Серёжины квартиры

Серёжины квартиры

В 1953 году, когда вскрылось трагически-нашумевшее «дело врачей», в одном Московском роддоме группа медицинских работников под видом некой прививки инфицировала полиомиелит новорождённым мальчикам. Пострадавших набралось больше сотни. Среди них был младенец Серёжа Марцинковский мой старший брат. Болезнь проявилась, когда ему стукнул годик.
Серёжа пережил девять операций за десять лет. Десять лет маминых слёз, надежд и передачек в больницы. Десять лет растягивающих колодок на ножках и крики жестоких сверстников: «Хромой - хромой!». Десять лет ребёнок привыкал к одиночеству и погружался в замкнутость.
Девять операций — словно девять кругов ада. “Оставь надежду, всяк сюда входящий!”
Всё-таки операции и колодки принесли некий положительный результат. Левую Серёжину ногу докторам удалось спасти. Правая же, была чуть-чуть короче и худее левой. Он никогда не одевал шорты. При ходьбе хромота была не сильно заметна, но правая нога немного подволакивала и неестественно выворачивалась.
Страдания физические и душевные не задушили доброту и мягкость, присущие характеру моего брата. Но в болезненной ранимости, парализующей его сознание, Сергей закрылся от мира. Он стал молчалив и сдержан.

                * * *

На наше с Сергеем несчастье, взаимоотношения родителей с годами стали давать течь.  Утлое судёнышко нашей ячейки советского общества постепенно уходило в глубины чёрных вод взаимного отторжения и разлада. Сцены между отцом и матерью только усугубляли отчуждённость взрослеющего Серёжи.
Красавец - отец, душа компании, умница, балагур, обладающий шикарным голосом и играющий в народном театре оперетты. И с карьерой экономиста у него складывалось всё неплохо.  А мама же, считала себя длинноносой дурнушкой. Я бы её так не назвала: снимки её молодости говорят совершенно обратное. И она тоже была талантлива: прекрасно декламировала стихи и даже принимала участие в конкурсах. Она также была не последним человеком в бухгалтерском отделе подпольного военного завода.
Вглядываясь в прошлое с высоты прожитых лет, я замечаю то, чего не могла понимать в детстве и юности: мама довела до совершенства и «ниже самого тоненького плинтуса» свою самооценку. Что, кстати, передалось и мне по наследству. Долгие годы я несла эту эстафетную палочку. Нет не палочку, а целый плакат на огромных жердях с надписью: «Самоуничижение».
Брату было шестнадцать, а мне всего семь, когда кульминационная ссора родителей привела к развязке, после которой, вскорости отец и мать развелись.
Разрыв родителей был подогреваем нелепой мыслью о разнице в возрасте: старшей в семье была женщина. Биология и арифметика заключили союз и ополчились против неё. Мать была старше отца на шесть лет и … ревновала. Имелись ли для ревности поводы? То мне неведомо.
Вечер, когда семья раз и навсегда раскололась и распалась, изменил необратимо судьбу мамы, Серёжи и мою.
В поздний час я спала на своём диване в большой проходной комнате. Меня вырвал из сна оглушительный хлопок — с треском и лязгом захлопнулась входная дверь.
Со своего дивана я могла обозревать прихожую, где помещалась одна только вешалка. В прямоугольнике света у вешалки стояла мама, нервно срывая с головы платок — это она отыгралась на входной двери. Щёлкнул замок, вошёл отец и завязалась перебранка. Видимо, ссора, начавшаяся на улице, приобрела новый виток дома.
От испуга и спросонья я свалилась с дивана, окончательно проснувшись и впадая в истерику. Вскочив с четверенек, я повисла у отца на руке.
— Ну пожалуйста, не ругайся с мамой! — рыдая, завопила я.
Отец стряхнул меня, как букашку. Его рука отбросила меня так, что я пролетела до дивана и пребольно ударилась головой о деревянный подлокотник.т
Я и представить не могла, что он на такое способен. От боли и обиды я завыла пожарной сиреной.
И без того крепкий градус скандала подскочил до запредельной отметки. Мама разрыдалась, подхватив меня в крепкие объятия, как бы защищая своего детёныша от злобного демона, перекрывая мой вой своими выкриками горьких обвинений и оскорбительных слов. Шум разбудил Серёжу, который спал в соседней комнате. Он молча стоял в дверном пролёте, тихо плача, взирая на пожар, превращающий в пепелище наш дом.   
Спустя полчаса отец ушёл, наскоро побросав в чемодан свои вещи. В ту ночь наша семья распалась.
Сегодня модно повторять: никогда не говори «никогда». Так вот, отец никогда больше с нами не жил.  Развод случился так быстро, что я, маленькая, долго не могла осознать эту непоправимость. Впрочем, на меня тогда работал самый обыкновенный детский эгоизм. Он защитил меня, помог пережить случившееся.
Но вот моему брату так не повезло. Безрассудство двух взрослых эгоистов произвело, что-то вроде взрыва в его, и так израненой и закрытой, душе.
Со скандала в прихожей, как мне помнится, минула неделя. Если в ту ночь я познала грубость отца, ведь он никогда агрессивно не вёл себя со мной. Я всегда знала: он меня очень любит. А тут — такое… А теперь передо мной перевернулась новая страница жизни брата.
Вернувшись из школы домой, устало ввалившись в квартиру и сбросив тяжёлый портфель в угол перед дверью, я застыла как вкопанная. Посреди гостиной комнаты нашей маленькой хрущёвской квартирки, скорчившись, спал на полу мой брат Серёжа. Он был мертвецки пьян. Поза погибшего в бою бойца, виденная мной слишком часто в бесконечных советских фильмах о войне, и лужа блевотины рядом, принятой мною за лужу крови, совершенно ошеломили меня. По началу я решила, что мой брат умер. В ужасе я приблизилась поближе, и тут почувствовался сивушный дух и пьяное сопение. Но это ничуть не успокоило. Всё же в моём детском воображении эта картина была сродни с картиной смерти. Я, как испуганный воробей, стремглав, бросилась вон из дому.
Меня носило по улицам без разбора, с криками в лица прохожих:
— Мой брат валяется пьяный! — Семилетняя девчонка, орущая так, словно повстречала первого всадника Апокалипсиса.
Вспоминая это десятилетия спустя, я не понимаю, отчего я так стремилась поделиться своим ужасом с незнакомыми людьми, отчего желала поведать о пьяном брате всем городским улицам?
Быть может, я искала человека - родную душу, чтобы рассказать обо всём и выплакаться. Мама днями пропадала на работе, и мы с братом были предоставлены себе. Вот мне и необходимо было понимание и защита от этого ужаса.
Но никто не разделил моё горе и мой первобытный страх перед неизведанной ещё, и в этот момент, ставшей столь реальной, смертью.
Весь день я провела на улице; домой вернуться боялась. Мне мерещился мёртвый брат.
Было уже затемно, когда мама вернулась с работы. Её удивило, что я не дома в такой час, а околачиваюсь у подъезда на скамейке, вместо того чтобы сидеть дома и заниматься своими гаммами на пианино. Но, войдя в квартиру, она всё поняла. Должно быть, ей было очень больно в тот вечер горького откровения. Сначала дочь, одиноко сидящая в темноте на приподъездной скамейке, дрожащая от страха и холода. А затем, дома ждала картина пьяного до беспамятства сына, да ещё и наблевавшего на пол. Поняла ли она, что перед её глазами был результат их с отцом безответственного поведения и разрыва?
Почему мы взрослые не замечаем, что наши действия влекут колоссальные последствия в жизнях наших детей, порой, кардинально меняя их судьбы? А мы проходим мимо их страхов и боли, даже не имея ни малейшего понятия, что в этот момент нашими руками, эгоизмом и недопониманием мы ломаем их судьбы.

                * * *


Наша жизнь — замочная скважина, в которой судьба поворачивает ключ.
С того дня, когда я неслась с криками по улицам, минул год.
Серёжа вступил в прекрасную пору — пору юности. Но, вот однажды пустяковая гулянка положила новую точку отсчёта в его судьбе: свела его с ровной дороги и бросила в вязкую топь.
Сергей не мог похвастаться толпою друзей. Два-три приятеля — весь его круг. Один из его друзей, Федя, был жертвой той же «прививки» полиомиелита. Только из Феди болезнь сделала калеку без оговорок: одна его нога была намного короче другой, а та практически не сгибалась. Он ходил с палочкой, припадая на правую ногу, — и с каждым шагом его тело страшно переваливалось, качалось наподобие маятника.
Однако страшная болезнь и непослушные ноги не сломили жизнелюбивого Федю. Когда ему недоставало естественной радости, он добавлял искусственной. Пить так пить, гулять так гулять — было кредо этого молодого сорванца. И он следовал этой доктрине, часто раскрывая двери своего дома, когда родителей не было дома.
На очередной вечеринке у Феди Серёжа познакомился с шестнадцатилетней девушкой. Разбитная и доступная Наташа была не против уединиться с незнакомцем. В пьяном угаре приятели решили пошалить, паре помогли уединиться. Ключ судьбы повернулся.
Для Серёжи близость с девушкой было первым переживанием в его молодой, но, насыщенной множеством боли и отверженности, жизни. А, вот о Наташе ходили неоднозначные слухи.
Её семья, происходившая из оседлых московских цыган, ухватилась за Сергея. Отец несовершеннолетней Огневушки-Поскакушки явился в нашу квартиру и объявил Сергею при матери:
— Обрюхатил — женись, ромалэ не поймут. Иначе твоим домом будут нары!
Мамины подружки, помню, судачили:
— Девицу-то нарочно под твоего наивного добрячка подложили! Её ж срочно надо было сбагрить. А то пробы ставить некуда!
Так и женился мой брат на Наташе — под угрозой суда и тюрьмы. Ему только исполнилось восемнадцать.
Скоро родился Кирюша. Мама тогда сказала:
— Не важно, чей бычок вскочит, — телёночек наш!
Ребёнка приняли в семью и окружили любовью.
Сергей бросил чертёжное училище, где он не только с увлечением и успешно учился, но и играл в вокально-инструментальном ансамбле на бас-гитаре, которую, кстати, сконструировал своими руками!
На Серёжу давила семья юной жены: ищи работу! Впрочем, они же и помогли Сергею найти такое место, где он мог бы получить квартиру. Правда, место это было далеко. Ездить ему приходилось в Загорск. В Троице-Сергиеву лавру требовался гальваник.
Долгие годы мой брат работал в монастыре: методом напыления наносил сусальное золото на кресты и церковную утварь.
От работы ему дали квартиру в районе Орехово-Борисово, получивший за свою отдалённость насмешливое прозвище «Орехово-Горохово». Тогда это был сплошной новострой. Окна новенькой квартиры Сергея выходили на пустырь. Первый этаж: забыл ключи — лезь в окошко.
В этом гнёздышке Серёжа почти не жил, его рабочая неделя проходила в монастыре, лишь на выходные дни он возвращался домой.
Его молодая супруга Наталья устроилась работать в парк Культуры и Отдыха имени Горького — продавщицей в винно-водочный ларёк.
Что же ребёнок? Кирюша почти полностью был на нашем с мамой попечении. Мы бесконечно ездили в это Орехово-Горохово.
                * * *
Шло время. То самое, что со всего срывает покровы.
Нелады в семье Серёжи не были новостью для нас. Мы знали, что жену моего брата трудно назвать домоседкой и хранительницей домашнего очага. Сергей о многом молчал, но «не только слухами земля полнится».  Однажды случилось нечто из ряда вон выходящее и терпение моей матери лопнуло.
Маленькому Кирюше только минуло четыре года. Ранним утром в нашей квартире зазвонил телефон. На другом конце провода прозвучал голос, женщина представилась как соседка Серёжи по лестничной клетке.
— Кирюша уж три дня как спит у меня, — сказала она. — Я обнаружила его на лестнице. Сидит на ступеньках… А дверь в квартире открыта. Тут выхожу из дому в магазин, смотрю — сидит. Домой иду — опять сидит. Поначалу не придала этому значения. «Ну, - думаю, - родители разрешили малому погулять пока заняты дома».  Позднее выглянула — а он всё так же сидит, а квартира нараспашку. И знаете, оттуда - ни звука. Вот что мне было делать? Ну, наутро я снова выглянула. А он сидит. И я спросила: «Ты почему тут сидишь?» А он отвечает: «Маму жду, она на работу ушла». Стало быть, он второй день маму ждёт на лестнице? Ну, тогда я в квартиру-то и заглянула. Там ни души. И я взяла мальчика к себе. Выяснила, что всё это время он не ел. Накормила его, потом бросилась в квартиру поискать какую-нибудь записную книжку, чтоб позвонить родным… Сразу-то не нашла. На другой день повезло: откопала в хламе записную книжку. Вот вам и звоню. А, вот имени в книжке той нет, разве только «свекровь» написано, так что и не знаю, как звать вас…
Мы с мамой произвели нехитрые арифметические подсчёты: Натальи нет дома уже три дня! Хорошо хоть, соседка не вызвала милицию, иначе не избежать бы Кириллу детского дома! Как могла Наталья забыть о ребёнке? Почему нам не позвонила? Ясно нам было лишь одно: с самой мамашей ничего не случилось, иначе бы из милиции нам уже сообщили.
Известие от Серёжиной соседки для моей мамы было подобно взрыву бомбы. И даже у меня в мои четырнадцать лет не укладывалось в голове: как Наталья могла оставить маленького ребёнка совсем одного, без присмотра?
Мы понеслись в Орехово. Полчаса езды на автобусе дались маме нелегко: она оказалась на грани инфаркта. Слава богу, она совладала с эмоциями, до сердечного приступа не дошло.
Из Орехово-Горохово мы привезли ребёнка к себе. Дозвонились Сергею. Был четверг. Обычно он возвращался из Загорска в пятницу. Ему удалось упросил начальство отпустить домой на день раньше.
Мама предъявила Сергею ультиматум:
— Всё! Больше так продолжаться не может! Ребёнок будет жить у нас. И никаких возражений!
Наталья объявилась к пятничному вечеру. Никакой загадки в её исчезновении, конечно, не было. По её виду мы поняли: все эти дни она беспробудно пьянствовала. Одутловатое лицо вытянулось и похудело, водянистые глаза отекли, а перегаром от неё несло, как из прогнившей винной бочки. Мягкий и добрый Сергей впервые поступил неинтеллигентно: ударил свою жену.
С той поры бабушка заменила Кирюше мать.
Мальчик рос с нами. Детсад был у нас прямо за окном. Позднее Кирилл пошёл в ту же школу, в которую я ходила.
Сергей отрабатывал квартиру ещё несколько лет, мотаясь в Загорск. Что до Натальи, то она всё так же работала в парке и пропадала по несколько дней. Дабы умаслить мужа, она притаскивала ящик портвейна. Пили вместе.
Когда же муж был в Загорске, Наталья не стеснялась приводить домой собутыльников. Она ни в чём себе не отказывала, не умела. Приезжая домой в пятницу вечером, Сергей не раз заставал полураздетых алкоголиков, утомлённых вином и объятиями. Вакханалии вошли у жены в привычку.
Предел есть всему. Сергей бросил в лицо Наталье: «Хватит!», — и подал на развод.

                * * *

Штамп в паспорте не даровал Сергею свободу. Парадоксально, но свободу получила Наталья. Она привела своего нового товарища по пирушкам в квартиру. Он поселился с ней в одной комнате, Сергею осталась другая.
Квартира была спланирована «распашонкой»: пара комнат, расположенных по разные стороны коридора. На комнатных дверях появились замки. «Распашонка» превратилась в «коммуналку».
Дабы «облегчить» трудную жизнь своему бывшему, Наталья, по-прежнему таскавшая вино с работы, подносила Сергею стаканчик-другой.
Дебоши и ночные разборки «весёлых ребят» в соседней комнате имели место быть постоянно. Субботы и воскресенья пропахли портвейном. Ранним утром понедельника в прокуренной кухне Сергей на скорую руку готовил себе завтраки, стараясь не разбудить спящих. Только бы поскорее - в Загорск, на работу, туда, где покой! Он с облегчением покидал опостылевшую квартиру.
Однако за отъездом неизменно следовало возвращение.
От шумных и скандальных «коммунальных» жильцов Сергей отгораживался музыкой. Он купил дорогой проигрыватель с колонками, добывал все эстрадные новинки популярных советских исполнителей, особенно «Песняров», его кумиров. Он даже стригся в подражание им и отрастил такие же усы, что, кстати, делало его очень похожим на Владимира Мулявина руководителя самого популярного в Советском Союзе, на тот момент, коллектива.
Музыка стала основной статьёй его расходов. Виниловые гиганты рока выстроились на двух смежных полках. Его коллекции могли позавидовать самые заядлые меломаны.
Музыкальное искусство стало для бывшего басиста ширмой, он прятался за мощные аккорды электрогитар.  Выкручивая громкость на полную, он глушил крикливые пьяные оргии вынужденных соседей. Впрочем, алкаши за дверью умудрялись перекрикивать и усилитель. Тогда колонки выключались и надевались наушники.
Случалось, компания за дверьми меняла стратегию: Сергея приглашали что-нибудь отметить. Когда на душе кошки скребли, он поддавался на уговоры.
После пьяных выходных возвращаться в Загорский монастырь было настоящим испытанием. Поэтому Сергей всякий раз обещал себе на провокации не поддаваться. Но, как говорит пословица: «соблазн на грех наводит».
В этом «Колесе Сансары» мой брат просуществовал пару лет. По выходным он старался приезжать к нам: повидать сына, поговорить, убегая от домашних кошмаров.

                * * *

И, вот, произошёл новый поворот ключа в замке Серёжиной судьбы: он встретил Ольгу. Невысокая, хрупкая, круглолицая, с огромными живыми глазами, разговорчивая и располагающая к себе, она сразу влилась в наш семейный коллектив. Мы с облегчением вздохнули: «Неужели счастье на пороге?»
Пара расписалась. До встречи с Сергеем Ольга работала на швейной фабрике по лимиту. Выйдя замуж и быстро забеременев, она перешла на полное обеспечение мужа. Родилась Рита.
Но только вот жили они по-прежнему в ореховской «коммуналке» с «бывшей» и её алкашами, закрываясь от пьяниц на замок. Двухкомнатную квартиру делили теперь две семьи: Серёжа с Ольгой и с новорождённой Ритой; и Наталья со своим новым дружком. Позднее подросший Кирилл прозвал этого типа Жопиным.
В ту пору Сергей держал себя в узде и бутылки берёгся. Его цель была проста: помочь жене и себе выжить. Но это равновесие оказалось столь шатким, что очень скоро нарушилось.
В очередную пятницу Сергей приехал домой. Квартира выглядела как после Мамаева нашествия: туалет и кухню словно саблями рубили. Верёвки перерезаны, пол в коридоре усеян клочьями пелёнок. В туалете всё вверх дном, зеркало над раковиной разбито по центру, в него будто кулаком заехали. В свою комнату Сергею пришлось стучаться: было заперто изнутри. Ольга так перепугалась, что не сразу открыла.
Потом она рассказала, что произошло:
Наталья была на работе, и Жопин в пьяном угаре привязался к Ольге. Сначала приставал, а потом дошло и до погони с ножом.
— Вот почему всё перевёрнуто и перерезано, — рассказала Ольга. — Я едва успела закрыться в комнате с Ритой. Так весь день и просидела. Ну, наконец-то ты приехал. Я ведь и сообщить никому не могла: телефон-то в прихожей…
В тот же день Сергей написал заявление в милицию. Жопина повязали. Жить в этой квартире дебоширу запретили. Ему, но не Наталье. Впрочем, запрет забулдыгу не остановил. Время от времени он появлялся и пьянствовал со своей красавицей-Натальей.

                * * *

Летело время. Закончилось монастырское батрачество, отъезды в Загорск прекратились. Казалось бы, Сергей мог почувствовать себя хозяином ореховской квартиры, заработанной долгим честным трудом. Ну, вот уже можно наслаждаться жизнью, отдавая своё время не автобусам и электричкам, а любимой жене и дочери.
Но «славная соседушка» через коридор, вечная «Огневушка-Поскокушка» — «бывшая» Сергея не была сторонницей распорядка. У ребёнка тихий час или вечер поздний уже (Рита была очень чутким ребёнком, и плохо засыпала) — «А нам Татарам всё одно!». Гулянки гудели днём и ночью, вино лилось рекой. Чем больше вина, тем краше жизнь. «Глубоких» философских взглядов придерживалась Наталья.
Интеллигентные Ольга и Сергей просили Наталью и убеждали, уговаривали и улещивали. От уговоров переходили к скандалам.
Наталья словно бы поставила себе цель: испортить им жизнь.


                * * *

То, что было применимо при монастыре, требовалось и в большом городе.
Руки мастера-гальваника стали такими же драгоценными, как золото. Поэтому работу Сергей нашёл быстро: его приняли в Мосгаз. Человек покладистый и дружелюбный, он моментально освоился в коллективе. Новая профессия далась ему легко.
Хотя, когда я задумываюсь о судьбе моего брата, мне до сих пор обидно и больно за Серёжу. Не довелось ему трудиться по призванию — всегда он батрачил по нужде.
Человек с явным интеллектуальным и музыкальным огромным потенциалом: он играл на нескольких инструментах, великолепно рисовал, прочёл немало книг. В юности у него были все шансы стать хорошим чертёжником, мог бы стать и инженером, имей он возможность учиться. Вместо этого он пахал, как вол, добывал своим жёнам и детям жилплощадь.
Новую поворот в судьбе Сергея обозначил как раз жилищный вопрос. Наконец-то «Орехово» решились разменять. Как положено, поместили в объявлении: «Двухкомнатная квартира  общей площадью 32 квадратных метра, на первом этаже девятиэтажного много подъездного дома  №31 по улице Ореховский проезд в районе Орехово-Борисово с окнами, выходящими на разные стороны здания, с кухней в 8 квадратных метров и раздельным санузлом».
Разменять такую квартиру на две однокомнатные в Москве было очень непросто. В конце концов отыскался компромиссный вариант: крохотная комнатка в аварийном состоянии на Арбате, которую жилой-то и не назовёшь, и девятиметровая комната в двухкомнатной квартире в Хлебниковском переулке. Арбат достался Наталье, Серёжина семья переехала в Хлебниковский, где большую комнату в квартире занимала одна старушка, а девятиметровая комнатушка досталась им.
Тут снова проявила волю наша мама. Всё семейство оказалось у нас: Сергей, Кирилл, Ольга, Рита.
К тому времени я училась в Гнесинском музыкальном училище. Потом, в девятнадцать лет, я выскочила замуж, как считала тогда, за любовь всей своей жизни. И период двухкомнатного «грибка-теремка» моей семьи пропустила, потому, как жила в трёхкомнатном «грибке-теремке» семьи моего мужа. Однако судьба обожает закольцовывать реалистические сюжеты. Вскорости меня накрыло семейное разочарование. Муж поставил ультиматум: «Либо я, либо твоя профессия». Я, профессиональная певица, выбрала профессию. Детей я тогда не успела завести, потому развод получился скорым. И я оказалась жиличкой той самой комнаты со старушкой-соседкой в Хлебниковском переулке. Ирония судьбы: довольно-таки известная на то время певица, которую показывают по телевизору, обитает в девяти метрах. Ну да ладно, я сейчас не о себе рассказываю.
Прошло около семи лет совместной жизни с Ольгой. Судьба закольцевала и моего брата. Он опять наступил на те же грабли.
Звоночки звучали ещё в ореховской квартире, однако Серёжа, кажется, их не услышал. Для восприятия таких звоночков требуется иной слух, не музыкальный.
Первые три года совместной жизни Ольга представлялась идеальной женой. Женщиной, живущей во имя любви и семьи, живущей вопреки трудным условиям быта. Но наступил момент слома.
Ольга словно с цепи сорвалась. Она обратилась в полную противоположность себе-домоседке. Она стала исчезать, оставляя Риту то на Сергея, то на меня. Даже в ореховский период нет, нет да и оставит Риту , то на Наталью, то на маму, да и исчезнет на несколько дней. Просто потом эти исчезновения перешли в систему.
Понять Ольгу немудрено. Житьё в Орехове-Горохове по соседству с алкоголиками выводили её из себя. Да и Сергей нет-нет да прикладывался к бутылке, выпивал то с приятелями Натальи, то со старым весёлым другом Федей.  Ольга противилась этому веселью как могла, но вразумить пьющую компанию не выходило. Вопли почитателей Бахуса за стеной, пьяная гитара Феди на кухне и крики малышки Риточки — вот из чего складывалась её жизнь.
Постепенно она придумала свой мир, мало общего имеющий с реальностью. Она мечтала о встрече с иностранцем — вот бы уехать за границу!
Недолго она скрывала эту идею фикс от мужа. Видя отчуждение жены, Сергей глушил душевную боль привычным способом, привитым ему первой женушкой: лучшее лекарство от тоски — стакан с «градусом».
Пил он в тот период больше обычного. Причиной пристрастия к зелёному змию был не только разлад в семье и быту. Рабочий коллектив оказался тем самым местом, куда человек не входит, а буквально «вливается». Градуса добавлял и друг Федя.
На моих глазах брат превращался в запойного алкоголика: он пил неделю, допиваясь до зелёной пены изо рта, затем наступала пара месяцев затишья; далее следовал новый срыв. Ольге претило жить в этом угарном режиме.  Она решила устроить свою жизнь по-другому. И гуляла сама по себе, как та кошка. В ту пору она рвалась на пески Греции.
Чем сильнее Ольга стремилась к новой жизни, тем глубже Сергей тонул в пучине хандры и пьянства. Ольга искала принца на белом коне, говорящего на языке этрусков или, на худой конец, греков.
Пока одна подбирала принца, а другой пил, Рита и Кирилл жили на нашем с мамой попечении.

                * * *

Разводом занялась деятельная Ольга. Повод для неё был очевиден: пьянство мужа. Сохранить семью она не стремилась. Как знать! Быть может, окружи она мужа заботой и любовью, он не дошёл бы до жизни такой.
К тому времени старушка, занимавшая большую комнату квартиры в Хлебниковском, скончалась. В этой квартире обосновались Ольга с Ритой, а я вернулась к маме. Спустя три года дом в Хлебниковском признали аварийным. Ольге с Ритой дали двухкомнатную квартиру в новеньком доме на Кожуховской улице. Настоящие хоромы: два туалета, огромная кухня, передняя — хоть гопак танцуй!
Казалось, самое время Ольге выбиться в люди.
У неё оказался подлинный дар портнихи: за какой-то день она шила модельное платье сложнейшей конструкции. Она периодически зарабатывала шитьём. Однако талант сгубила злая парочка: лень да беспечность.
Неделями мариновала Ольга клиентов, ждущих своих заказов. Ей бы немного усердия, трудолюбия и ответственности! И она бы наверняка открыла собственную швейную мастерскую. Быстрота, с которой Ольга работала, видение моделей, умение строить выкройки по лекалам — всё способствовало бы успеху её дела. Но она предпочитала расслабленное существование, плыла по воле волн. Потому-то у неё никогда и не было постоянной работы. Да она её и не стремилась искать. В итоге она и дочь Рита перебивались с хлеба на воду. Одна из комнат в квартире сдавалась — плата жильцов и кормила семью. Рита, не знавшая дорогих игрушек, не носившая модной одежды, росла с ясным сознанием собственной ущербности. Переходной семейный транспарант на толстенных брёвнах: «самоуничижение», перешедший по наследству нашего рода, прибил и эту девочку даже ещё ниже тех плинтусов, которые были в сознании её бабушки и тётки - (вашей покорной слуги).
Сергей жил с нами: мамой, Кириллом и мной, переселившейся из девятиметровки. У него начался новый батрацкий круг — он хотел переехать в собственную квартиру. Ради этого он устроился в ЖЭК. Там он быстро влился и в круг новых приятелей-собутыльников.
Судьба улыбнулась ему. В скором времени Сергей получил однокомнатную квартиру в престижном районе, на метро Профсоюзная. Правда, изрядно запущенную. Подлатав своё жильё, жэковец зажил в гордом и счастливом одиночестве.
Судьба — дама взбалмошная. Серёжино одиночество продолжалось недолго. В один прекрасный день в его «берлогу одинокого медведя» заявилась Наталья.
— Давай жить вместе, — сказала она.
Куда делся её Жопин? Может помер, может пропал без вести? Тайна сия покрыта мраком.
Серёжа, мягкая душа, не помня зла, пустил Наталью к себе.
И начался у двоих марафон под названием «Кто кого перепьёт».
Однажды пришлось вызывать скорую: Наталья едва не захлебнулась от желудочного кровотечения. Тогда врач предупредил её:
— Ещё один такой рецидив — и вас не станет. Голубушка, вам надо остановиться, если вы не хотите уйти на тот свет, не попрощавшись с родными и намного раньше срока!
Доктор оказался пророком. Подсознание Натальи уже запустило механизм самоуничтожения. Желание пить перевесило желание жить.
Алкоголизм — болезнь необратимая, свирепая, пожирающая свою жертву без остатка. Особенно страшен женский алкоголизм. Пьяное порождение зла, подобно гомеровской сирене в «Одиссее», заманивает прекрасными звуками. Алконавты тянутся к забытью, но за сладкие часы расплачиваются годами, прощаясь с жизнью раньше срока.
Наталью безудержно несло на рифы. Она не в силах была изменить курс своего корабля. Проплывая между Сциллой белого и Харибдой красного, её утлое судёнышко потерпело кораблекрушение и чудовища сожрали её.
Пасмурным утром Сергей проснулся от ощущения каменного холода. Рядом с ним в кровати лежал уже похолодевший труп Натальи. Подушка её пропиталась кровью.
Приходя в этот мир звёздами, мы призваны сиять. Наше предназначение — созидание. Созидание — наш способ познавать жизнь, обретать опыт. На этом пути по-настоящему важен выбор. Свободный выбор — главенствующий постулат в нашей вселенной. Но, зачастую, искушение тёмных сил, которые пользуются этой привилегией в нас, приводит вместо созидания к разрушению.
Наташа выбрала путь саморазрушения и это её ответственность перед Богом. Но самым горьким в её случае было не только то, что она избрала для себя, но то, что она подтолкнула других к пропасти. Её саморазрушение принесло разрушение другим. Сколько таких Сергеев было на её пути? Скольких она утянула в омут? Жаль её: за сорок пять лет она не разглядела жизни за дном бутылки.

                * * *

Одиночество лишь подхлестнуло пьянство моего брата на новый виток.
Я пыталась вытащить Сергея из тьмы алкоголизма, таскала его по врачам-наркологам. Его кодировали. Полгода свежего воздуха — и опять очередной мрак запоя.
Невыносимо смотреть на муки родного человека, который барахтается в этой страшной трясине алкоголизма. Любое движение затягивает глубже…
А тут ещё Сергею пришлось съехать с квартиры. На семейной повестке дня снова встал квартирный вопрос.
Девятнадцатилетняя Рита неожиданно для всех уехала в Норвегию на заработки. Там выскочила замуж, родила Антошу — и благополучно сбежала с ребёнком от папаши, частенько поднимавшего на неё руку. Вернувшись с ребёнком к своей матери, Ольге, молодая женщина кое-как протянула годик в квартире с ней. Начавшийся ещё в детстве антагонизм разросся до размеров пропасти. Вот и уговорили Серёжу поселить Риту с ребёнком на Профсоюзной. Квартира без подселения, можно спокойно растить ребёнка. Тут возник и Миша — новый муж Риты. Он стал настоящим отцом маленькому Антошке.
Сергей поселился в нашей с мамой квартире. Невеликое наше двух-комнатное семейное жильё никогда не пустовало. На ту пору здесь жили Кирилл со своей женой Юлей; только-только родилась их старшенькая — Саша. Что до меня, то я уже проходила свои круги ада за океаном (об этом расскажу в другой истории).
Серёжа терзался от осознания собственной ненужности, его преследовал ужас погубленных надежд. Мягкость души, врождённая тактичность и интеллигентность умирали в гибельных условиях быта. Со своими приятелями из ЖЭКа он кланялся бутылке.
Нередко Сергей допивался до невменяемости и расхаживал нагишом по двухкомнатной квартире, полной женщин. В страхе глядели на него мама, Юля и подрастающая Саша.

                * * *

Умерла мама. Рак - безмолвный убийца, съел её за три месяца.
Двумя годами раньше я оказалась, неожиданно для себя, в далёкой эмиграции. Прилететь домой в Россию не представлялось никакой возможности.
Это очень больно: находиться далеко от мамы в последние дни её жизни, не помочь ей, не проститься. Никому такого не пожелаю.
В те горькие дни Кирилл был её сиделкой, кухаркой, медбратом и скорой помощью. Он согревал бабушку своим огромным, горячим сердцем. Слава богу! Кирилл не надел старых ботинок своих «стариков»: он сказал «нет» алкоголю и сказал «да» спорту и образованию. Именно он воплотил бабушкину мечту — сформировал из себя достойного человека, который умеет жить ради своей семьи. В дальнейшем из него вышел толковый бизнесмен. Вероятно, его закалили перипетии детства и кошмар девяностых годов, пришедшийся на его взросление.
После маминого ухода ситуация с Серёжей ещё больше усугубилась: запои длиннее, траты на наркологов крупнее. Семейный совет возглавил Кирилл. Постановили перевезти папу к Ольге.
— Квартира у неё большая, она там одна, — сказал Кирилл. — Раз уж Рита живёт в папиной квартире, значит, папа будет жить в квартире, где прописана его дочь.
К сожалению, на семейном совете не учли простого факта: вторую комнату Ольга давно сдаёт. Поэтому Сергею оставалась лишь кухня. Там ему и выделили закуток, отгородив тесное пространство шкафом.

                * * *

         Моего брата загнали в угол — в прямом смысле этого слова. Он всю жизнь зарабатывал квартиры другим. И, вот, теперь оказался жильцом, занимающим почётный угол на кухне за шкафом.
Несколько лет Сергей отстранённо наблюдал из своего «пинала» за шкафом за жизнью бывшей жены. Ольга крутилась в водовороте загранпоездок и с увлечением рассказывала о новых «встречных пареньках». Под её рассказы Сергей топил свою горечь и мечты в красном и белом. Протрезвев, он, в который раз, клялся бросить пить. Произнесённые слова ещё не умолкли, а рука уже тянулась к стакану. И всё же периоды просветления случались.
И, вот, однажды, он не пил полгода. Причиной этого перерыва явился пугающий эпизод желудочного кровотечения, в точности такого же, которое было предупреждением для Натальи, но она не распознала. Врач строго-настрого запретил Сергею употреблять спиртное: «Следующий твой раз будет последним. Пить тебе категорически нельзя, если хочешь остаться жив. Выбирай сам». Это заставило его задуматься и остановиться.
Работал он тогда в очередном ЖЭКе. На работе что-то стряслось. Начальник разорался и выгнал Сергея из кабинета. Мой брат давно научился молчать и терпеть, но в тот раз не выдержал и поделился болью с Кириллом, с горечью объяснив, что обвинения были абсолютно напрасными.
Неизвестно, что привело Сергея к бутылочному дну: то ли обострённое ощущение несправедливости наряду с кромешным чувством одиночества, то ли стремление к роковой черте… Одному богу известно.
Минуло три дня. Ольга прибывала в каком-то черногорском или кубинском вояже. Девушка-жиличка не появлялась второй день. В квартиру на минуточку забежала Рита захватить что-то из забытых вещей. В передней лежал ничком её папа. Под ним запеклась огромная лужа крови. Он был мёртв.

                * * *

Сергею дано было многое, кроме одного: шанса расправить крылья.
Его жизнь — непрерывное страдание нераскрытой души. Его жизнь — крик русского мужика, отчаяние, придавленное плитой безнадёжности. Для кого-то его смерть — пометка в статистической таблице алкоголизма, а для меня — боль, которую мне суждено нести с собой всю жизнь.
       
                * * *

Как-то я приезжала повидаться со своими и заодно по делам в Москву. Оставался день до отлёта. Серёжа заехал проститься. Часа два мы сидели за столом, пили чай и говорили, говорили взахлёб. Из-за девятилетней разницы в возрасте мы всегда чувствовали некоторое расстояние между собой. Вдобавок, Серёжа по натуре был молчалив, жизнь научила его не откровенничать чрезмерно. А тут, мы не могли остановиться. Для меня это было непривычным, и в то же время, очень радостным и удивительным.
За одну встречу я поняла, каков мой брат, — и поняла, как мне его прежде не хватало.
Но, вот, он поднялся, собираясь уйти. Нарушив привычную дистанцию, я соскочила со стула, обняла его и сказала, еле сдерживая слёзы:
— Серёж, я очень тебя люблю, пожалуйста, береги себя!
Едва ли это было просто озвучено голосом — говорило сердце.
Молча он обнял меня так крепко, как никогда не обнимал.
На пороге Серёжа обернулся. Навсегда врезались в мою память: обриз поредевших кудрявых волос, седых, но по-прежнему стриженных под «Песняров»; и взгляд ясных и добрых, очень грустных и усталых глаз. Они блестели навернувшейся влагой, и, как я думаю, из-за непрошеных слёз он и хотел поскорее уйти.
Этот грустный взгляд я и по сей день вижу.
Кто мог подумать, что пройдёт несколько месяцев, зазвонит телефон, я сниму трубку, и Кирилл сообщит мне трагическую весть? В тот же день я поднимусь над океаном, помчусь, рыдая, на Серёжины похороны.
Единственная мажорная нота звучит в этой минорной симфонии боли — я успела сказать Серёже, что очень его люблю.
Дорогие мои читатели! Не экономьте, не удерживайте при себе слова любви. Скажите о своей любви тем, кто вам близок. В этом бренном мире нет тех, кто не нуждается в ней. Мы приходим сюда ради любви. Так говорите о ней, делитесь ею!
Не ждите звонка.