломой чинили крышу, позднее шифером крыли, делали весь фронт работ, которые подготовила хозяйка. Позже, ближе к вечеру, обедали, за длинным накрытым столом, наливали по рюмке, другой, с устатка, закусывая горячими щами с мясом и солеными огурчиками, иногда на столе было еще и нарезанное сало, зеленый лук и вареные яйца.
Я была маленькой городской девочкой, лет десяти, рожденная после войны, и всегда, вместе со всеми, помогала, потому что было жаль этих женщин, что они такие красивые, веселые и такие несчастные, потому что остались после войны молодыми без мужей.
Помню, однажды во время такой помочи у тети Нины, меня посадили верхом на лошадь и разрешили прокатиться одной, вокруг дома и огородов. Я медленно ехала, как мне и велели, но на углу я увела своего друга, мальчика Женю, тоже городского, который, как и я, приезжал на каникулы к своей бабушке. Он сидел на подоконнике в открытом окне. И мне захотелось форсануть перед ним, и я стукнула коня под бока ногами, предполагая, что мой конь помчится быстрее ветра, а мой конь вдруг встал на дыбы и поднял меня очень высоко, орущую от страха. Женька выпрыгнул из окна, был он года на два всего-то старше меня, и подскочив ко мне, схватил коня под уздцы и остановил его, тем самым спас меня от страшных последствий. Сказал, чтобы я тихо ехала и не била больше лошадь под бока. И с тем наказом, слегка припозоренная, я поехала медленно домой.
Мне везло, что в опасные моменты жизни, кто-то обязательно приходил, совершенно неожиданно, на помощь. Помогать ближнему — это чисто русская традиция. И без этого народ бы не смог пережить все беды, которые валились на него, как из рога изобилия, на протяжении многих веков, без остановки.
И к девяностым годам, то есть к концу ХХ века, у этих вдов стояли уже хорошие дома с крытыми дворами, с застекленными верандами из кирпича, с крышами из шифера или металла, с газовым отоплением и газовыми плитами. Русские печки, которые раньше были в каждом доме, стали быстро исчезать, так как они занимали много места, требовали много дров, а также времени для их обслуживания. Эти бедные женщины потратили всю свою жизнь на эти дома, и передали их внукам в хорошем современном состоянии.

МАТЕНЬКА И СЕМЕН МАТВЕЕВИЧ
А Матенька, прождав несколько лет мужа, похоронив старшую доченьку, в возрасте девяти  лет, настрадавшись и устав от всех напастей, все-таки, вышла замуж за Семена Матвеевича, человека надежного и открытого. Он хорошо зарабатывал, был добрым и дочку ее принял.
В родительском доме у Матеньки никто никогда не ругался, Семен же был большой матерщинник, да и выпить любил, но после войны встретить трезвенника было нереально. Мужчины, что остались живы, все прошли войну, а на войне им давали фронтовые сто гр каждый день, чтобы не было, наверное, так страшно идти в бой, и не так больно, от увиденных ужасов и смертей. И поэтому, после войны, многие, мужчины и женщины, пили понемногу почти каждый день, так как это стало уже их привычкой. Но при этом они работали и не спивались.
Через год родила Матенька дочку, хотя было ей немало лет на тот момент. Еще через два года переехали в город, чтобы заработать квартиру. Вскоре получили комнату в доме, который построили сами строители, и был он похожим на общежитие. А в планах, года через три, должен был ее муж хорошую квартиру получить, в коттедже, так как работал он начальником на стройке.
Однажды, прибежав с улицы и залетев в нашу квартиру, которая состояла из одной комнаты, я от дверей увидела как мама, присев на корточки у кровати, склонилась над открытым чемоданом и, как будто, застыла над ним. Я подошла к ней тихонько и посмотрела в открытый чемодан. Там на дне лежала большая, даже огромная, фотография, которая занимала почти все дно. На фотографии была моя мама и рядом с ней незнакомый мужчина. Я такую же видела у бабушки в деревне над кроватью, на которой были бабушка с дедушкой. А тут мама и почему-то с чужим дядей, а где папа мой?
Мама слегка повернула голову и тихо сказала:
— Дочка, это папа твоей старшей сестры, он не вернулся с войны, и это единственная фотография, которая осталась ей на память об отце. Ты, пожалуйста, не говори своему папе, а то он ревнивый, рассердится и порвет, и у твоей сестры не останется никакой памяти.
—Хорошо! — пообещала я и слово свое сдержала.
Дело в том, что моя мама после войны вышла второй раз замуж за моего папу, но как я понимала своим детским умом: мужа своего, который пропал на войне, она безумно любила и помнила его всю свою жизнь.
В то время страна наша жила тяжело,  и люди в ней находились, в постоянном ожидании бед: то аресты близких и тюрьмы, то болезни, то смерти дорогих людей. Погиб брат Матеньки Петр, разбился на машине. Жили он тогда в Средней Азии с сестрой Катериной. И только он себе невесту выбрал, чтобы жениться, случилась эта страшная беда.
После того, как его похоронили, мама его, Капитолина увидела сон, как будто на поезд, в котором был уже Петр, зашли в вагон и уехали с ним, зять Семен и старший сын Иван.
А через год умер Семен Матвеевич, муж Матеньки и зять Капитолины. Случилось это прямо на работе.
И бабушка потом всю жизнь боялась, из-за этого сна, за своего сына Ивана, что уйдет и он в мир иной. Но, к счастью, Иван прожил потом еще почти двадцать лет.
После смерти мужа осталась Матенька с двумя дочерьми на руках. Старшая пошла в десятый, выпускной класс, а младшая пошла в первый. Профессии у нее не было никакой, при прежнем-то муже она не работала, а сидела дома, а теперь нужно было думать, как жить дальше.
— Подскажите, куда мне устроиться работать, чтобы получать большую зарплату, так как жить на копейки, и еле-еле сводить концы с концами, я больше не хочу, после того как пожила с Семеном Матвеевичем.
— Ну, это если только на мясокомбинат пойти, там денежно, но работа тяжелая.
— Я работы не боюсь, —сказала она и устроилась на комбинат. Там она проработала до самой пенсии. Тяжело, грязно, сыро, но хорошая зарплата, и мясные продукты можно купить, ведь в то время полки магазинов были пусты. К тому же и отпуск всегда давали летом.
А в отпуск Матенька любила ездить каждый год не куда-нибудь, а в Среднюю Азию, по столицам союзных республик, и весь отпуск проводила то в Ташкенте, то в Ашхабаде, то во Фрунзе и в других интересных городах. Нравилось ей и солнце, и фрукты, и люди.
С людьми у нее были исключительные отношения, со многими она дружила и общалась на протяжении всей жизни. Могла легко поехать и проведать родных в другом городе, и к Матеньки все родственники приходили и приезжали на праздники и в будни. А из ее родного села односельчане постоянно приезжали на воскресный базар. Чтобы попасть туда пораньше, они приезжали в субботу по несколько человек, ночевали чаще всего на полу, так как в маленькой комнате мест спальных лишних не было. Но это никого не смущало. И так было несколько лет, пока я училась в школе. И хотя у других земляков в нашем городе были большие хоромы и они приглашали односельчан, но те туда не стремились и ехали все к нам. Ведь люди выбирают те места, где им комфортно, независимо от площади.

СЁСТРЫ И МОРСКОЙ ЗАКОН
Они были очень разные три сестры Катенька, Нинушка и Матенька. И всю жизнь между ними были сложные отношения, особенно не ладили с Нинушкой: разногласия и ссоры на пустом месте, когда накричавшись друг на друга до хрипоты, разбегались в разные стороны, обижались и не разговаривали подолгу.
Однажды будучи в классе шестом я услышала, что мама опять поругалась с тетей Ниной, и сказала за столом, когда обедали: Я теперь к тете Нине не пойду и с ней не буду здороваться, когда к бабушке поеду,
Мою маму как подбросило;
— А тебя это вообще никак не касается! Ты как общалась — так и будешь общаться с ней!
— И вообще запомни, — уже спокойнее добавила она, — никогда не переноси чужие ссоры на свои отношения. Мало ли кто с кем ругается, ты не обращай на это внимание, и как общалась, так и продолжай. Ты можешь не общаться только в том случае, если только сама лично  поссоришься! А то придумала она — здороваться не будет! Да мы с ней можем поссориться из-за ничего: что-то из детства вспомнили, или еще какой ерунды. Просто у нас характеры разные, а не потому что мы плохие —вот и все!
И я на всю жизнь запомнила этот урок и если, например, даже моя давняя подруга расходилась с мужем, и после развода поливала его, как могла. То я говорила, что это меня не касается. И это было и мудро и правильно, за что я благодарна маме.
Но в глубине душе сестры переживали друг за друга, любили по-своему и старались помочь, как могли. Однажды, когда я училась в старших классах, какой-то мужик передал моей маме, что у Нины сгорел дом. Как будто она поссорилась с пьяным соседом, отказала ему дать денег в долг, и он ее поджег. Моя мама не спала всю ночь, а домашних телефонов-то не было в то время. Утром мама сказала, что в субботу поедем к ним. Она все ходила и приговаривала:
— Господи, как же она будет жить теперь, где?
Пошла в сберкассу и сняла две с половиной тысячи, половину того, что у нее было.
—Ну, на дом этого не хватит, а на полдома вполне. Ей хотя бы будет, где жить первое время.
Когда мы приехали и посмотрели, то оказалось, что сгорел только сарай и то лишь одна его задняя стена, и деньги отдавать не стали: ведь дом Нины целый остался. Про деньги никому не сказали, мама только ругала того мужика, который напугал ее пожаром и жалела, что теперь потеряет проценты из-за снятия денег. Но на душе у нее отлегло, что у Нинушки все в порядке.
— А сарай отремонтируют без нас, — сказала она, — нам ведь, когда строим сараи, никто не помогает.
C тем и уехали. Но все-таки на такое, как она: взять и поделить свои деньги, все накопления — пополам, в случае беды?! Это редко кто так поступит.
А тетя Нина тоже выражала свою любовь по-своему. Меня, например, восхищает, как она зимой на лошади отвозила нас на станцию, чтобы мы уехали домой на поезде.  Ведь она могла сказать, что у меня транспорта нет, и добирайтесь, как хотите!  Но она шла к соседу, просила лошадь, отвозила на станцию и потом, возвращая лошадь, распрягала и ставила в стойло. Таково было условие соседа:
—Лошадь бери, но сама и запряги и, когда вернешься, распряги, и в стойло поставь.
 И это в то время, когда у самой дома полно хлопот, но она с этим не считалась. Помню как мы весело ехали на телеге, и тетя Нина всю дорогу разговаривала и шутила со мной.
— Что ты шмыгаешь, — говорила она, —  возьми платок.
— Нет, так теплее, — говорила я, подразумевая, что пустой нос быстрее замерзнет на морозе, и она долго над этим смеялась.
С Катей  у Матеньки были более близкие отношения, они никогда не ссорились до самой смерти. Когда Катенька делала капитальный ремонт дома, то постоянно приезжала за деньгами в долг, и получала столько, сколько ей было нужно. А нужно было много. Пять мужиков ремонтировали дом, их надо было каждый день кормить и поить. По договору, кроме еды с мясом, им полагалась и водка каждый день. Помню, что спорили они: одну или две бутылки в день, но на чем остановились не помню, но водка к обеду была. Кроме обедов надо было еще покупать стройматериалы. Потом, в конце каждого месяца, платить зарплату каждому. Работали они все лето, подняли фундамент, сделали новую крышу, полы, пристроили веранду и дом стал большой светлый, как новый. Деньги Катерина, которые брала у Матеньки, потом отдавала частями.
А еще там был большой огород с картошкой, и каждую осень мама наша отправляла нас в деревню помогать. А урожай был огромным, до пятидесяти мешков, и все надо было выкопать, высушить и спустить в погреб.
— Катенька одна, ей надо помогать, — часто слышала я от мамы.
А то, что она сама, одна, да еще растит двух дочерей — об этом не было и речи!
Зато в конце жизни, когда Матенька заболела и уже плохо что помнила, только ее сестра Катя приезжала к ней каждый месяц проведывать.
И забирала ее к себе на лето, ведь дома Матенька сидела закрытой в квартире целыми днями, когда дочь была на работе. А в деревне на свежем воздухе было веселей, да и если убежит из дома, то не потеряется, и ее приведут, потому что вокруг все знакомые.

МОРСКОЙ ЗАКОН
То, что было присуще им всем, так это юмор и шутка. Разыграть они все были не прочь, чаще всего доставалось мне. Мои тетушки заметили, что я не люблю мыть посуду, а был у нас «морской закон» — это значит, что посуду моет тот, кто выходит последним из-за стола. И я старалась выйти первой: торопилась, быстро ела первое, второе, внимательно смотрела, что у них еще полные тарелки и, когда допивала компот, то они, подмигнув друг другу, неожиданно вставали вместе и говорили:
— Морской закон!
Тети выскакивали из-за стола, и я оставалась с набитым ртом, недопитым компотом и сильно расстроенным лицом. Я чуть не плакала: опять не успела, и придется мыть всю посуду мне. А они, глядя на меня, довольные улыбались  две большие тетушки-шалуньи.
Очень хотелось их поймать, ведь я видела, что они не доели обед. И, наверное, думала я, когда я выхожу, они доедают.
И я неожиданно возвращалась и резко открывала дверь в комнату, но ни разу их не поймала, чтобы они что-то ели. Увидев, что они сидят и спокойно разговаривают, я расстроенная, закрывала дверь и уходила на веранду домывать посуду.

ТЕТЯ ШУРА И ПОТОП
Симпатичная и веселая тетя Шура была двоюродной сестрой моей мамы. Жила она достаточно благополучно: у нее было хорошее образование, и она удачно вышла замуж за хорошего, доброго дядю Павла, который к тому же занимал какую-то приличную должность. По характеру он был спокойным, по тому времени образованный и хорошо воспитанный, но чувством юмора не отличался, и бывало, что обижался на веселые шутки окружающих.
Хочется пояснить, что телефоны в моем детстве были только у больших начальников, милиционеров и на предприятиях. У простого люда телефонов не было и мы, детвора, бегали с поручениями наших родителей к родственникам и знакомым, чтобы передать что-то на словах, в том числе и к тете Шуре.
Тетя Шура была доброй и хлебосольной, она всегда пыталась меня чем-нибудь угостить, только что поспевшей на огороде викторией, или пышущими пирогами.
Я всегда отказывалась, так как этого добра и у нас дома было полно.
Но однажды нам пришлось воспользоваться гостеприимством этой тетушки надолго.
Это было весной, когда бурно таял снег, его было так много, что талая вода заполнила весь глубокий овраг между железнодорожными путями. Воды было — море, и так глубоко было в овраге, что мы из бревен сделали плоты и катались на них по несколько человек, отталкиваясь шестом. Это было незабываемое приключение детства. Нам, детворе, это было развлечение, а для взрослых большая забота. Чтобы не произошло авария, и вода не размыла пути, ночью было принято начальством решение: сделать отверстие с трубой, через которые вода ушла бы от железнодорожных путей. Так и сделали. И вода через эту огромную трубу хлынула на наши дома, которые стояли рядом, она затопила сараи, погреба и дошла до нашего подъезда. Ночью был слышен какой-то шум, а когда детвора проснулась утром, то увидели горы мешков с песком у входа в подъезд, которые не давали воде прорваться в квартиры. Это наши родители и другие взрослые всю ночь копали в подполах землю, складывали ее в мешки и закрывали ими вход в дом. У подъезда стояла большая глубокая лужа. Моя мама в болотных резиновых сапогах перенесла меня на сухое место вместе с портфелем и велела идти в школу. Это было большим разочарованием! Я то надеялась, что в связи с ЧП меня оставят дома, и школу можно будет пропустить, но не тут-то было. Меня, как всегда, лишили удовольствия пропустить школу из-за этого необыкновенного происшествия.
— Я вам буду помогать, — просила я.
— Справимся без тебя, ты будешь только мешаться, а после школы пойдешь к тете Шуре, мы будем у нее жить.
— А она же не знает ничего, — возражала я.
— Узнает! — сердито сказала мама и прогнала меня в школу, а сама побежала за грузовой машиной, чтобы вывозить мебель и вещи из квартиры.
Куда все увезли я не знаю, но после школы я зашла, как всегда, за хлебом и продуктами в магазин и пошла к тете Шуре, живущей недалеко, по другую сторону железной дороги.
Как не странно она уже все знала, встретила меня, покормила и показала комнату, где я буду жить.
Выделили нам с мамой зал и маленькую комнату, где была только кровать— это была моя новая спальня.
Уже на следующий день тетя Шура учила меня как правильно накрывать стол к ужину, как расставить приборы с вилками и ножами. Мама, увидев мой вопросительный взгляд, улыбнувшись сказала:
—Слушай, слушай, что говорит тетя Шура, она много чего знает и тебя научит. А в жизни все пригодится!
Они были дружны и болтали обо всем, шутили и смеялись. Однажды они пошутили над дядей Павлом, которого не было на тот момент дома, и долго хохотали, а потом спохватившись тетя сказала мне:
—Ты, дочка, пожалуйста, не рассказывай дяде Павлу, когда он вернется с работы, о том как мы смеялись над ним, а то он обидится. Мы ведь не хотим его обижать, правда?
— Хорошо! — пообещала я.
Но тетю Шуру видно мучил этот вопрос, и через некоторое время она опять попросила меня не рассказывать дяде Павлу о шутке.
— Да, не беспокойся ты, — сказала мама, — ей нужно только один раз сказать и она уже никому ничего не расскажет. Она даже своему родному отцу мою тайну не открыла, а я ее только раз попросила.
— Да, она же маленькая,— засомневалась тетя.
— Ее теперь хоть пытай, как Зою Космодемьянскую — она ничего никому не скажет!
— Надо же!— удивилась тетя Шура. — Как тебе повезло, сестра, с дочкой!
Это правда, — улыбнулась мама.
У тети Шуры тоже были две дочки, но отношения у нее с ними не сильно складывались.

КАК ЦЫГАНКА СУДЬБУ ПРЕДСКАЗАЛА
Однажды ей гадала цыганка и, предсказав многое о ее будущей жизни, сказала, что умрет она в пятьдесят пять лет.
Годы шли. И все сбывалось как предсказала цыганка, и приближалась дата, предсказанная цыганкой. Тетя Шура, похоронив мужа и, выдав дочерей замуж, осталась в большом доме одна.
И решила она дом свой продать и все раздать детям. Дата-то приближалась!  А сама вышла замуж за старичка, который жил в хорошем районе. У старика была квартира и сын, который работал на Севере. Возвращаться домой в эту квартиру он не собирался. Прожив в этом браке несколько лет, тетя Шура похоронила и второго мужа.
Но тут наступили девяностые годы, которые сломали судьбы многим. С севера стали возвращаться люди, потому что на Севере стало трудно жить, с продуктами было плохо. Решил вернуться и сын ее мужа в свою квартиру и, извинившись, сообщил ей об этом.
Что делать ей теперь? Пришлось идти жить в семью к дочери в большой новый дом, который был построен и на ее деньги. Однажды дочь что-то невежливо ей ответила на вопрос об обеде, тетя Шура обиделась на такое обращение, пошла и написала заявление в дом престарелых, и вскоре ушла туда жить. Дочки тоже обиделись на нее, что она их опозорила, ведь они ничего страшного не сделали. И все последующие годы почти не навещали ее и не общались. А прожила она, подумать только, до девяносто лет!
 То ли ошиблась цыганка, то ли сказала ей неправду, зная на самом деле какая у нее жизнь, то ли сверху тете Шуре добавили еще много лет за ее доброе сердце, но жизнь ее оказалась намного длиннее пятидесяти пяти.
Только годы эти, проведенные в доме престарелых, были самыми несчастными в ее жизни, и пролито там было море слез из-за обиды на детей и внуков, которые забыли про нее. Даже хоронили ее не родные, а дом престарелых. Я навещала несколько раз, но смотреть как она рыдает было очень тяжело, а помочь я не могла, потому что дома была тяжело больная мама.
Так закончилась ее жизнь, посвященная мужу и детям, доброй и симпатичной, прожившую в хорошем доме обеспеченную жизнь, и, получившую в конце, на закате лет, жестокое одиночество и заброшенность. В нашей стране судеб, с плохим концом, бесчисленное множество, что заставляет задуматься еще в молодости: как бы нам, по возможности, избежать этого.
Только как от судьбы уйти — никто не знает!
И все-таки на фоне других женских судеб в нашей стране, у нее была более благополучная судьба, потому что прожила она свою жизнь, до глубокой старости, с мужьями, первым и вторым, чего были лишены миллионы женщин, оставшиеся с молодых лет навсегда вдовами, лишенные женского счастья, и воспитывающие в одиночку своих детей.
После выхода на пенсию, Матенька занималась внуками от старшей дочери, готовила им обеды, пекла плюшки-ватрушки и встречала из школы.
Иногда они шабашничали с подружками; ездили на колхозные поля и собирали подсолнухи, жарили семечки и продавали стаканами на маленьких рынках. Это было подспорьем к маленькой пенсии. С полей их гоняли сторожа, которые ездили вокруг полей на мотоциклах, но только шугали, но не ловили. Жалели их, пенсионерок, наверное.
А иногда, осенью она ездила на уборку яблок в совхоз, где зарплату выдавали тоже яблоками, привозила оттуда несколько ящиков, потом продавала их понемногу на рынке.
Матенька была легкой на подъем и ездила по всей стране, за покупками модными для дочерей, а иногда просто так, кого-то навестить. Так как все хорошие товары были тогда в дефиците, нужно было или доставать по знакомству, или ехать куда-то в другие города.
Она могла сесть на поезд и поехать, например, в Самарканд или Таллин за сапогами. Купит обеим дочерям и еще пары две-три на продажу, чтобы «оправдать» дорогу, то есть окупить билеты туда и обратно. И в итоге получалось, что она как будто сапоги в соседнем магазине купила. Много покупать она боялась, потому что могли привлечь за спекуляцию и посадить в тюрьму.
Однажды она вернулась домой расстроенная после поездки к бабушке. Ехать всего два часа поездом, и она уже пенсионерка, проболтала с соседями, и пока они покатывались со смеху над ее рассказом, цыганка, проходившая мимо, украла у нее плащ.
—Да, ладно, — успокаивала я ее, — не расстраивайся, все что не делается —все к лучшему! Плащ твой был старый, мы тебе новый купим, импортный.
Она успокоилась, и вскоре мы ей достали новый красивый югославский плащ. Поболтать в поезде она любила и за это поплатилась не раз. Однажды, еще после войны, она поехала за калошами в Мелекесс, купила несколько пар и возвращалась домой на поезде. И заболтавшись с соседями, она проехала свою станцию, и пришлось ей выйти на следующей, в Нурлате, а денег-то уже не было! Так вот она продала две пары калош, чтобы купить билет до своей станции и вернуться домой. Вот такой она была путешественницей!

ЦЕРКОВЬ
Любила Матенька и в церковь ходить, с годами все чаще, а в конце ходила туда почти каждый день.
— Что это ты зачастила туда? —спрашивала младшая дочь, которая к тому времени приехала по ее просьбе к ней жить. Дочка эта и была в ее жизни опорой и помощницей. Училась всегда хорошо и дома все делала, пенсии с матери не спрашивала, так что Матенька при ней, как у Христа за пазухой жила.
—Знаешь там какой батюшка?! Красивый, высокий, а голос— чудо, бархатный!
—То-то я смотрю все старухи зачастили, я думала что на молитву, а они, оказывается, к батюшке красивому?!— шутила дочь.
—Да, ну тебя, придумаешь тоже! Знаешь, как там хорошо!—смущалась Матенька, торопливо собираясь в храм.
Видно предчувствовала она, что недолго ей осталось наслаждаться жизнью, стала она терять память, и было это предвестием страшной болезни Альцгеймера.
Сколько было положено сил ее на детей и внуков! Как много работала, она вкусно готовила, как встречала внуков каждый день плюшками-ватрушками. Она даже на уроки ходила в школу и сидела за партой с внуком, когда старший вел себя плохо. Как она старалась для них, а в результате что получила?

ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ ДЕВЯНОСТЫХ
Пришла большая беда. Смена власти в стране пришлась на девяностые годы, которые навалились на всех страшной нечистью. Люди голодали в мирное время, умирали от сердечных приступов, от шоковой терапии разваливались семьи, погибали взрослые и дети.
Страну заполонили криминальные группировки, нищие, дети-беспризорники, бомжи. Бомжи—это обычные люди, которых выкидывали из собственных квартир черные риэлторы и бандиты. В стране был полный хаос,  каждый спасал сам себя и своих близких. Бомжи безропотно погибали на помойках, потому что у нас не южная страна, а морозы и голод не щадили никого!
Квартиры их продавали бандиты, и никто этими делами не занимался. Людей выбрасывали на улицы, появилось много беспризорных и бомжей, как будто в стране прошла война.
Это была шоковая терапия, от которой люди умирали тысячами, особенно не выдерживали мужчины. Сорокалетние, умные и красивые, в расцвете сил, умирали друг за другом от стрессовых ситуаций, которые им преподносила жизнь, перевернутая с ног на голову. Их сердца не выдерживали.
Я считаю, что они не умирали, а погибали, как на полях сражений.
И только русские женщины, вновь как в войну, сцепив зубы от тяжести и боли, тащили свои семьи и детей, не позволяя себе расслабиться. Это они стали знаменитыми «челноками», которые ездили в Турцию за товаром, таскали неприподъемные чемоданы и огромные клетчатые сумки.
Шоковая терапия погубила миллионы людей. Она разделив людей на богатых и бедных, уничтожила христианскую нравственность и мораль социализма, когда каждый человек — человеку друг, товарищ и брат.
Шоковая терапия была действительно шоковой, она многих сбила с ног и большинство не поднялись никогда.
Шоковая терапия — это, на мой взгляд, преступление перед народом. Народом, измученному войной, голодом, дефицитом товаров и пустыми полками в магазинах. Вместо того, чтобы этому народу дать передохнуть и устроить устойчивую, благополучную жизнь, шоковая терапия подставила ему подножку и, свалив с ног, еще и потопталась на нем.
***
Такая же беда пришла и к Матеньке: развалилась семья старшей дочери, внуки стали пропадать: один ушел в наркоманы, другой — в тюрьму, а после в бомжи.
И она растерялась, как будто перестала понимать, что происходит, силы ее духовные исчерпали себя, а вскоре и вовсе покинули.
Она так трудилась всю жизнь, так старалась, а в итоге что получилось? Она не могла больше сопротивляться бесконечным несчастьем этой жестокой жизни. И как будто бы отошла от всего, сказав безумием своим: живите вы — как хотите! А я отдохну, отстраняюсь от всего, буду как дитя малое поживать, ничего не понимать и ни за что не отвечать. Ведь недаром про таких людей говорят, что они впадают в детство.
Им то хорошо: они, там в детстве, а вот близким с ними очень тяжело.
И ухаживать за ними невыносимо трудно, особенно, когда ты еще при этом и работаешь каждый день.
При болезни Альцгеймера человек ничего не помнит, где еда, где туалет. Он не понимает опасности: может включить газ, воду, зажигать спички и бросать их горящими повсюду. И чтобы обезопасить, в ее комнате были заштукатурены розетки, на окно поставлена железная решетка, чтобы не выпрыгнула, в комнате ее закрывали на ключ, оставив еду и напитки на столе, и уходили на работу.
Хотелось бы найти сиделку, но люди из СССР еще не привыкли работать в обслуге, неработающие женщины сидели на скамейках у подъездов, но в сиделки не шли. Обслуживать других считалось унизительным занятием.
Было только начало девяностых годов, много позднее новый строй и жизнь заставит их поменять свое мнение. Люди будут считать за счастье и сиделками поработать, но до этого осознания пройдет еще много лет. Многие из девяностых не доживут до этого времени.
Давно в молодости я слышала фразу «заедать чужой век», а что это —не понимала. А вот, когда пришлось ухаживать за своей больной мамой, то поняла.
Это значит, что человек, ухаживающий за больным, живет не своей жизнью, а посвящаешь ее для ухода за больным человеком, а его собственная жизнь проходит мимо.
Приходишь с работы ты не живешь для себя, а работаешь на больного, во вторую смену, до полуночи каждый день. И своей жизни у тебя уже нет. Вот эти годы пропадают из жизни того, кто ухаживает, а больной заедает чужой век, то есть сокращает чужую жизнь на этот срок.
Но ухаживать за родными — это наш долг, и нужно его обязательно выполнить. Наверное, это наказание за чьи-то грехи, скорее всего, в роду кто-то грешил, а потомки потом расплачиваются за это. Так я думала тогда об этом.
   ***
Если на семидесятилетие приглашали гостей, и было веселое застолье и именинница, Матенька, будучи еще здоровой, плясала под баян в присядку, то последний ее юбилей отмечали узким кругом, только члены семьи.
Я нарядила ее, накрыла красивый стол в зале, приготовила кролика, поставила на стол шампанское и коньяк.
— Нравится? — спросили мы ее, подводя к столу в зале.
— Да, вот так надо каждый день! — сказала она. И мы засмеялись:
— Хорошо бы!
Иногда сознание как будто просыпалось, и она говорила отдельные фразы, как совершенно здоровый человек.
Врач говорила, что такие больные живут два-четыре года обычно, а максимум восемь лет при очень хорошем обслуживании и крепком здоровье. Матенька так прожила семь лет, последних лет своей жизни.
***
На похороны пришло много людей: и сотрудники бывшие, и родственники, и знакомые. Были и родственники ее первого мужа; две золовки, все вспоминали: какой она была красивой, да веселой.
Так любили ее, Матеньку и это было заметно, потому пришло очень много народа.
Как-то на работе одна женщина мне сказала:
— Вчера старенькую соседку хоронили и народу не было никого, две-три соседки — и все! Так это грустно и странно!
— А ничего странного! — ответила я, — много народу приходят, когда молодые люди уходят из жизни, потому что все живы: и родные, и одноклассники, и коллеги, а когда старый человек уходит, то никого уже нет в живых: ни одноклассников, ни коллег, ни родных. Вот если хочешь большую толпу—то надо умирать молодой!—пошутила я,
— Нет, мне лично — молодой умирать не хочется!
— Да и мне тоже!—ответила она.—Поэтому пусть будет мало народу.

Вот и Матенька ушла не молодой, спустя неделю после своего восьмидесятилетнего юбилея, а народу пришло много, и поминали долго, а это значит, что не зря она жила, и ее любили.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
И только в ХХI веке, спустя много лет после ее смерти, с появлением интернета, внучка нашла все данные о своем деде Иване, пропавшем без вести во время войны, что был он военнопленным в Германии, в лагере Шталаг Х1 С 311, в котором за 1943—1945 здесь погибли около пятьдесят тысяч заключённых, свыше тридцати пяти тысяч из них — от тифа.
Пленен Иван был в сентябре сорок первого года, а умер в апреле сорок второго. И то что у него родилась дочь в феврале сорок второго, он так и не узнал. Не узнал Иван и то, что его любимая жена Матенька всю жизнь его ждала, любила и молилась за него, как за живого.

Семён Матвеевич

                «Я — не за пенсию, я — за Родину воевал!»

Ребятня в нашем дворе звала его дядя Сеня, а взрослые уважительно обращались: Семён Матвеевич. Работал он на стройке, прорабом, и все, кто жил в нашем доме, рабочие-строители, были его подчиненные. Был он стройным, поджарым, с легкой походкой то ли танцора, то ли военного, вот только немного сутулые плечи выдавали тяжелый груз прожитых лет. Ходил он, обычно, в гимнастерке с кожаным ремнем, галифе и в черных хромовых сапогах, начищенных до зеркального блеска.

Приехали они в город, семьей из четырех человек, из села. Позже о них узнали, что для обоих супругов это был уже не первый брак, а скорее всего последний, послевоенный. Семён Матвеевич поколесил по жизни и были у него до войны и семьи, и дети, и романы с любимыми женщинами. Нет, он не был гулякой, просто ему не повезло и к женщинам он относился с уважением, пониманием, а иногда, к особенным, и с восторгом. Из жизни своей он иногда вспоминал одну женщину, которую очень сильно любил.
В те далекие времена, еще до войны, Семён Матвеевич сильно прикладывался к алкоголю. И тогда женщина, которая тоже любила его, не бросила своего пьющего мужа, а однажды, сильно напоив его, посадила в поезд и поехала с ним в дальние края.
А в дороге все время подливала и укладывала спать, а когда он очнулся, то не понял, где они находятся.
— И куда это мы приехали?— удивился он спросонья.
— На Дальний восток!— засмеялась она.
А был там в то время, сухой закон. Вот и закончилось его пьянство. Не раз он будет вспоминать и эту женщину, и эти годы, которые они там провели и были необыкновенно счастливы. Произошло это еще до войны, но финал был очень трагичным. Ее младший брат, который жил с ними, хотел, шутя, напугать сестру и выстрелил из охотничьего ружья, ну не знал он, что ружье было заряжено на тот момент, так как Семён в тот день собирался на охоту.
И не стало в один в миг ни красавицы-жены и ни счастливой семейной жизни. После этого вернулся Матвеевич снова на Волгу. До войны он еще пару раз женился, были и дети, но такой любви уже больше не было и о них он почти не вспоминал.

А Михайловна, жена его, была тоже на редкость хороша собой, видно неравнодушен был Семён к женской красоте и умел добиваться красивых женщин. В войну она, как и большинство женщин, потеряла своего любимого мужа на войне, пропал он без вести. И устав от тяжелой жизни, вышла за Семён Матвеевича, который любил ее, много трудился, хорошо зарабатывал и был не жадным человеком. Деньги заработанные он все отдавал и никогда не учитывал на что она их израсходовала.

Правда любил он и выпить, и пошуметь, да где ж идеального-то взять, да еще после войны. Тогда, в пятидесятых, народу много переехало в город, чтобы поселиться и заработать квартиры. Поселили их вместе с другими строителями в вагончики, которые стояли на железнодорожных рельсах в тупике.
Ох, уж эти рельсы, вы сопровождали меня все детство! Ведь жили мы потом очень много лет около железнодорожных путей, напротив вокзала и школы. И каждый день школьники, среди них была и я, ныряли под вагоны, стоящих рядами, поездов, чтобы сократить свой путь в школу.

БАРАК
Но это было потом. А пока мы жили в вагончиках и все строили наш общий восемьнадцати-квартирный дом, длинный белый барак из красного кирпича и с белеными стенами.
Люди были вокруг разные, в том смысле, что могли совершать и хорошие, и плохие поступки: то они напивались и дрались в выходные, то могли петь и обниматься, но все они были неравнодушны, по-своему, к детям и воспитывали и своих, и чужих без разбору. И если где-то нас, детей, видели за неблаговидными поступками, то не только передадут родителям, что видели, но не поленятся и придут, и все расскажут, даже если живут на соседней улице, чтобы родители знали и приняли меры. Но если вдруг ребенок не пришел домой, а уже темно, то ищут его по всем закоулкам всем домом.
Наш дом представлял собой длинный барак с одним входом, большим холлом и одной большой кухней, где было несколько печек, на которых все готовили еду. Но конфорок не хватало и Михайловна часто приходила со слезами на глазах, и жаловалась, что ее кастрюльку опять кто-то скинул, то есть отставил в сторону, и поставил свою.
Женщины-строители не стеснялись ни в своих поступках, ни в выражениях. Михайловна так ругаться не умела и приходила жаловаться мужу, что ей не дают опять приготовить ужин. Семён Матвеевич успокаивал ее, как мог, объясняя, что он, мужчина и начальник, не пойдет воевать на кухню с женщинами из-за кастрюль.
— Да мне легче тебе тут в комнате печь построить! — говорил он.
Все потом этим и закончилось. Однажды, после очередных жалобных слез жены, он построил печку-голландку с плитой в своей небольшой комнате, сломав предварительно круглую печку, которой отапливалось помещение.
— Смотрите, какая королева, ей прямо персонально муж голландку сложил! — судачили соседки.
— А кто вам не дает?! — отвечал Семён Матвеевич, и они после длинных разговоров тоже захотели сделать также в своих комнатах. И печки голландки построили всем. Общую кухню закрыли, перестроили и отдали эту площадь очередной нуждающейся семье.
Но это были еще не все проблемы большого и длинного дома!
В доме жили в основном люди среднего возраста, у которых были уже дети, и было их человек тридцать, не меньше. Вечером все выходили в коридор и начинали по нему носится с шумом, гвалтом, звоном. Тут и слезы, и драки, и велосипеды, и беготня наперегонки с диким ором, по длиннющему коридору.
Наконец взрослым это все надоело, потому что отдохнуть после работы не было возможности, и было принято решение поделить дом на три подъезда, сделали еще по выходу с торцов дома, поставили две перегородки кирпичные и получилось три подъезда: два с торцов по пять квартир и в середине, с главным входом, осталось восемь квартир. В доме стало потише и поспокойней.
На ночь подъезды закрывались изнутри на большой крючок. И если кто-то возвращался поздно, то по общепринятому правилу он не дубасил в дверь, а подходил к своему окошку и тихонько стучал, и тогда из его квартиры выходили и открывали ему. А попробуй, подубась в дверь, тебе так подубасят — мало не покажется! Строители громогласные, в выражениях не стеснялись, поэтому было легче подчиняться общим правилам, чем навлечь на себя всеобщий, праведный гнев.

РАБОТА
Семён Матвеевич был страшный матершинник и очень строгий начальник, но на отдыхе и в перекуры легко переходил на шутки и байки, веселя всех, но только перекур заканчивался, как он строго кричал:
— Быстро, бегом по местам!
И это было так это громко и зычно, что люди быстро разбегались по рабочим местам и еще быстрее бежали с носилками кирпичей или раствора, по лестницам и лесам.
Спустя годы, они рассказывали, как они сильно уставали и валились с ног от усталости, едва доходили домой. И что Семён Матвеевич был очень строгий, и сильно он их гонял.
Но зато в выходной, когда в красном уголке нашего дома звучала музыка, то он веселился со всеми от души: балагурил, танцевал, сам придумывая всякие танцевальные миниатюры. Очень всем нравился его шуточный танец под названием «Медведь», от которого все покатывались со смеху.
А еще он хорошо пел, иногда один, иногда с друзьями, вечером, за ужином, после выпитой рюмки, запевал он свои песни грустные, мужские. Позже я поняла, что это были песни казаков: «Черный ворон», «Не для меня придет весна», а самая любимая была: «Бродяга», который тащился с сумой на плечах.
А дома, когда собирались гости на праздники, то пели душевные, грустные песни военных лет. Мой отец пел иногда и в будни. Когда выпьет за ужином, то непременно затянет печальную песню или про черного ворона или про бродягу и Байкал. Запомнила из песни только строчку: «Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах»
А еще он пел песню «Не для меня придет весна», Позже я узнала, что это песни казаков.

Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разольется,
Там сердце девичье забьется
С восторгом чувств — не для меня.

Не для меня цветут сады,
В долине роща расцветает,
Там соловей весну встречает,
Он будет петь не для меня.

Не для меня журчат ручьи,
Текут алмазными струями,
Там дева с черными бровями,
Она растет не для меня.

Не для меня придет Пасха,
За стол родня вся соберется,
«Христос воскрес» из уст польется,
Пасхальный день не для меня.

Не для меня цветут цветы,
Распустит роза цвет душистый.
Сорвешь цветок, а он завянет.
Такая жизнь не для меня.

А для меня кусок свинца,
Он в тело белое вопьется,
И слезы горькие прольются.
Такая жизнь, брат, ждет меня.

И всегда, когда я слушаю казачий хор, то вспоминаю своего папу. Как он сидел за круглым столом в полутемной комнате (электричество часто отключали) при свете керосиновой лампы, висевшей на стене, и пел печальные песни. Голос его звучал уверенно и обреченно, как будто он прощался со своей жизнью.

— Чёрный ворон, чёрный ворон,
Что ты вьёшься надо мной?
Ты добычи не дождешься
Чёрный ворон, я не твой!

Пел он хорошо, но мне было жалко папу и хотелось сказать, чтобы пел таких песен, но я знала, что папа не послушает меня.
— Это душа так поет, дочка!
Как оказалось потом, что жить ему, и правда, оставалось совсем немного.
Шли пятидесятые годы, послевоенные и нужно было строить быстро дома, чтобы заселять нуждающихся, а их в стране было очень много.
И хотя у Семён Матвеевича была третья группа инвалидности, по ранению на фронте, и в справке было написано, что он может работать кладовщиком или вахтером, то есть на работе не связанной с большими физическими и эмоциональными нагрузками, Семён Матвеевич строил дома. Кроме того, он владел многими строительными профессиями, например, печника, и после работы он еще ходил на шабашки: клал печи, камины.
Его считали лучшим печником в городе и приглашали городские начальники к себе домой, для кладки каминов.
Дома он рассказывал, как в конце, закончив работу с камином, для него накрывали стол, как дорогому гостю, и угощали коньяком КВ, который даже в магазинах не продавался, а был только в домах высокопоставленных руководителей. Любил он похвастаться, может быть потому, что вырос он сиротой и не был обласкан родительской любовью. Да, вероятно, и женщины были с ним не сильно ласковы, а жили не всегда по любви, а иногда по необходимости как Михайловна.

ПЕНСИЯ ЗА ФРОНТ
А за группу инвалидности он получал пенсию двести восемьдесят рублей (до реформы шестьдесят первого года), но пенсию эту он никогда домой не приносил. Семён Матвеевич на эти деньги или угощал друзей в пивной, или отдавал кому-то в долг без отдачи, или покупал всяких сладостей и фруктов и приносил в наш двор. В центре двора стоял стол, за которым вечером играли в домино, и выкладывал конфеты, пряники из всех рукавов и карманов, а иногда ко всему еще и арбуз, и говорил громко:
— Ребята, налетайте!
А ребятни в нашем дворе было очень много, человек 30 только в нашем доме, а по улице бегало еще десятка два. И дети налетали гуртом и радостно уплетали все за обе щеки.
А когда жена его, Михайловна (так ее звали по отчеству), спрашивала, первое время их совместной жизни, про пенсию за инвалидность, он отвечал строго:
— Я тебе мало денег приношу?
А приносил он много, очень много по тем временам, что Михайловна быстро ретировалась:
— Да, нет не мало.
— Ну, вот и не спрашивай. Я — не за пенсию, я — за Родину воевал! Я на пенсию жить не буду и домой приносить ее не буду никогда! Я еще в состоянии заработать.
Семен Матвеевич был настоящим бессребреником, он давал в долг и никогда не спрашивал про отдачу и так много раздавал, что однажды его сотрудник сказал Михайловне:
— Вы бы приходили в день зарплаты и забирали у него деньги, а то он пока до дома дойдет — половину раздаст. А есть такие бессовестные: они знают, что Семен Матвеевич долг не спросит, и всякий раз у него занимают с зарплаты, некоторые с утра караулят у кассы.
И тогда его жена Михайловна стала приходить и забирать деньги в день зарплаты.
— Ты хоть на пиво оставь, Михайловна, — просил муж, но она улыбалась, махала рукой и неумолимо уходила со всеми деньгами.
Но у него было полно шабашек, и он сильно от этого не страдал.
Но не все шабашки приносили деньги. Однажды его попросила бабушка с нашей улицы печку переложить, уж очень она дымила. Семён Матвеевич переложил ей печку, как и обещал, но денег с нее не взял.
— Что я нищий что ли, буду со старухи деньги брать? — ответил он жене, когда та спросила про деньги за эту шабашку. А ведь это была большая работа: каждый вечер, целую неделю после работы, он ходил к этой бабушке, сначала сломал старую, все сломанные кирпичи вынес, а потом сложил новую голландку, — и все бесплатно. К деньгам он относился легко.
— Не переживай, у меня в банке еще миллионы лежат незаработанные ! — в шутку говорил он Михайловне.

КВАРТИРА В КОТТЕДЖЕ
Он не был жадным не только на деньги, но и на многое другое.
Квартиру в коттедже, которую Семен Матвеевич должен был получить, он отдал многодетной семье. А дома сказал, что получим в следующим году, такую же.
Михайловна ругалась и пыхтела, но дело было сделано, ведь решения он всегда принимал сам.
— Как же ты мог очередь на квартиру уступить, ведь дочка в следующем году пойдет в школу, ей отдельная комната нужна?
— До этого момента получим в доме, который сдадут в августе следующего года, как раз перед первым сентябрем и успеем.
— У них свой папа есть, вот он и должен о них заботится— возмущенно сказала маленькая дочка тоже свое мнение
— Меня не слушаешь— дочку послушай, — тихо добавила Михайловна.
— А то получается, что у них два папы, а нас ни одного! Ты что, может ты их папа? Может ты и жить к ним пойдешь, — не унималась маленькая дочь.
— Ну, хватит! — крикнул отец, — Год всего потерпеть надо— и все получим!
— Получим! Вон у Мурки отец что— то свой дом отдельный чужим детям не отдает, а все для Мурочки своей. Вот отдал бы он свой дом чужим детям, а сам бы с Муркой пошел в барак жить, что— то он так не делает, вот она и живет самая счастливая на нашей улице! — бубнила и бубнила дочка. И отец уже ничего не отвечал ей, больно защемило сердце и он тихонько опустился на диван. Не ожидал он такой атаки, особенно от маленькой дочки.
Не позволяла ему совесть заселиться в большую квартиру с маленькой семьей, ведь тогда большая многодетная семья из восьми человек осталась бы в вагончиках еще на одну зиму. Неравнодушен он был к многодетным или просто к детям.
Вот так и друга своего, со всей семьей, с пятью детьми, он самолично заселил в трехкомнатную квартиру в двухэтажном доме, в котором дяде Павлу, тоже строителю, почему— то отказали дать квартиру в последний момент.
Семён Матвеевич был возмущен этой несправедливостью и на рассвете заселил их через окна в новую квартиру. Жена дяди Павла, тетя Сима, плакала и дрожала от страха, так как была страшной трусихой.
— Кто бы не пришел ругаться, сиди на чемоданах молча, потому что ты не знаешь, что говорить. Ждите меня и ничего не бойтесь! — сказал Семен Матвеевич.
И ушел. Пришел через два дня с ордером:
— Вот вам, добился! Теперь вы здесь на законных основаниях. Живите!
Так они там и остались жить в трехкомнатной квартире с большой кухней, что было по тем временам большим счастьем. Да и по нынешнем — тоже.
А семья Семёна Матвеевича так и осталась без квартиры в обещанном коттедже, потому что дом сдавали в середине августа, а Семён Матвеевич умер скоропостижно в конце июля, прямо на работе.
Шел пятьдесят восьмой год, в стране прошел уже ХХ съезд КПСС, где осудили культ личности Сталина, был запущен первый в мире искусственный спутник земли, но космонавты еще не полетели. И хотя по закону, его семье, должны были дать, уже выделенную квартиру, но Михайловну обманули: попросили подписать какие-то бумаги, а так как она была неграмотной, то все подписала, и осталась семья без большой, хорошей квартиры в коттедже.
 И после смерти Семён Матвеевича, на многие годы их уделом была маленькая, шестнадцатиметровая комната, в белом бараке, которую они получили первоначально.
Провожали Семён Матвеевича всей улицей, особенно много было детей. Так непривычно было видеть детские лица, обычно веселые и живые, в тот день они были печальные и грустные. Мальчишки почти что не смотрели друг на друга, шли с опущенными головами, загребая босыми ногами песок, очень медленно шли они по улице, за процессией, провожая навсегда своего дядю Сеню.

ДОЧКА ИДА СЕМЕНОВНА
Дядя Сеня не только много работал, он еще умудрялся каждый день заниматься с дочкой. И поэтому она уже с пяти лет читала свои первые книжки, а чуть позже и писала, подписывая свои фото, которые отправляли с письмами своей тете в Чимкент: «На память тите Кате».
Как говорила так и писала «титя Катя», потому что с рождения говорила на «а», что в селе на средней Волге было редкостью, все на «о» разговаривали. И на девочку, как на чудо, приходили смотреть и слушать односельчане, окающие с самого рождения.
— Ба! Глянь-ка, это ж надо так разговаривать! — удивлялись они.
Семён Матвеевич очень любил свою дочку и гордился ей. Иногда в редкие свободные вечера или выходные, он ходил в гости к своим друзьям или родственникам жены. Заходя, он открывал дверь и пропускал маленькую дочку вперед, проводил ее на середину комнаты и говорил:
— Вот знакомьтесь — это моя дочь, Ида Семёновна!
И хотя дочке было лет пять, все начинали улыбаться и говорили весело:
— Ну, проходите, Ида Семёновна, будем знакомы.
— Моя дочь обязательно будет учиться в институте, пусть с детства привыкает к своему имени-отчеству!
Семён Матвеевич любил похвастаться, хотя хвастовство его и было оправданно. Дочка его, впоследствии, окончив школу, действительно будет учиться в институте, и не в одном. Cпособностями ее Бог одарил щедро.
Однажды возвращаясь из гостей, Семён Матвеевич с дочкой забрели на своей улице в недостроенный дом, коттедж на одну семью. Он строился для какого— то начальника, сели вдвоем на крылечко и было им так хорошо, что и домой им идти не хотелось и они не торопились.
— А что такое культ личности? Все говорят об этом, везде говорят и по радио и на улице...— спросила маленькая Ида
— Культ личности — это когда, например, мы Хрущева называем «кукурузником», а нас за это не наказывают. А если бы был культ личности, то за такие слова посадили бы в тюрьму или расстреляли.
— Да, это плохо, когда культ личности, — вздохнула Ида
— Конечно, плохо, но этого больше не будет, и мы можем говорить с тобой, о чем захотим, — успокоил отец Иду.
Не знала тогда Ида, что отец ее, Семён Матвеевич отсидел шесть лет после войны за этот культ личности, по пятьдесят восьмой статье. Сидели в семье и родные Михайловны, брат Петр и сестра Екатерина, но никогда об этом в семье не говорили детям. И прошло много десятилетий, когда они уже ушли из жизни, мы узнавали эту правду по крохам, случайно из разных источников.
В семье никогда не ругали ни начальников, ни власть, как бы тяжело не жили и как бы несправедливо власть с ними не поступала. Просто эта тема в разговорах никогда не присутствовала, как будто по какому-то молчаливому договору между людьми.
Я видела только страх у мамы, когда ночью у дома внезапно останавливалась какая— то машина, и мама подскакивала с испугом к окну со словами:
— Черный ворон!
— Да, успокойся! Не будет больше черных воронов! Все, культ личности прошел! — говорил отец, поворачиваясь на другой бок. И тогда она тоже садилась на кровать и, перекрестившись, тихо ложилась спать.

ГОСТИ
Что касается религии, то Семён Матвеевич в Бога не верил и был он рьяным атеистом. Когда в гости приезжала его теща, истинно верующая Капитолина, он мог с ней часами спорить, задавая неоднократно свой вечный философский вопрос:
— А кто первым появился на свет курица или яйцо?
Баба Капа тоже не сдавалась, и их спор был долгим и горячим, но уважительным друг к другу. Семён Матвеевич очень хорошо относился к родственникам жены. Когда приезжала теща летом, он шел во двор с топором, ловил курицу и отрубал ей голову в честь приезда тещи. Бабушка Капитолина сопротивлялась, говорила что не надо, а он никого не слушал и делал свое дело. А жена его Михайловна, смеясь, говорила:
— Да он сам курицу хочет вот и бегает за ней!
Но послушно готовила курицу. А готовить ее было, ох как не просто! Это не сейчас, когда мы берем готовый полуфабрикат и на сковородку!
А тогда, в те далекие пятидесятые, курицу надо было поймать, отрубить ей голову (а она еще потом с отрубленной головой бегает по двору немного, по инерции и из отрубленного горла текла кровь прямо на землю), потом вскипятить большую кастрюлю с водой, ошпарить ее в кипятке, затем ощипать все перья и только потом уже готовить из нее вкусный куриный суп.
В доме часто бывали люди: кто приходил занять денег, кто за советом, кто просто обсудить последние новости.
Часто всего это было, поздно вечером, когда Семён Матвеевич ужинал, возвратившись поздно с работы или после шабашки: открывалась дверь и заходил сосед с очередным вопросом:
— Садись! — отец приглашал к столу, указывая рукой на стул, накладывал ему тарелку, доставал бутылку, наливал по рюмке, невзирая на просьбу непьющего соседа:
— Да, не надо...
— Вот теперь говори, что у тебя за вопрос? — отвечал отец за столом, под тусклым светом керосиновой лампы. И долго что-то объяснял соседу, помогая разобраться и решить его вопрос.
В доме часто отключали свет, всегда были какие-то проблемы на подстанции, поэтому в доме были и керосиновая лампа, и керосинка, и керосин, в общем, керосиновая жизнь пятидесятых.
Последние новости Семён Матвеевич слушал очень внимательно и картина утром была такая.
Когда на стене радио, в виде черной тарелки, говорило: «Последние известия», то есть новости, раздавался его громкий голос:
— Тихо!
И вся семья замирала, каждый на своем месте. Это было что-то похожее на игру: «Замри». И пока известия не закончатся, лучше было бы и не дышать, иначе в тебя может полететь что-то неожиданное и нежелательное. Потом все выдыхали и продолжали собираться.
Семён Матвеевич считал, что все должны знать, что творится в мире.
— Вот раньше не слушали, думали, что это нас не касается, а война началась, и всех коснулось. А если бы слушали, да в курсе были, — может быть и войны не было бы, — философствовал он спозаранку.
Училась грамоте, младшая дочка с удовольствием, чего нельзя было сказать про старшую.

СТАРШАЯ ДОЧЬ ИЛИ ПАДЧЕРИЦА
В комнате из мебели стоял круглый стол со скатертью и парой стульев, еще была пара табуреток под столом, этажерка с книгами и большой кожаный диван с прямой спинкой. Слева печка-голландка и кухонный стол, справа вешалка с одеждой и маленький сундук. Под железной кроватью большой зеленый чемодан. Над столом светила лампочка Ильича и висела на стене керосиновая лампа на всякий случай, если отключат свет, а его постоянно отключали. Когда зажигали керосиновую лампу, то ее ставили прямо на стол.
Кровати были в основном железные, наиболее дорогими считались те, у которых была никелированная спинка, то есть верхняя часть боковушки. На кровати лежали толстая, пухлая перина, ватное одеяло, сверху все было заправлено простым солдатским одеялом, а позднее появились хлопчатобумажные пикейные покрывала. На покрывале лежали большой горой подушки: две или три, на подушках была кружевная накидка из тюли. На боковушках были такие коленкоровые занавески, снизу с выбитым узором и такая же занавеска была под покрывалом, с таким же выбитым узором, который выглядывал внизу и назывался этот занавес — подзорник. Иногда в некоторых домах были такие же занавески на окнах, назывались они шторки. Они были тоже из белого коленкора с выбитым внизу узором и это уже считалось богатым убранством в доме.
Под кроватью лежал большой зеленый чемодан, на дне которого под вещами, мама хранила фотографию своего первого мужа, пропавшего без вести на войне. И иногда тайно, когда никого не было дома, она доставала чемодан и задумчиво смотрела на фотографию своего любимого.
Чемодан долго лежал под кроватью, но с годами за ненадобностью, перекочевал в сарай. Там он пылился в углу, иногда я доставала и рассматривала его содержимое: фотографий там уже не было, а был он битком набит облигациями, такими большими бумажками, похожими на крупные деньги. Только на них купить ничего нельзя было, их давали папе вместо зарплаты иногда, но накопилось их много.

Эти облигации любила перебирать и моя старшая сестра. Разница у сестер была 9 лет, и в это время у старшей был подростковый возраст, она и так— то была не очень вежливой, а тут еще больше все обострилось. Она с пятерок съехала на двойки, стала прогуливать и, когда приехала в гости тетя Катя, она, рыдая, попросилась к ней жить, жалуясь на Семён Матвеевича, на своего отчима.
А вопить, по другому это и не назвать, она умела классно: по пустяку плачет так, как будто мужа на фронт провожает и видит его в последний раз. Но после того как добьется своего, слезы ее тут же высыхают. И вскоре она забывает, что плакала, и по какому поводу.
Тетя забрала ее с собой в город Чимкент. Но у тети Кати она прожила только год и та выпроводила ее со словами к маме:
— Забирай ее! Думала, что дочь твоя правду говорит, но она и меня не слушает, грубит, учится плохо, все танцы и мальчики.
Итак, старшая дочка вернулась домой после восьмого класса. В девятом ничего не изменилось, как бы ее отец не ругал. И тогда Семён Матвеевич принял крайние меры.
Он пошел к директору ее школы и попросил у директора несколько учеников вместе со своей дочерью, которые могут хорошо учится, но не учатся, к себе на стройку подсобными рабочими.
— Я ребят там так погоняю, что они на всю жизнь запомнят, что такое тяжкий труд, который ждет в жизни, если они не исправят учебу!
И это ему удалось. После стройки падчерица сказала:
— Я еще десять лет учиться буду, но на стройку не пойду!
И последний класс, она учила днем и ночью, повторила все, что пропустила, чтобы сдать хорошо экзамены и поступить в техникум. Поступила она в Торговый техникум, закончила, и благополучно всю жизнь проработала в престижном магазине.
Уроки Семён Матвеевича не прошли даром. И мальчишки, которых он взял из школы на стройку, сильно исправились в учебе, и один из них, я знаю, даже окончил институт.
Уже в последние годы, когда открылись многие данные, я нашла имя Семён Матвеевича в списке жертв репрессий по Самарской области, оказывается он сидел 6 лет по 58 статье.
И вот что удивительно для поколения наших родителей, невзирая ни на что: ни на сиротское детство, ни на лишения из-за войны, ни тюрьма не лишили Семена Матвеевича человеческих качеств. Доброта, участие в судьбах людей, борьба за справедливость, чувство юмора и много хорошего, — вот о чем вспоминают люди долгие годы, знавшие его, с благодарностью.

НА БОЛЬНИЧНОМ
Последние годы он часто болел и даже лежал и в больнице, уж очень сердце его пошаливало. Когда он был на больничном дома, зимой, то читал книжки, которые сам же и покупал для дочерей, для школы, в основном, классиков, из серии «Библиотека для школьника». Это был и Толстой и Шолохов, у которого ему нравился дед Щукарь и он смеялся над его шутками, повторяя их вслух. А у Толстого ему очень нравилась Екатерина, восхищенно говорил он:
— Вот это — женщина!
Хоть и редко, но ходил он и в кино, в наш клуб «Искра», там люди сидели, где хотели, а если мест не было, то и на полу. Михайловна не любила кино, а дочку, которая просилась с ним, он не брал:
— Маленькая еще такие фильмы смотреть, это для взрослых — говорил он, уходя смотреть «Тихий дон».
Однажды его положили летом в больницу, до которой надо было ехать автобусом пару остановок, а пешком было идти далеко. Моя соседка Аля по коридору, которая была старше меня на год, почти что первоклассница, узнав что дядя Сеня в больнице, сказала мне:
— А пойдем его навестим?
— Пойдем — отвела я, шестилетняя.
И мы, закрыв каждая свою комнату, положили, как обычно, ключи под коврик, взялись за руки и пошли. Когда нас иногда взрослые брали с собой, то они нас учили ходить, взявшись за руки, особенно, когда дорогу надо переходить.
Так мы и шли. Перешли все железнодорожные пути, обойдя все составы, потом по тротуару вдоль дороги, так мы и дошли до больницы. У Семён Матвеевича был полдник и он вышел на крыльцо, с тарелкой манной каши, которую еще не съел. За ним выбежала медсестра и удивленно спросила:
— А вы зачем пришли? Где мамы у вас?
— Мамы на работе, а мы пришли навестить— ответили мы.
Я уже уминала его кашу на высоком крыльце, а Семён Матвеевич попросил смущенно медсестру:
— Если можно, дай нам еще тарелку каши, или принеси, пожалуйста, нам еще одну ложку для подружки, а то их двое.
Девушка принесла еще тарелку манной каши. Он смотрел на нас и на глазах его были слезы, особенно после слов медсестры:
— Какой вы счастливый, что у вас такая дочка, маленькая, а заботливая, пришла с подружкой навестить! К другим и взрослые родственники не ходят.—
Дома вечером я рассказывала маме, как мы ходили в больницу и навещали. Она долго смеялась:
— Кто же так навещает?! Пришли к больному человеку, съели у него кашу и ушли!
— А как надо?
— Надо наоборот что-то вкусное отнести ему, чтобы он ел и быстрее поправлялся.
И вот на следующий день, вечером, после работы, она, собрав в сумку приготовленную еду, взяла меня за руку и повела навещать Семён Матвеевича, как полагается, чтобы я на будущее знала, как навещают больных в больнице. Мы сидели на высоком крыльце, и она все шутила и смеялась над нашим вчерашним детским визитом.

ПЕРВЫЙ БУКЕТ ЦВЕТОВ
Когда, спустя десятилетие Ида, младшая дочка, его любимица, сдала последний экзамен в школе и шла домой, ей встретился недалеко от дома дядя Павел, друг отца:
— Как дела? Как школа?
— Вот сдала последний экзамен!
— И как?
— Пятерка! — гордо ответила она.
— Дочка, подожди!
И он побежал куда-то в соседний дом, к хозяйке, что была на огороде, в палисаднике, и вышел оттуда с большим букетом цветов:
— Вот тебе дочка, за отца!— сказал он смущаясь, протянул букет, обнял, неуклюже поцеловал в щеку и пошел своей дорогой.
А Инна стояла, зарывшись лицом в букет, и глаза ее были полны слез.
Как это, прошло десять лет как нет отца, а сегодня, в день окончании школы, вдруг встречает ее старый друг папы и дарит этот букет?!
Как будто бы с небес, отец попросил своего друга поздравить дочку с этим знаменательным днем. И не было в мире букета, дороже в ее жизни чем этот, полученный совсем неожиданно. И она тихо шепнула, уткнувшись в цветы:
— Спасибо, папа!

ПАМЯТЬ
Еще долго ей будут встречаться люди, проявляющие к ней редкое внимание и заботу.
В хрущевское время, когда хлеба не хватало, потому что большинство полей засадили кукурузой, в магазинах за ним стояли часами.
Других продуктов было полно: и колбасы, и сыры, и масло, и конфеты, и сгущенка, и даже черная икра стояла в бочках, а вот хлеба не было.
После окончания уроков в школе, Ида подходила к огромной очереди, кто-нибудь из женщин подзывал ее и вставлял в очередь перед собой. Они там с утра стояли, и если кто-то возмущался, то говорили, что это дочка Семёна Матвеевича, и тогда затихали возмущенные голоса со вздохами:
— Правда это его дочка? Ну, тогда ладно.
И спустя долгие годы, она однажды, удивляясь, скажет своей маме:
— Надо же, как меня помнят, уже много лет живем в разных районах города, а меня узнают те, кто раньше с нами жил в одном доме.
— Они не тебя, они отца твоего помнят, — тихо ответит ей мама.

... Спустя много лет, когда соседка Аля вернулась в родной город, посещая своих родных, на кладбище, с трудом отыскало то место, где был похоронен Семён Матвеевич и удивилась тому как там было убрано. И хотя родственники его уехали из города, было видно, что сюда постоянно приходят люди, хотя время давно уже отсчитывало ХХI век...