Эх

Эх, мать-земля, просторный дом — не тот, что с крышей и стенами, а тот, что от горизонта до горизонта, где небу тесно, а земле — вольготно. Твои поля — как вечный псалом, который не кончается, потому что его поют ветра, дожди, хлеба, качающиеся на ветру. Не обойдёшь, не измеришь шагом — сколько ни иди, границы не будет, только край неба и новая дорога. Не охватишь и небесным оком — даже с высоты не увидишь всего, потому что ты — бесконечность, мать-земля.

У каждого своя стезя — тропинка, дорога, колея, по которой идёт только он один, и никто другой не ступал, не ступит. Своя берёза у крыльца — та самая, под которой в детстве прятали игрушки, под которой первой целовались, под которой хоронили кошек. Моя тоска — твоей рубахи кромка — край, где земля встречается с небом, где кончается поле и начинается лес, где тоска становится не горькой, а светлой. Простишь ли? Знаю — нет намёка. Не проси прощения у земли, она не судит. Она просто принимает.

Озёра — синие глаза — глубокие, чистые, в которые смотришься как в зеркало и видишь не своё лицо, а свою душу. Леса — как тайна без конца — войдёшь и не выйдешь, если не знаешь троп, если не слышишь голоса деревьев. Где журавлиный клин тоскует — крик, от которого сердце сжимается, от которого ты понимаешь: лето кончилось, скоро зима, скоро тишина. Где ветер песни мне рисует — не нотами, не словами, а так, что сам начинаешь подпевать, сам не зная чему.

Ради чести, ради знака, ради звона в колоколах — не ради корысти, не ради славы, а ради того, чтобы помнили. Ты всё ширь, ты всё загадка, как тайна в дедовых холстах — вышитой карте, где вместо городов — кресты и руны, где вместо рек — нити, которые нельзя распутать.

У каждого своя стезя, своя любовь и своя вина. Ты приютишь, но не простишь, как мать, что сына не хранит — не хранит от беды, от глупости, от смерти. Но принимает обратно, когда он возвращается, уставший, битый, потерянный. Обнимет, заплачет, но не скажет: «Я же говорила». Потому что земля — не учитель, земля — свидетель. И дом. Из которого можно уйти и в который можно вернуться. Всегда. Пока ты жив. Пока ты помнишь. Пока ты идёшь по своей стезе — мимо берёз, озёр, лесов. Под журавлиным криком. Под ветер, который рисует песни. И земля тебя примет. Не простив — приняв. Как мать. Которая знает: вина и любовь — неразлучны. Как поле и небо. Как жизнь и смерть. Как ты — и эта земля. Которая — твой дом. Всегда. Навсегда. Не обойдёшь. Не измеришь. Не охватишь. Но будешь помнить. И идти. Дальше. По своей стезе. К той самой берёзе. Которая ждёт. И плачет. И не зовёт. Потому что знает: ты вернёшься. Обязательно. В этот просторный дом. К мать-земле, которая не прощает, но любит. Как умеет. Крепко, молча, навечно. Эх, мать-земля... Держи нас. Пока идём. Пока дышим. Пока помним.

Эх, мать-земля, просторный дом,
Твои поля — как вечный псалом.
Не обойдёшь, не измеришь шагом,
Не охватишь и небесным оком.

У каждого своя стезя,
Своя берёза у крыльца.
Моя тоска — твоей рубахи кромка,
Простишь ли? Знаю — нет намёка.

Озёра — синие глаза,
Леса — как тайна без конца.
Где журавлиный клин тоскует,
Где ветер песни мне рисует.

Ради чести, ради знака,
Ради звона в колоколах —
Ты всё ширь, ты всё загадка,
Как тайна в дедовых холстах.

У каждого своя стезя,
Своя любовь и своя вина.
Ты приютишь, но не простишь,
Как мать, что сына не хранит.