Глава 1. С 27 марта мы прекращаем полёты

Больше полугода я планировала этот переезд. Полгода я жила с мыслью, что скоро — море. Настоящее. Средиземное. Не Балтика с её ледяным ветром, который пробирает до костей даже в апреле, а тёплые волны, в которые можно зайти босиком и не вздрогнуть. Полгода я собирала документы, переводила, заверяла, отправляла, ждала ответа — весь этот мучительный бюрократический танец, знакомый каждому, кто хоть раз пытался выехать за границу не туристом. Пять месяцев. Мы должны были прожить там пять месяцев. Я, дети и собака. Маленький домик на берегу Средиземного моря — я уже видела его в своих снах. Я представляла, как просыпаюсь утром от шума волн, а не от гула трамвая за окном. Как пью кофе на террасе, а не на бегу, заливая кипяток в термокружку. Как дети возятся в песке и учатся прямо там, на берегу — без парт, без звонков, без школьной духоты. Как дочка записывает в свой дневник истории про морских черепах, а сын сидит с ноутбуком и пишет свою первую программу — что-то про звёзды, потому что небо на юге совсем другое, и он мечтает его изучать.

Собака — та вообще не подозревала о готовящемся переезде. Я иногда смотрела на неё и думала: «Ты даже не представляешь, какое счастье тебя ждёт». Песок, волны, чайки, которых можно гонять по берегу. Не то что наш серый двор с голубями.

Всё было забронировано. Всё оплачено. Дата — 3 апреля 2020 года. Я обвела её красным в календаре. Я считала дни.

Но в мои планы внезапно вмешалась пандемия.

Сначала это были просто новости — где-то там, в Китае, какой-то вирус. Я не придавала значения. Потом первые случаи в Европе. Италия. Испания. Я читала заголовки, но продолжала паковать вещи. Дети спрашивали: «Мам, а вирус — это опасно?» — «Нет, это далеко, это не про нас». Я отмахивалась. Я не хотела, чтобы что-то испортило нашу мечту.

А потом Италия закрыла границы. Полностью. И внутри что-то щёлкнуло — уже не от решимости, а от тревоги. Я помню тот день. Я сидела на кухне, смотрела в телефон, и вдруг — холодок в груди. Пока ещё не камень. Пока ещё просто предчувствие.

С этого дня я следила за новостями иначе. Я просыпалась среди ночи и проверяла телефон. Я знала наизусть статистику заболеваемости в Турции. Я мониторила сайты посольств, авиакомпаний, Роспотребнадзора. Я стала экспертом по пандемии за две недели — и это было самое горькое образование в моей жизни.

Закрытие границ других стран напоминало падающие костяшки домино. Одна за другой. Всё быстрее. И вот уже Европа закрыта. И вот уже слухи о том, что Турция тоже думает. Я звонила в «Аэрофлот» каждые два дня. Уточняла, переспрашивала, требовала. Мне отвечали одно и то же: «Рейсы выполняются по расписанию. Изменений нет». Но я чувствовала — что-то надвигается.

И вот — ночь. Где-то двенадцатый час. Дети спят. Сын разметался по кровати, сбросил одеяло; дочка свернулась калачиком, прижимая к себе плюшевого зайца с оторванным ухом — того самого, которого не разрешает выбросить, потому что «он же живой, мам». Собака спит в коридоре, положив голову на мои тапки. А я сижу на кухне в полумраке. Передо мной — чашка остывшего чая, ноутбук и телефон.

Звонок. Номер — московский. «Аэрофлот».

— Здравствуйте. Мы вынуждены сообщить вам об изменениях в расписании рейсов. С 27 марта мы прекращаем полёты по данному направлению. Вы можете полететь любым рейсом раньше. Какой день вам будет удобнее?

В голове — белый шум. Я быстро считаю: сегодня уже ночь, завтра — 26 марта. Последний день. Если не сейчас, то всё. Либо мы летим завтра утром, либо не летим уже никогда.

— Пожалуй, 26 марта.

— Одну минуточку.

И в трубке снова — та самая брендовая мелодия «Аэрофлота», которую я к тому моменту знала наизусть. Она въелась в мозг, как звук капели за окном, как гул метро, как тишина пустой квартиры. Я сидела, прижимая трубку к уху, и ждала. Минута. Две. Три.

— Спасибо за ожидание. Ваши документы доступны для скачивания в личном кабинете. Ваш вылет — 26 марта, 8:45, Пулково — Анталия, пересадка в Шереметьево, минимальная стыковка — полтора часа. У вас остались ещё вопросы?

Полтора часа. Я мысленно прокручиваю в голове аэропорт Шереметьево. Мы никогда там не были с детьми. У нас будет полтора часа, чтобы найти нужный терминал, пройти контроль, не потерять багаж, не потерять друг друга. Это очень мало. Но это единственный вариант. Других рейсов нет. Послезавтра — тишина. Послезавтра — закрытое небо.

— Нет. Спасибо.

Я кладу трубку. В квартире — тишина. Только холодильник гудит на кухне. Только капли дождя барабанят по подоконнику. Дети спят. Они не знают, что завтра их жизнь перевернётся. Что завтра они увидят море — или не увидят ничего. Что мама только что приняла, возможно, самое авантюрное решение в своей жизни. А возможно — и самое правильное.

У меня чуть больше суток. Чуть больше суток, чтобы собрать всю нашу жизнь и уместить её в чемоданы.

Весь последующий день прошёл как в тумане. Я проснулась рано, ещё до будильника. Тело ломило, голова была тяжёлая, словно после долгой болезни. Но мне некогда было болеть. Я встала, умылась ледяной водой — это единственное, что помогало, — и начала сборы.

Первым делом — кухня. Я открывала шкафы и понимала, сколько же здесь всего. Тарелки, которые мы покупали вместе с мужем, когда только въехали в эту квартиру. Кружки: одна с трещиной — я всё равно её храню, она из первого совместного отпуска, из Крыма. Кастрюли, сковородки, контейнеры, тёрки, лопатки. Я аккуратно заворачивала каждую вещь в газету, в пупырчатую плёнку, укладывала в коробки — одну за другой. Каждая вещь хранила воспоминания. Вот эта сковородка — на ней я жарила первые блины сыну, когда ему исполнился год. Вот эта кружка — из неё я пила чай ночами, когда дочка не спала и я качала её на руках. Воспоминания — они тоже упаковываются в коробки. Только никто не знает, сколько они весят на самом деле.

Потом — гостиная. Книги. О, сколько же у меня книг! Психология, философия, немного художественной литературы, которую я всё обещала себе прочитать, но так и не нашла времени. Книги — это самое тяжёлое. Они весят целую жизнь. Я складывала их в коробки и подписывала маркером: «Книги — отправить». Отправить — когда-нибудь потом, когда я устроюсь на новом месте, когда у меня будет новый дом. Если будет.

Спальня. Одежда. Я вытаскивала вещи из шкафа и раскладывала на две кучи: «с собой» и «потом». «С собой» — только самое нужное. Лёгкое. Летнее. Мы же летим к морю. «Потом» — тёплые свитера, зимние куртки, шапки, перчатки. Всё, что напоминает о холоде. Я надеялась, что это «потом» никогда не наступит.

Дети помогали как могли. Сын складывал свои вещи — футболки, ноутбук, тетради, учебные материалы по программированию. У него были детские онлайн-уроки по Python, которые он скачал на планшет. Он очень серьёзно подошёл к делу: отсортировал всё по цветам и размерам, разложил по папкам и подписал каждую. «Мам, это как в программе — у каждой переменной своё место», — сказал он. Я улыбнулась. Даже сейчас, в этом хаосе, он мыслил алгоритмами. Дочка крутилась рядом, то и дело открывая свой дневник и зачитывая мне вслух короткие истории, которые она успела написать за утро. Одна из них была про чайку, которая летела через море и потеряла перо. «Но это было не страшно, — читала дочка, — потому что ветер подхватил перо и отнёс его прямо к солнцу, и оно стало золотым». Я слушала её голос, тоненький и серьёзный, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она уже сейчас — писательница. Самая настоящая.

Не представляю, как бы я всё успела, если бы не подруга и бывший муж. Они пришли утром, без звонка, без приглашения — просто потому что знали: мне нужна помощь. Подруга взяла на себя кухню — она заворачивала тарелки с такой нежностью, словно это были музейные экспонаты. Бывший муж складывал коробки в углу гостиной, одну на другую, молча, методично, как робот. Один раз он поднял на меня глаза — и я прочитала в них вопрос, который он так и не задал вслух: «Ты точно этого хочешь?» Я отвернулась. Я не знала, как ответить.

Да. Точно. Может, и не хочу, но точно должна.

К вечеру квартира опустела. Горы коробок посередине комнат. Голые стены. Снятые шторы. Эхо шагов по паркету — гулкое, прощальное, какое-то нездешнее, словно мы уже не живём здесь, а просто пришли попрощаться. Сын бегал по пустым комнатам и кричал: «Мама, тут так гулко!» И его голос разносился по квартире, как в последний раз.

Три огромных чемодана стояли в коридоре — готовые, застёгнутые, с бирками. Три дорожные сумки. Сумка с ноутбуком. Сумка с фотоаппаратом — я брала его с собой, чтобы запечатлеть новую жизнь. По рюкзаку за спиной у каждого. У детей — маленькие, с мультяшными героями. У меня — старый, потёртый, прошедший со мной не один поход.

Сил нет. До выхода из дома оставалось два часа. Я упала на кровать, даже не раздеваясь. Тело ныло, голова гудела, в висках пульсировало. Я закрыла глаза и провалилась в сон — глухой, тяжёлый, без сновидений.

Звенит будильник. Оторваться от подушки — это почти физическая боль. Состояние такое, словно по голове огрели чем-то мягким, но тяжёлым. Я смотрю на часы — пять утра. Времени в обрез. За окном ещё темно. Мартовский рассвет в Питере — это не про раннее солнце. Это про серую муть, которая медленно наползает на город.

Я бужу детей. Они капризничают, не понимают, почему мы встали затемно. Сын трёт глаза кулаками. Дочка плачет — ей холодно, ей страшно, она хочет ещё спать. Я обнимаю её, глажу по голове, шепчу что-то успокоительное — сама не слышу, что именно. Какие-то простые слова, которые говорят все матери во все времена: «Всё будет хорошо, моя маленькая. Мы скоро будем у моря».

Завтрак. Быстрый, на скорую руку. Тосты, чай, бананы. Мы едим молча. Даже собака притихла — она чувствует: что-то происходит. Она не отходит от меня ни на шаг, прижимается к ногам, заглядывает в глаза: «Ты меня не бросишь?» Нет, малыш. Я тебя не брошу.

Одеваемся. Я проверяю документы в сотый раз. Паспорта — здесь. Билеты — здесь. Посадочные талоны — распечатаны. Ветеринарный паспорт собаки — здесь. Деньги — здесь. Карточки — здесь. Всё.

Мы спускаемся во двор. Три огромных чемодана, три дорожные сумки, сумка с ноутбуком, сумка с фотоаппаратом, рюкзаки за спиной. Мы похожи на караван беженцев. На цыганский табор. На семью, которая снялась с места и отправилась в никуда.

Мартовский воздух — холодный, влажный. Небо над Питером серое, низкое, тяжёлое, обещающее дождь. Город ещё спит. Фонари горят. На асфальте — лужи. Я на секунду останавливаюсь и смотрю вокруг: вот наш двор, вот детская площадка, вот скамейка, на которой мы ели мороженое прошлым летом. Вот дерево, на котором мы вешали кормушку. Вот подъезд. Вот наши окна — пустые, без штор, без света.

Я прощаюсь. Без слов. Просто впускаю в себя этот холодный воздух — в последний раз перед долгой разлукой.

Такси уже ждёт. Водитель помогает грузить чемоданы в багажник. Дети забираются на заднее сиденье — сонные, но уже взбудораженные. Собака у них в ногах — дрожит, прижимается.

— В аэропорт, — говорю я и сажусь на переднее сиденье. — Пулково.

Машина трогается. Я смотрю в окно на удаляющиеся улицы — мокрый асфальт, серые фасады, прохожие, кутающиеся в шарфы. Где-то там — моя мама, которая ещё не знает, что я улетаю не на неделю. Где-то там — мои друзья. Где-то там — вся моя прежняя жизнь, упакованная в коробки и оставленная в пустой квартире.

Впереди — Пулково. Впереди — Шереметьево. Впереди — Анталия.

Я ещё не знаю, что аэропорт встретит меня не так, как я мечтала. Я ещё не знаю, что пандемия скажет своё слово не только рейсам, но и судьбам тысяч людей, которые, как и я, рискнули всем ради мечты. Я ещё не знаю, что полтора часа стыковки — это приговор, а не возможность. Я ещё не знаю, что впереди — не море, а испытание.

Но это будет потом. А сейчас — такси мчится по пустым улицам спящего Петербурга. Дети дремлют на заднем сиденье. Собака положила голову мне на колено. И я смотрю вперёд — туда, где за серой пеленой облаков прячется солнце.

Я лечу к мечте. И будь что будет.