Солоха

         

Дама, приятная во всех отношениях (Провинциальный этюд)

                .....................

«Вера Павловна», — представилась она, нимало не смутившись.
«Прямо как у Чернышевского, в „Что делать“», — подумал я тогда, и тут-то всё и началось...

  Познакомились мы, сударь мой, по телефону, и сразу, не разводя антимоний, перешли к делу. Срочно, видите ли, нужно было укомплектовать «горящий» номер её альманаха, и Вера Павловна возьми да и спроси, не смогу ли я поднесть к ней на квартиру пару десятков своих виршей, из которых она надеется выбрать что-нибудь для моей первой публикации. Жила она, по её словам, совсем рядышком, буквально через дом от меня, что я тотчас же принял за добрый знак.

   Разговор наш, признаться, не предполагал ничего другого, кроме как согласования пишущего материала, но уже тогда я ощутил ту самую прыть и лёгкость, которая в общении так свойственна людям, занятым любимым делом, а не составлением о себе досужего впечатления, дабы пустить пыль в глаза.

   В те годы я еще не знал о себе, как о литераторе, ничего определённого, а она, прочитав принесённые мною в тот же день стишки, уже сложила своё редакторское мнение, которое, впрочем, никогда мне не сообщала, да и вообще своих цензорских суждений о ком-либо, по большей части, не озвучивала.

  Много позже, когда мы однажды за чайком у неё в гостях вспоминали этот первый разговор, Вера Павловна мне и призналась, что, вишь ты, уже где-то раньше читала кое-что из моего, кем-то ей предложенное, и сразу смекнула, что я для неё, и для альманаха — сущая находка.

   К той поре я уже был не молод, но Вера Павловна, дай ей Бог здоровья, всегда называла меня не иначе как «Деточка», что и не мудрено; разница в наших годах отвечала этим требованиям, и я не мог предположить, кто из её окружения мог удостоиться такой чести от неё.

  Весь мой мужской опыт любовных и человеческих отношений с людьми не давал никакой зацепки, дабы найти знакомый типаж из своих жизненных впечатлений, да и из литературных персонажей бесчисленных типажей героев мировой литературы. Ну... разве что Солоха.

   Имея характер прямой и открытый, Вера Павловна, не отличавшаяся лёгкостью в походке, была невероятно игрива и словоохотлива в бытовых беседах, пересыпая малороссийскую речь свою разнообразными анекдотами, не отличавшимися вычурной лексикой и моральным содержанием, ну и, конечно, собственными «пикантными» историями из своей бурной жизни, которую она особо не скрывала, но и не кичилась ею. Со временем я всё более утверждался в мысли, что людей она, по большей части, не любила, как и свойственно настоящим лидерам, а любила жизнь во всех её красках, и именно это, наверно, она никогда не скрывала. Природный её гедонизм проявлялся во всём; всегда хлебосольная, без тени жеманства, она производила впечатление простой домохозяйки, которой, впрочем, всегда на протяжении всей жизни и была, тяжело работая в советское время, поднимая всю свою семью из нищеты и бедности, при этом вырастившая двух отменных сынов на радость любой матери. Сыны-то действительно были отменные, и это были «погоны» на её плечах. В своём достатке, более чем скромном, Вера Павловна производила впечатление мотовки и транжиры, и я не встречал среди её многочисленных гостей, чтобы кто-то ушел от неё не накормленным. Лично я с трудом отбивался от её настойчивых предложений чего-нибудь съесть, и не всегда удачно. Ну... Солоха. Хотя это имя стало в некотором смысле нарицательным, обозначая нерасторопность её обладательницы, Вера Павловна, напротив, была очень ответственна в любом деле, за которое бралась.

  Живя одна, она сама вела домашнее хозяйство, с учетом того, что к ней приходило много всякого народу по вопросам издательства, и каждого она чем-либо да угощала. Мне доводилось частенько помогать ей в отправлении многочисленной корреспонденции, включая обыкновенно просто книги, и если никого рядом она сыскать не могла, то делала это самолично, не взирая на то, что книг было много, и это был преизрядный тягчайший груз, особливо для её лет.

  Трижды в жизни ей пришлось овдоветь в разное время, и странно, что она после этого не окаменела в своей душе, во всяком случае, слушая её рассказы о прошлой семейной жизни, я верил ей, когда она говорила мне, что любила своих мужей искренне и верно, хотя последний момент обыгрывался в её рассказах, неоднократно, как весьма условный, скорее для того, чтобы поразвлечь слушателя, вниманием которым она очень дорожила. Хороший слушатель дорогого стоит. Многое в её жизни, если не всё, было окрашено именно вниманием к простому человеку, что подкупало слушателя и выглядело вполне естественно. Когда она, одно время, ездила с именитыми писателями на корпоративные и сборные литературные концерты, по местным клубам и домам отдыха, то именно это простонародное качество — вести беседу со слушателем, как с близким человеком — решало исход кассовых сборов, после продажи своих авторских книжек в конце сих выступлений, где Вера Павловна всегда была впереди своих коллег по писательскому ремеслу.

   Её многочисленные друзья, и те, кто регулярно печатался в альманахе, никогда не подвергали никакой ревизии её «метровское» право решать судьбу того или иного принятого в набор литературного материала, хотя по большей части это были исторические и семейные хроники одиноких людей, потерявшихся на постсоветском пространстве необъятной страны, и живших в уже ощетинившемся русскоязычном зарубежье, одиноко тосковавших о послевоенном времени, где, собственно, и прошла их жизнь. Разумеется, ей никто не завидовал, потому как талант — дело привнесённое, а тяжелый редакторский труд не позволяет мечтать о лаврах, тем более что вся эта работа по большей части проходит в тени обыденной жизни и к славе не предполагает. Это каждодневная рутина, и кроме того, она сама отправляла на почте иногородним подписчикам посылки с книгами во все города, куда только могла, накануне бережно упаковывая эти самые посылки и старательно приклеивая реквизиты для адресата.

  Никогда и нигде толком не учившаяся, она с годами выработала свой безукоризненный административный стиль в альманахе, как редактор, а в литературе, как писатель, — очень добротный слог, не уступавший её образованным именитым современникам.

  В своей не простой, а зачастую тяжелой жизни, она никогда не принадлежала никому, и, наверное, её мужчины рано или поздно понимали это и всегда проигрывали в извечном споре, кто в доме хозяин. Если, конечно, понимали. Относясь ко всем с уважением и всегда добродушно, Вера Павловна не любила никого, зная, что через это она утратит себя и растворится в объекте любви, и это пытливый наблюдатель мог заметить не сразу в её поведении, да и, наверное, ни к чему.

  Редкая слеза орошала её щёку, и, думаю, не каждому она доверяла видеть это движение её ранимого сердца. На стерву она не тянула, это дар Божий, а Вера Павловна была беспородной провинциалкой, по этой причине славе Л. Брик не завидовала, слишком разный был уровень между хабалкой и светской львицей.

  Среди многочисленных застолий, кои она очень любила, как у себя дома, так и в любом другом месте, где это случалось, Вера Павловна была всегда в центре общего внимания и всегда тонко руководила порой разгулявшимися гостями и делала это очень естественно. Ела с аппетитом и вдоволь, безмерно поглощая любые, даже сомнительные комплименты в свой адрес. Именно где-то на одной из таких пирушек, всегда одетая с элементами украинского костюма, она и получила от кого-то из гостей шутливое прозвище «Солоха», которое ей подходило по всему укладу её жизни, и коим она гордилась всю свою жизнь. Надобно заметить, что эти не литературные, а вполне светские гуляния, зачастую происходили в трактире с нарочито украинским интерьером и с лубочной вывеской на входе, гласящей «Солоха». Прозвище, однако, как нельзя подходило ко всему её укладу жизни, и Вера Павловна, с удовольствием, носила этот народный титул. Такая вот метаморфоза жизни…

  Будучи владельцем и главным редактором литературного альманаха «Планета друзей», Вера Павловна сама правила тексты нерадивых авторов, включая меня, формировала будущий набор, по одному её ведомому плану, где всё всегда получалось очень актуально и по-читательски интересно. Окружающие думали, что они понимают эту добродушную женщину, но смею вас уверить, она жила в своём «недотроганном» мире, и это была не поза, просто ей не хотелось говорить о том, что принадлежит только ей. Она была собственницей и очень расчетливой экономкой. Мне доводилось присутствовать в те моменты, когда она составляла калькуляцию на три десятка приглашенных гостей по каждому блюду в отдельности и всё это по телефону. Это было произведение маркетингового искусства. Здесь она была недосягаема. Ну… Солоха.

  Литературу Вера Павловна не знала никакую, ни старую, ни тем более новую, да и не стремилась что-либо оттуда почерпнуть, интуитивно понимая, что это может только помешать ей в сохранении своего видения происходящего. Но когда писала сама, будь то рассказы, стихи или публицистика, то создавалось уверенное представление, что перед вами хороший и добротный литератор. Что касается стихов, то большая часть их была написана на малороссийском наречии, и при всём моём великорусском пиетете, я отдавал себе отчет, что это одни из лучших народных стилей в стихосложении, который я встречал в своей жизни. Была всё же определённая планка, которую она не могла, да и не хотела переходить, как, впрочем, и многие другие поэты старшего поколения. Она никогда не стремилась писать высоким штилем, что было так модно в начале двадцатого века, но не прижилось в народе, который выживал в условиях бесконечных войн и перестроек. От её поэзии всегда пахло житом и льном, и в этом ей не было равных. Чем больше меня тянуло к Пушкину, тем более её тянуло к малороссийским скирдами, где месяц вот-вот должен «вкрасть бесаврюк». Ну… Солоха.

  Литературу, я уже говорил, она не знала и не любила. Как все эгоцентристы, живущие сверхкомпенсацией своего несчастливого послевоенного детства, она думала только о себе, никогда никому в молодости «не отказывая в близости», о чем с трепетом рассказывала всем подряд, выдавая как приятные воспоминания, впрочем, имена своих любовников она часто не помнила, но эротические детали сих встреч смаковала с чувственным придыханием, о чем свидетельствует её амурная проза на эту биографическую тему. Находясь уже в возрасте почтенной матроны, она не представляла себя в одиночестве и всегда в её доме присутствовала публика обоих полов, которая выслушивала, или делала вид, нескончаемые подробности амурных прегрешений хозяйки, под её же испеченные пирожки с чайком. Собственно, сам альманах «Планета друзей» был создан, дабы максимально контактировать между его авторами, пусть даже и виртуального. В этом недостатка не было, и Вера Павловна была счастлива. Качество публикаций её особо не интересовало, главное — движение….

  О людях, даже откровенно никчемных, она говорила по большей части хорошо, и даже лишняя рюмка самогона, а то иногда и три, не побуждала её перейти границу и удариться «во все тяжкие», с описаниями подробностей в своих оценках. Будучи от природы человеком колким, я всегда удивлялся, как ей удаётся так стойко держаться в этом качестве. Поставив себе цель, стать призёром в многочисленных литературных и поэтических конкурсах, среди именитых и дипломированных соискателей, она добилась своего, и тому есть многочисленные доказательства. Именные кубки и почётные грамоты от различных, провинциальных и столичных конкурсов различного уровня. Странное дело: тётка, которая ещё недавно торговала пирожками, была литературным центром в литературной жизни большой писательской страны. Увы, это было так.

  Она знала это, как знала и то, что после её ухода из этой жизни, никто не сможет этого повторить и, скорее всего, была права. Все, кто входил в её окружение, включая собственных детей и внуков, не сомневались в её выборе жизненной позиции; «Только я и ничего не для меня».

  Однако Вера Павловна знала, кто я, и любила меня за то, что ей не удалось спрятать свою натуру от художника. По этой причине нам наедине, не о чём было говорить, каждый в своей любви хотел поглотить другого. Как будто на этой земле и в этой жизни мы были самые близкие друг другу люди. Чутьё на любовников у неё было звериное.
 
Где-то же Гоголь подглядел её тогда, в никому ещё не ведомом Миргороде…

                ***