Мастер

Я не хотел стать эссеистом,
Всё больше был я «декабристом»,
Об этом как-нибудь потом,
Сейчас рассказ мой о другом...

  Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым (К. Маркс). Да, это так, и заметьте, что эффективнее способа это сделать пока не найдено. Смех — это идеальное средство для нивелирования любого «значимого» культурного мусора, от которого надо избавляться, чтобы не наступал моральный коллапс. Дело это деликатное, потому как избавляться приходится от мусора, который ещё носит на себе печать общественной ценности, грозящей перейти в традиции общественной среды.

  Мне было уже сильно за пятьдесят, и я был человеком с более или менее устоявшимися представлениями о русской литературе, да и в жизни тоже, тем более что позиционировал себя как наблюдатель, будучи литератором с ярко выраженными традициями отечественного слога. К литературе зарубежья относился с большим уважением, но так как причислял себя к стилистам, однажды понял, что, собственно, всю её читаю в переводах. Здесь нужно иметь перед собой только подлинник. Однако меня не оставляло ощущение, что где-то в русской литературе должен был находиться «философский камень» художественного стиля, к которому так близко подошли Набоков и Платонов. Но у первого почти не было фабулы, и сюжет был затянут в угоду стиля, а у второго не хватало литературного дыхания: войди смело в ту иронию, которую он так гениально нащупал в «Котловане». К тому же вы вряд ли сможете рассказать своими словами какой-нибудь рассказ Набокова, тем более его роман, он силён только в печатном слове, но не в нарративе. Платонов также не передается в беседе, ну разве что очень схематично: «Ну, там, понимаешь, рыли котлован под большое здание пролетариата, и стройка потом затянулась…. Короче, возьми и прочти сам». Примерно этим всё и кончится.

  А вот любой рассказ Чехова можно свободно пересказать, и даже может получиться очень неплохо. Сделав, как мне казалось, последнюю попытку умозрительно обойти мастеров отечественной словесности, я уже было хотел поставить свою оценочную точку в своей классификации русских писателей, как, совершенно машинально, открыл для чтения что-то из Гоголя и затаился в предвкушении.
Уже в «Вечерах» чувствовалась проба пера этого, безусловно, величайшего мастера слова из всего того, что мне доводилось когда-либо встречать в своей жизни. Очень жаль, что он, да, собственно, и другие основатели нашей словесной культуры, остались в хрестоматиях по литературе для изучения их произведений в школе, на чём, собственно, это знакомство и закачивалось.

  Условно от Грибоедова и Фонвизина и до Горького и Фадеева все писатели находятся в «детском и юношеском секторе», рекомендованные для изучения, хотя они считали себя писателями для взрослого и рассудительного населения. Юношество — это Джек Лондон и Сэлинджер, где торжество плоти и первых амбиций так хорошо ложится на неокрепшие умы. А русский писатель, напротив, почти сплошь был просветителем и социалистом в той или иной мере. Не избежал этого искушения даже молодой Лермонтов со своими отстранёнными от жизни повествованиями. А был ведь совсем ребёнок и — туда же…
  Если вы повторите слово в слово только что сказанную фразу вашего собеседника, при этом ничего не исказив, то он, в силу своих рефлексий, может услышать их под другим углом восприятия и понять сказанное в ином ключе. Часто это носит характер обиды, и он вам говорит, что вы кривляетесь, но может, услышав себя со стороны, сделать критические выводы о своём поведении. Так и начинается «Ревизор» — с русской поговорки: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Читатель может увидеть не то, что изображал художник, и обидеться, но это уже его проблемы, ведь прямо ничего не было сказано.

  Все персонажи Гоголя разговаривают вполне обыкновенным языком в конкретных бытовых ситуациях того времени. Здесь писатель выступает скорее как журналист и не привносит от себя ничего личного.

  «Мёртвые души» срубили меня наповал, и с тех пор, а это уже, на момент написания этой статьи, прошло как лет десять, я остался навсегда в плену этого величайшего сатирика в русской литературе. Всё, о чём я мечтал изобразить в своём творчестве, так сильно тяготеющем к иронии в стиле, находилось у него в полной мере и в наилучшей подаче. И нигде я больше ничего подобного не встречал: ни до него, ни после. Как это можно было сделать, мне, наверное, никогда не понять. Какой слог! Каков сюжет! Это неповторимо!

  Помню, много раньше я обратил внимание, что Пушкин писал пьесы, и в них, как писатель, был очень даже силён, но именно Гоголь, написавший одну-единственную пьесу, о которой Николай Первый сказал известную нам уже фразу: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне — более всех», — вошёл с ней навсегда в мировую сокровищницу драматургии, украсив собой театральные афиши всего мира. Это абсолютная слава. И больше у него пьес не было, да, наверное, и не к чему. После «Ревизора» были «Мёртвые души». Апогей творчества великого писателя, после которого он уже не создавал более ничего похожего, разве что второй том, который был им сожжён и для нас остаётся невосполнимой потерей.

  Наверное, это касается всех нас, по-настоящему любящих свою национальную литературу, хоть… «рукописи и не горят», но, увы, его «Шинель» уже показывает нам ощутимые признаки душевного расстройства. Хотя в самом начале видим удачную зарисовку обретения имени Акакия от матери героя повести, но потом всё скатывается в душевную клинику. Лишь в самом конце Гоголь выводит на сцену выбежавшего вдруг на улицу поросёнка, видимо, пытаясь придать нелепость всему происходящему, но это, скорее, крик души одинокого человека, чтобы быть услышанным в этом бездушном обществе. Произведение производит очень мрачное впечатление, где нет и намёка на сатиру. Повторить успех не удалось. «Нос», «Коляска», «Невский проспект» и далее — до переписки с друзьями — уже носят характер эрозии личности автора, и в литературном отношении их скорее приходится терпеть, отдавая дань уважения мастеру. Упомянутая уже «Переписка с друзьями» — это, к сожалению, не тот Гоголь, а скорее «палата», это финал, потому что пошли нравоучения… Жаль, а всё начиналось в «Майской ночи».

  Если бы сейчас была у меня возможность встретиться и пообщаться с писателями прошлого, то, при всей своей любви к Пушкину, я бы выбрал встречу с Гоголем, в любой период времени его духовного состояния. Это воистину моя великая и, увы, несбыточная писательская мечта. Может, этой статьёй я прикоснусь к великому наследию сумрачного гения и воздам ему почтение, как умею. Спасибо тебе огромное и низкий поклон.
  Итак. Признаком интеллекта, общеизвестно, является наличие иронии, самоиронии и юмора как такового в проекции своего творчества на окружающую среду восприятия. Всё остальное — это просто адекватная, в той или иной степени, реакция на эту самую среду обитания (рефлексия). В нашем с вами случае это человеческое сообщество, где мы, собственно, и пребываем всю свою жизнь. Человек — существо социальное и, в процессе личной социализации, входит в состояние равновесия с окружающим его миром. Всё по бихевиоризму, а его творчество, т. е. проекция внутреннего мира в пространство, должно носить характер усвояемости вашего контента по определённым культурным моделям этого общества. Иначе тебя не поймут, а для писателя это очень важно. Ему очень нужно именно понимание его литературных посланий. В иронии же истинный смысл этого самого послания живёт латентно и, собственно, нивелирует (обесценивает) наглядный текст. Это и есть сатира.

  Никто из русских писателей ею не владеет так, как Гоголь. Смотрите сами: вся литература XIX столетия, а там она, собственно, и создавалась, — сплошь серьёзная и нравоучительная. У Пушкина присутствует местами юмор и задор, но сатиры нет. От Толстого всегда тянет «толстовством», не говоря уже о живописном Тургеневе и мрачном Достоевском. Всего не охватишь, но это так. Ни Салтыков, ни Некрасов в сатире не могли вполне овладеть иронией как художественным приёмом в литературе. Такие сатирики, как Грибоедов и Крылов, пошли по критическому пути: первый — в высказывании своего героя («Служить бы рад, прислуживаться тошно»), открыто осуждая позицию угодничества и тем самым навлекая на себя многие беды; второй персонифицирует предмет сатиры в животных, но это приём наивный, и конкретные объекты высмеивания дистанцируются от этих насмешек по причине их неестественных аллегорий.

  Другое дело — метод Гоголя. Он всецело на стороне своих персонажей и всячески входит в их положение, будь то Хлестаков, городничий или Ноздрёв, таким образом не выпячивая себя, а как бы находясь за «кадром» происходящего, и руками своих персонажей ловко создаёт нелепейшие ситуации, где, собственно, и нивелирует всю их значимость, при этом оставаясь в стороне. Обидчика в собственном смысле этого слова нигде нет. Обвинитель — это сам читатель, он должен сам себя опознать и идентифицировать с каким-либо персонажем в комедии, оскорбиться и... сделать вывод, потому как формально не может подать в суд на обидчика, ведь его в «титрах» не было. За оскорбление придраться не к кому, но есть к чему, и это — гениальный метод самообличения в сатире.

  Плохая и топорная работа, когда писатель опускается до тривиальной мести вместо осмеяния и в примитивное сведение счётов. Осмеянная ценность лишается своей значимости и пафоса, более не представляя ничего важного. Вот почему всегда пресекается смех на партсобраниях, похоронах и торжественных государственных мероприятиях.

  У Булгакова же все кого-то убивают, издеваются, выставляют в идиотском виде, где выставляемый понимает, что он нелеп, и страдает от этого уже непосредственно в самом произведении. У Гоголя его персонажи, напротив, всегда довольны своим положением и никогда не подвергают сомнению свой устоявшийся уклад жизни. Они беспечны, довольны, сыты и рады своему положению. Это очень большая разница и по-настоящему гениальный литературный ход в обличении общественных нравов. Виновных нет, а жить среди них уже как-то и не хочется. Цель достигнута.

  Пушкин пускает своего Дубровского «во все тяжкие» («а это бандитизм») и использует прямолинейный метод ломать несправедливость, а здесь и до Пугачёва недалеко, который уже тут как тут с заячьим тулупчиком… Историки пишут, что именно Пушкин поделился с Гоголем сюжетом «Ревизора», с которым тот прекрасно справился, а сам автор этой идеи никоим образом сатиру не использовал в своём творчестве. Всё-таки он был на службе у государства и, простите, сам состоял у него на службе. У Пушкина вообще нет комедийных персонажей, а у Лермонтова так все сплошь надменные и чопорные, как его Печорин или Арбенин. А там опять — Толстой со своими нравоучениями, потом Базаров, Рогожин и иже с ними — легион…

  Советское время эту ситуацию не улучшило, разве только Платонов мог пробовать этот метод, но он его не довёл до состояния полёта. Сатира ушла в лёгкую беллетристику, тому пример «12 стульев» и другие фельетоны того времени. Зощенко и Олеша — это, увы, осколки гротеска.
 
  У Булгакова — сколько беспробудной мрачности, без какой-либо претензии на гротеск. Его Мастер производит впечатление аутиста-неудачника, которому его подруга пытается помочь в сведении счётов с такими же, как и он, пожертвовав собой, вступая в сделку с князем тьмы. Сам этот мастер словесности за себя постоять не может. И какие тут параллели с Хлестаковым и Чичиковым? И это он, который пытался «укрыться шинелью учителя», но с чужого плеча она не стала ему своей. Гоголь остаётся недосягаемым. Его герои очень предприимчивы, даже такие никчёмные, как Башмачников. Сколько он навёл шороху после своей кончины в Петербурге? Бессмертие через смерть. Гоголь убивает собственноручно и Тараса Бульбу, и его детей, но как они теперь живут среди нас! Это бессмертие. Настоящий гений.

  Не сравнить же его с натуралистом Горьким или Шолоховым, где нет ничего от юмора. В «Тарасе Бульбе» и «Ревизоре» этот баланс, кажется, был идеальным, но уже начиная с «Мёртвых душ» крен разрушения стал заваливаться в сторону смерти. Есть работы историков и психологов по этому поводу о том, что Гоголь был некрофилом, и это похоже на правду, но простите меня, у Булгакова убивают налево и направо, а вот у Гоголя этого нет. Он даёт им жизнь. Вспомните его разговор с Собакевичем о мёртвых его крестьянах — так они все были у барина живые...

  Обстоятельства доводят Акакия Акакиевича до смерти, однако он продолжает жить, хоть и в другой ипостаси. Это тенденция. Прочтите невероятное описание сада в усадьбе Плюшкина, и вы поймёте, что автор прощается с возможностью жить нормальной жизнью, которой, собственно, у него никогда не было, отдавая эту функцию жизни растениям. Однако, не зная женской любви и семейного очага, не имея детей, ни одна буква не легла в описание этого момента, ему не ведомой личной жизни. Сам он постоянно и много путешествовал, и его главные герои, Чичиков и Хлестаков, были людьми не семейными и всегда были в дороге. Вот откуда его знаменитая тройка. За всё приходится платить, и кто знает, какую цену за свой талант заплатил создатель Башмачкина.

  Однако после Гоголя никто либо не решался, либо это было не по силам создать хоть один нарицательный литературный образ. Пьер Безухов — это герой и образ, но, увы, не типаж, как и Наташа Ростова, а вот Татьяна Ларина — да... Тонкая грань отделяет первое от бессмертного.
Он поставил точку в русской литературе и… Что мы теперь читаем?
Какую роль играет смерть в произведениях Гоголя?
  Когда я, осознанно перечитывая, находясь как под гипнозом «Мёртвые души», получил интеллектуальный шок и, собственно, из него уже не выхожу многие годы. Это единственный шедевр стиля, о котором можно только мечтать писателю любого уровня. В нём присутствует всё: от интригующей фабулы до просто фантастической трансляции всего описания. Это абсолютное владение стилем.

  Не представляю, как я раньше этого не видел. Подача безукоризненная, характеры совершенные, недаром они все стали нарицательными (Собакевич, Коробочка, Ноздрёв, Плюшкин и др.), чего не скажешь о персонажах Чехова. И, вроде бы, выверены хорошо портреты «трёх сестёр» и «дяди Вани», а никто из них не прижился в качестве таковых.

  Гоголь убивает собственноручно и Тараса Бульбу, и его детей, но как они теперь живут среди нас! Это бессмертие. Настоящий гений.

  Не сравнить же его с натуралистом Горьким или Шолоховым, где нет ничего от юмора. А вот у Гоголя — весь юмор деревенский. Все его помещики далеко от своих крестьян не отходили в своём укладе жизни, в России это в порядке вещей.

  Когда я пишу эти строчки, я понимаю: стёб — это энергия. Никто из русских писателей ею не владеет так, как Гоголь. Он не умничал, не высмеивал, не ёрничал, не поучал, не «колол глаза» сатирой — он стебался по полной, и этот стёб был у него самого наилучшего качества, более нигде и ни у кого не встречаемого. Это определённо дар свыше.

  Булгаков писал в стол? Так простите: в это время его «Дни Турбиных» шли с аншлагом, и сам он, пардон, был главным режиссером в театре по протекции Сталина. Недурно. Чего ж не писать «Мастера» в стол? Когда-нибудь, да прочтут, и про собачку тоже...
«Лена, поживем пока на театральные»...

  На счет собачки... Булгаков всё пытался примерить шапочку мастера, типа он (Булгаков) перенял стиль и манеру великого сатирика, и теперь самое время — под шинельку и в шапочке... Ну, было дело, мечтал. Кто ж не хочет, но при этом забыл, что он — сталинский ставленник, а Гоголь «выгребал» всегда и всё сам, а Булгакову пришлось извлекать, ни больше ни меньше, сатану из преисподней, чтобы свести счеты с Латунским... Не велика ли честь — бодаться сатане с литераторами из Литфонда, а потом дурачить и без того одураченных светлым социалистическим будущим москвичей???

  И вообще весь «Мастер» — это месть и сведение счетов, в общем-то, с коллегами. Если у Гоголя месть — это («Страшная месть») фольклор и народная сказка, то у Булгакова месть — это месть Берлиозу, и это не здорово. «Это мелко, Хоботов...» Гоголь был гением стеба. Прочтите хотя бы «Ночь перед Рождеством», и вы поймете, КТО перед вами. В этом его талант. Стёб — это не юмор и не сатира, это высшая форма самоиронии (эко дело — смеяться и высмеивать кого-то, или что-то в других). Времена были не вегетарианские, и критика властей была опасным занятием, вспомните историю хотя бы с Чаадаевым. И что, Гоголя выслали в Арзамас? У Арбузова пьес больше семидесяти, и кто о них слышал? На этом фоне («Ревизор») — это монолит, у подножия которого лежат осколки других камней той же породы.

  Все пьесы Чехова выглядят занудными, скучными, и очень «суконными», как, впрочем, и все их персонажи, которые сидят, скучают, ходят по сцене, опять сидят, потом ходят, вздыхают, охают, стенают... «Кто-то чайку вот убил»... И опять ходят, стонут, охают: «Надо, мол, нам работать, поедемте, пожалуй, в Москву, там небо в алмазах, говорят, открылся на Пречистенке "Макдоналдс", давайте   посмотрим...»

  И где мы цитируем Чехова в нашей жизни? Ну, типа: «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина», или «Взятки беру борзыми щенками»? А в школе многие из нас учили «Днепр» наизусть из «Тараса Бульбы» и «тройку». Вообще-то Чехов, он по специальности врач, и подход у него к литературе и к своим персонажам был внимательно-диагностический, с элементами вскрытия натуры, но под чужую шинель он не просился. Хватало ума осознавать своё место в литературе, хотя именно его холодная, в отличие от Гоголя, ирония ближе всех напоминает стиль великого мастера.
  Стёб — это энергия и высшая форма таланта в литературе, так особенно. У Чехова литература «прохладная», однако я его ставлю на второе место после назидательного Толстого. Гоголь же — вне классификации.

  В нашей бытовой жизни стёб живёт и процветает. Это наследие частушек и скоморошества, чем, собственно, Русь и славилась от начала века. В Русской же литературе стеба нет. Всё время нас кто-то пытается назидать и поучать. Список бесконечный: Пушкин, Толстой, Достоевский, Некрасов, Тургенев, Горький, Бунин и нет им числа. Все они, ну очень серьёзные люди, и, знамо дело, учат всех нас жить.

  Заметим, что Чехов не поучает, а показывает, «где» надо видеть болезнь, ну, сразу видно — врач. Стёб был сильно востребован в Советское время: Анекдоты, Гайдай, Миронов, «За двумя зайцами», «Женитьба Бальзаминова», пьеса, кстати, Островского, но там особо никаких приколов нет, все решает прочтение, КВН и прочая, разумеется, и авторская песня. Стёб — чисто русское явление, наивысшее проявление самоиронии. В американских фильмах смеются по разным поводам: когда кто-то упал с лестницы или пукнул, при всех, или тортом заехали кому-то в морду... Примитив. Для Русского зрителя это признак слабоумия сценариста и автора подобных мизансцен.

  В западной литературе, со времен Гомера и до, ну, допустим, Фицджеральда, напрочь отсутствует «стёбнутая» тема. Все и всюду умничают и нравоучают друг друга. Вольтер, Камю, Сартр... Может быть, отчасти оттягивался Гашек в «Швейке»? А после него, почему оставил это занятие? Как знать, он — славянин. Этот народ понять нельзя. В работе Бахтина о смеховой культуре, посвященной специально этому вопросу...
  В западноевропейской, да и, собственно, всей католической цивилизации в той или иной мере взяли на вооружение карнавальную культуру, где смех помогал периодически сбрасывать излишки энергии, сохраняя, таким образом, эмоциональный климат народа. У евреев это Пурим, и всё это вполне легально и оправдано жизнью. В русской же культуре скоморошество заканчивалось плохо для его носителей, достаточно вспомнить кадры из «Андрея Рублёва», подмеченные нам для назидания Тарковским. Всё и всегда в России было очень серьёзно. Лермонтов в Печорине писал, что: «В присутствии энтузиаста меня обдаёт крещенским морозом...» Юноша уже тогда задыхался в тесноте моральных принципов, но какое очаровательное без-очарование он демонстрирует в своём байроновском величии. «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15).

  Так вот, о собачке. Именно здесь Булгаков, так же как и Чехов-врач, пытался подойти как можно ближе к гению. Читатели этого опуса смеются сплошь над Шариковым «во весь голос», а напрасно. Тут бы автору и врубить стёб по-настоящему, но, увы, росточком не вышел автор «Батумского горца». Здесь врубаем мы (с Н. В.):

  «Ну, скажите на милость, когда песику пришили, ради чьей-то забавы, голову какого-то пролетария, то сия тварина не смогла без ущерба личности перенести такой трансформации и заливала, с горя, водкой смутные воспоминания от прочитанной на ночь переписки Каутского с Марксом, безмерно раздражая этим самым Борменталя (Шарикову — не наливать!).
Симбиоз собаки и пролетариата не мог принять окончательную форму задуманного образа, чтобы материализоваться в «гегемона революции», и у песика «сорвало башню», причём заметим — не свою, и он, от невозможности войти в тренд и развеяв все возложенные на него надежды прогрессивной науки, зная, что таки не сможет их оправдать, от отчаяния взялся за старое: начал пить водку, стал опять гонять по ночам кошек и спал, как собака на полатях, думая безутешно о судьбе уже полюбившегося ему Каутского...
  Сексуальные же амбиции подопытного распространялись почему-то преимущественно на кухарку и другую женскую челядь профессора, видимо, голова реципиента перед вивисекцией была забита порочными мыслями от прочтения, набиравшей уже тогда популярности, «Лолиты».
  Это стиль Гоголя, насколько я смог его уловить и передать вам, но поверьте мне, как писателю, что я с этим справился с большим трудом. Так примерно писал он в «Мёртвых душах». Вот что такое стеб. Это было написано мной с любовью к настоящему мастеру и надеюсь не очень коряво.

«Укрой меня, учитель, своей чугунной шинелью».
Надо иметь моральное право проситься под чужую шинель.

К сожалению, в «Собачьем сердце» сатира была очень критичной и, как следствие,   попала не в ту цель, и за это пришлось заплатить безмолвием. Всё снивелировано в ноль, результат не достигнут, и рассказ лёг в архив. Советские «шариковы» тогда сразу «просекли, где собака порылась», и запретили опасный рассказик к публикации, потому как там высмеивалась социальная жизнь Полиграфа, который в кожаной тужурке бегал по ночам ловить кошек, ну и сцена со Швондером — это уже сильно в глаз. А именно этого и нужно было избежать: высмеять Преображенского, и тогда крайних бы не нашлось… Бортко же, вместо того чтобы у зрителя появилось хоть какое-то сострадание к питомцу Дурова, окончательно сместил акцент с профессора на его несчастное создание. Ну и кто же тут гений? Гайдай с этой задачей, я думаю, справился бы успешней...

«...И на развалинах старой мечети»
«Простите, а.... мечеть — это тоже я?»
«Нет, это было до вас, в тринадцатом веке»....

  Да..., рукописи не горят, но горит путёвка в Ялту, куда Булгаков бесплатно отправил жить Бездомного…

  Если Пушкин воспламенял сердца («глаголом жги сердца людей») и души, то Гоголь эти души выжигал («Мёртвые души»). Если Лермонтов — без-очаровывал («увы, он счастия не ищет....»), то Тютчев их очаровывал («Ещё в полях белеет снег, А воды уж весной шумят...»).

  Если Толстой повествовал, то Чехов наблюдал. Если Тургенев поучал («Отцы и дети»), то Булгаков мечтал о славе, и это не порицается. Он мечтал стать мастером, но всегда сводил с кем-то счёты. Гоголь же свёл счёты с собой, а «кого-то» он хорошо стебанул. «Над кем смеетесь? Над собой смеётесь...» И смеёмся мы вместе с ним до сих пор…
  Но есть у этого гения гротеска одна очень заметная особенность в его творчестве. Гоголь ничего и никогда не писал о любви, в отличие от Пушкина, и эта может быть та жертва, которую пришлось заплатить за свой дар? К слову сказать, у Булгакова этот момент также, по-моему, остался не освещён в творчестве, а может быть, сознательно отвергнут. И тогда возникает вопрос: а что он принёс на алтарь творчества, создавая образ Воланда? Оба писателя уходили из этой жизни очень тяжело и мучительно, однако Гоголь покидал этот мир сам, исходя из собственной воли, а вот Афанасьевича забрали отсюда с трагической жестокостью...

  P.S. Что касается меня, автора этих строк, то я ни под чьё крыло не прошусь и, будучи по призванию поэтом, очарован творчеством Ф. Тютчева, но шинели у него не было, а была лира. Кому он её передал — вопрос открытый. Но, памятуя слова одного из литературных персонажей, мне не стоит вообще ничего и ни у кого просить. «Сами предложат»....


                ****

О