Мёртвыя уши

               

               
                Очерк губернской жизни

  Этот южный, уютный городок производил на приезжего человека впечатление маленькой табакерки или бонбоньерки, где витиеватые улицы, не знающие скверов и широких аллей, всегда упирались в неведомые жилые дворы и там расходились пешеходными дорожками, маршруты которых знали только жители близлежащих домов, построенных в невообразимом порядке в разные эпохи этой вечно что-то в себе меняющей страны. Как бы долго приезжий ни ходил по этим живописным улочкам, он, верно, мог за одну прогулку обойти весь город и не по одному разу, так и не догадавшись, что совсем недавно уже проходил этим маршрутом, настолько всё было неповторимо и самобытно. Портовый сей град напоминал что-то от гриновского Лисса, который, собственно, и был списан с натуры сего покрытого холмами и лежащего у моря, по сути, морского посёлка, приобретшего статус города несколько в «кредит», однако, привыкнув к своему новому званию и обзаведясь позже собственным гербом, украсил собой пантеон Таврической губернии. Собственно, здесь и происходили те события, которые я с максимальной достоверностью постараюсь вам изложить. Мне довелось родиться в этом городе и с разными житейскими перерывами прожить большую часть описываемой здесь жизни.

   Находясь на самом краю некогда большой империи, культурная и политическая жизнь доходила сюда уже в несколько усеченном и обжитом виде, и по этой причине местное население, которое, впрочем, никогда не претендовало на гегемонию, воспринимало всё к ним пришедшее как данность в последней инстанции. Всё значимое и важное происходило где-то там, в столице, в больших уездных городах, как и положено в истории становления всяческих государств. Однако культурная жизнь предпочитала всегда развиваться на периферии и в глубинке. Вся русская литература тому пример: Толстой, Пушкин, Тургенев и их герои происходили из провинции и в столицу приезжали уже как вполне состоявшиеся люди, и, собственно, собой украшали эту самую столицу, да и всю страну тоже. Все русские литературные красавицы происходили из неведомых деревень, кои всегда считались поставщиками истинно русского характера и целомудрия. Не знаю, насколько понимал эту специфику национального развития местный писательский бомонд, но купцы и местные бизнесмены были сплошь здесь пришлые, да и не отвечали требованиям оседлости, а вот культурный слой оставался поместным. О нём, собственно, речь и пойдёт.

  В эпоху развитой типографии, а также распространения интернета и, как следствие, доступа ко всяческим СМИ, мыслительная и мало-мальски творческая публика стала заявлять о себе в медийном пространстве и местной печати этого тихого и любимого Чеховым города. Особой цензуры в это время не было, художественные вкусы предполагали поиски новой формы и жанра, а потому не преследовались; читатель же был нетребователен к стилю, да и был ли теперь читатель?

   Молодежь, как правило, пишет о своих фантазиях, декларируя свой вектор к постижению мира в обозримом будущем, хотя жизнь в их годы надо осваивать в реальном времени и конкретных обстоятельствах. По этой причине писательская молодежь находилась всегда в эмбриональном состоянии, мечтая войти во взрослую жизнь на своих фантазийных условиях. Это всегда были школьники, коим нечем было заняться, социально неустойчивые дети и прочие юнцы, не знающие, как им освоить бурную жизнь своих ровесников и плавно войти во взрослую жизнь. Иное дело — люди, прожившие лучшие годы сей самой жизни и уже, как правило, находящиеся на её обочине, хорошо понимавшие, чего они могли добиться, если бы им выпал еще раз такой шанс, как начать всё с начала. Они всегда могли вспомнить все «точки невозврата» в своём прошлом и описать хотя бы то, что смогли вспомнить в своём неповторимом прошлом. Из таковых, собственно, проживших жизнь, зачастую одиноких людей и состояло большинство местных писателей, которые, увы, могли описать лишь свои частные воспоминания, обильно пересыпая их сожалениями о невозвратно ушедшем времени. Да, это были всё сплошь пенсионеры, и все жили, увы, только своим прошлым.

   Однако регламент писательской жизни предполагал встречи литераторов друг с другом в местной редакции газеты, редких журналов и частных книжных издательств. Неизбежные знакомства, обмен телефонами, приглашение в гости и, конечно, литературный клуб. Всё это было как в большом городе, как у больших писателей, как в настоящей литературной жизни.

   Больших амбиций они о себе не питали, осознавая остатками своего интеллекта уровень и качество предлагаемых в печать статей, рассказов и прочего написанного материала, носящих в основном воспоминания о послевоенной жизни с мужем на Сахалине, танцы в сельских клубах и пиво на розлив из бочки перед сельским магазином. Из современных зарисовок обычно были описаны виды из собственного окна на ветки сирени, резвящихся котят на придомовых клумбах и воркующих голубей на перилах собственного балкона. И этого им было вполне достаточно для отправления эстетической части уходящей жизни, не претендуя на стиль, фабулу и без какого-либо участия своего литературного наследия в будущем отечественной литературы.

   Телефонные разговоры, беспрерывные поздравления друг друга по любому поводу в социальных сетях, где они и опубликовывали зачастую свои немногочисленные «опусы», занимали их удалённую друг от друга жизнь, но любовь к традиционной бумажной книге, с запахом страниц от свежей полиграфии, не отпускала пишущую публику прежнего века, и они, по возможности, за свои небольшие деньги старались опубликовать свои труды хоть в каком-нибудь, но непременно в бумажном издании. Разумеется, они периодически все встречались у главного редактора, знакомились друг с другом, дружились в меру своих симпатий, и вот из этих знакомств собственно и образовалось литературное общество под благозвучным названием «Крылья Пегаса». Обсудили его статус, утвердили правила и приняли единогласно его устав. Из активных участников выбрали секретаря и стали периодически собираться на предмет проведения литературных дискуссий на квартире этого самого главного редактора… Такова проза провинциальной жизни, всё в одном флаконе, хотя, как ни странно, было много среди них и поэтов. Поэзия эта носила всегда характер повествовательный, с патетическими нотками любви к ближнему и к Родине, порою хорошо и аккуратно сложенное, как паркет, стихотворение звучало благозвучно, но фабула была одна и та же: «Куда, куда вы удалились». Но качество стиха в его содержании никого не интересовало, ведь они понимали, что не являются носителями культуры, но сам факт причастности к этому процессу давал им ощущение собственной значимости и сопричастности к какой-то общественной литературно-поэтической деятельности. Главное — это было общение друг с другом, и эти собрания всегда выглядели как празднования чьих-то именин, совместные отмечания праздников любого калибра, коих не счесть, чьи-то юбилеи, и вообще любой повод не сидеть дома, а попить чай, или что случится другое, в хорошей и тёплой компании среди уже коллег. Разумеется, о литературе никто и никогда не говорил. Она никого не интересовала и даже мешала общаться между собой, потому как предполагала разговоры о чём-то другом, постороннем и внежитейском, зачастую никому не интересном. Критерием оценки писателя были: хорошие дети, внуки, добродушный характер, честность в изложении написанного. Человеческие качества становились мерилом литературного мастерства, и я наблюдал это явление везде и всякий раз, когда собравшиеся за столом искали только теплоты семейного уюта, что так часто не хватает пожилым людям. Одна почтенная дама в очень уважаемом возрасте всегда с особым пиететом регулярно публиковала, будь то рассказы или стихи, все свои амурные похождения бурного прошлого, коих было, судя по всему, достаточно много, притом при живых в ту пору мужьях. Всё было описано с натуралистической правдоподобностью и подавалось читателю как лирические воспоминания. Ее подруги и часто ровесницы находились в ужасе от прочитанного, хотя могли с такой же лёгкостью добавить что-нибудь и от себя, но викторианские нравы, позволявшие им заниматься, были крайне предосудительны к огласке любого адюльтера, и тем более их освящение в мемуарах. Все они также жили в «гражданских браках» с кем только можно и где только придётся, но чтобы потом писать об этом… Пожалуй, это слишком.   В конце концов, всё это непотребство будет читать не только праздная публика, но и многочисленная родня, для которой, собственно, и транслировались эти послания, включая непременно взрослых и уже вполне самостоятельных детей. Ну а потом эти опусы попадали в невинные руки другим представителям подрастающего поколения, о нравственном здоровье которых всегда так ратует писательская интеллигенция. Господину Фрейду здесь надо было бы доработать своё видение латентной сексуальности на фоне инволюции личности. О, времена, о нравы! Мне однажды доводилось разговаривать с вполне уже взрослым сыном, который был на тот момент уже сам пенсионером, этой любвеобильной писательницы, которая вполне ещё опубликовывала что-то из своего «неизданного». И он всегда опускал или отводил глаза, когда речь заходила о литературных дарованиях его любвеобильной maman. Хотя для чего-то же создавалось это литературное сообщество одиноких вдов, в их теперь уже бесцветной и лишенной будущего жизни.

   Весь литературный бомонд набирал в лучшие годы около полусотни пишущего населения этого небольшого городка, но молодёжи среди них почти не было. Этот тревожный момент особо никого не волновал, мол, «У них ещё будет в жизни на всё время». Сильно перезревший цветник литераторов отличался всегда стойким консерватизмом суждений, и они интуитивно избегали приглашать молодёжь в своё сообщество, как, впрочем, не находили общего с ней языка в своих семьях, понимая, что юные создания будут искать в жизни и в творчестве новые пути для собственной реализации. Отцы и дети — очень актуальная тема для всех времён.

  На их собраниях мог «замёрзнуть» любой романтик, выслушивая перечень возрастных болезней, проделки племянников, задержки пенсии и дороговизну лекарств. Но именно эта «бытовуха» собственно и составляла основу их, так плавно и спокойно текущей жизни. Любое упоминание в их присутствии о том или ином именитом в прошлом поэте или писателе неизбежно упиралось в безразличие к его дарованиям, или сопровождалось замечанием типа: «По бабам меньше надо было бегать…». Семейная мораль, я повторюсь, была для них высшим мерилом любой литературы, кроме разве некоторых пикантных отступлений от этого правила. Друг другу они не завидовали, потому что никто не претендовал на литературного мастера, да и не стремился к этому. Это было хобби и времяпрепровождение, притом без особых физических и душевных усилий. Если же нечаянно, и очень редко, среди них встречался настоящий или подающий надежды писатель, то по законам жанра он им просто мешал жить в их уютном и налаженном мирке. О великих литераторах принято говорить в прошедшем времени, как о событиях, не пересекающихся с современностью. И эта самая публика старалась дистанцироваться от этого неудобного писателя, дабы не нарушить окололитературный климат своих собраний. Его не слышали тем единственным органом писательского слуха, коим всегда отличались русские писатели всех времён. Они были абсолютно, художественно глухи и поэтому не могли слышать никакое литературное слово. К настоящим мастерам словесности прошлого зависти не было, во-первых, они жили и творили давно и были здесь «не к столу», мешая жить тихой, размеренной, почти семейной жизни, а кроме того, имея житейскую наблюдательность, нынешние писатели понимали разницу в калибре собственной артиллерии и пушками великих реформаторов от литературы. Большой художник слова, по сути, будучи революционером в искусстве, через рутину утверждающий новые формы изложения, в чём, собственно, и состоит его гениальная задача, создавал трудности восприятия обыденной жизни, выводя её на новый уровень художественной трансляции. Это не журналистика, пусть даже и добротная. А где, скажите, вам доводилось видеть пожилую публику в различных революционных движениях? Ну, разве что, как посаженный генерал с «Анной на шее», в известном рассказе. Зависть пребывала в них латентно, согласно внутреннему уровню притязаний на литературу, и активировалась в неприятии соратника по перу только в реальном времени и в ощутительной близости конкурента. И именно в неприятии, потому как создать безусловный художественный шедевр никто из них, по определению, не мог и потому не хотел. Ненавидеть конкурента легче и удобней, нивелируя его заслуги и таким образом подгоняя всё к уравниловке, но в идеале, конечно же, нужно еще ниже, а для этого, увы, нужен талант. Иногда можно было встретить среди них учителя литературы, который хотел также отличиться на поприще сочинительства, но в основном дело заканчивалось тем, что он расставлял знаки препинания в чужих сочинениях, готовя их к публикации, хотя и с этим ремесленным делом справлялись из рук вон. Никак не получалось «на коленке» написать что-либо стоящее, зная только школьную грамоту. Однажды я заметил в разговоре, что литературный стиль у Набокова, по праву, считается одним из лучших в русской художественной прозе двадцатого века, на что одна из членов писательского сообщества заметила, что есть писатели и получше, имея в виду себя. Именно она, работая преподавателем русского языка в средней школе, утверждала, что Пушкину, как поэту, нет места в стихосложении современных литературных новаций, хотя при этом она Бурлюка не цитировала... Разумеется, при упоминании Н.В. Гоголя пишущая интеллигенция уездного города, как и в его время, морщилась и выражала нетерпение прервать разговор о пустом, не предполагая, что именно она была неиссякаемым источником персонажей его бессмертных творений, как, впрочем, и теперь. Так что с амбициями в этом клубе всё было в порядке ….

   Тем не менее, за какое-то время этой полусонной жизни, от тиража к тиражу издаваемой очередной книжки, альманаха или журнала, периодически проходили всякого рода поместные художественные конкурсы на соискание различных премий в писательском мастерстве среди местной публики с участием приглашенных из большой литературы известных и именитых литераторов. Чтобы поддержать культуру по местам, жюри охотно раздавало премии и почётные грамоты лауреатам, которые от конкурса к конкурсу обрастали дипломами и регалиями, как мастера сочинительского искусства. По большей части эти награждения носили почётный характер и «за участие», на фоне оскудевшей культурной жизни. Во главе сообщества, для солидности, в членах находился именитый литератор уровня местного писателя советской эпохи Павленко или Бирюкова, впрочем, такого же качества своего таланта, когда звания и награды раздавались за лояльность к режиму и квасной патриотизм. Увы, кто их сейчас читает и помнит? Радио и телевидение охотно приглашало членов «Пегаса» на различные теле- и радиопередачи в рубрику «Жизнь города», что тешило самолюбие внезапно ставших популярными деятелей местной культурной жизни. Так было всегда и вчера, и третьего дня, и будет происходить, наверное, дальше. Серость во все времена определяла вкусы и настроение ханжеского общества в России. Именно здесь, в глубинке, как протест против рутины, великие писатели прошлого доверяли появлению на литературный свет своих теперь уже всем нам известных героев и героинь, о которых сейчас уже мало кто знает. Герцен писал в Лондоне, Тургенев в Париже, Гоголь в Италии, Пушкин в Михайловском, Толстой в Ясной Поляне, Горький на Капри, а здесь, на краю великой империи, писал Чехов. В столице же художественный вкус и моральный тон всегда задавали замоскворецкие мещане. Что уж тут говорить о земстве!

   Может, освятит когда-нибудь своим рождением этот забытый городок достойный приемник создателя «Онегина», или его прелестной героини…

         ***