Глава 2. Прощание на полгода или год...

Дети мирно спали всю дорогу до аэропорта. Сын привалился головой к окну, приоткрыв рот и смешно посапывая — он всегда так спит, с тех пор как был младенцем. Дочка устроилась у него на плече, свернувшись калачиком, поджав коленки к груди и прижимая к себе плюшевого зайца. Собака лежала у них в ногах, изредка вздрагивая во сне — наверное, ей снились питерские дворы, голуби на карнизе, снег, который она ловила пастью прошлой зимой. А я не спала. Я не могла спать. Я сидела на переднем сиденье, пристёгнутая ремнём, и смотрела на город.

Мы ехали по пустым улицам. Мартовский Петербург перед рассветом — это особенное зрелище. Фонари ещё горят, их жёлтый свет отражается в лужах на асфальте, и кажется, что город подсвечен снизу, как театральная декорация. Витрины магазинов темны. Дворники замерли у обочин, опершись на мётлы. Светофоры мигают жёлтым вхолостую — машин почти нет, город словно вымер. И в этой тишине, в этом безлюдье было что-то величественное. Что-то, от чего сжималось сердце.

Я запоминала его. Я впитывала его глазами — каждую улицу, каждый переулок, каждый мост. Вот проспект Стачек, по которому я сто раз ездила в центр. Вот Обводный канал — хмурый, серый, с масляными разводами на воде, но такой родной, что щемит в груди. Вот Исаакий — его золотой купол едва виден в предрассветной дымке, он словно парит над городом, как мираж. Я прощалась с ними. С каждым поворотом, с каждым кварталом, с каждым светофором. Я не знала, когда увижу их снова. Месяц? Полгода? Год? Никто не знал. Граница между странами должна была закрыться — об этом говорили все новости, все эксперты, все знакомые. Я понимала: если я сейчас улечу, обратный билет может оказаться просто бумажкой. Я могу застрять там — не на запланированные пять месяцев, а на год. Или больше. И я была к этому готова. Я приняла это решение не вчера. Я сжала руки в замок — побелели костяшки — и сказала себе: «Я лечу. Я не передумаю. Я не поверну назад».

Аэропорт Пулково встретил нас непривычной тишиной. Ни толп, ни очередей, ни суеты. Я помню этот аэропорт другим — шумным, гудящим, полным людей с чемоданами на колёсиках, которые спешат, толкаются, смеются, фотографируются на фоне табло. Сейчас же он стоял полупустой, гулкий, словно заброшенный вокзал. Наши шаги эхом отдавались от мраморного пола. Редкие пассажиры — кто в маске, кто без — жались по углам, стараясь держаться друг от друга подальше. Все смотрели с подозрением. Никто не улыбался. Воздух был пропитан страхом — невидимым, но осязаемым. Его можно было потрогать. Его можно было вдохнуть.

Я крепче сжала руку сына. Он поднял на меня глаза — серые, ясные, совсем как у меня. «Мам, а почему так мало людей?» — спросил он. «Потому что мы рано приехали», — соврала я. И улыбнулась. Я всегда улыбаюсь, когда вру.

Мы нашли стойку «Аэрофлота». Очереди почти не было. Я выложила паспорта — свой, детские, ветеринарный паспорт собаки. Девушка на стойке была в перчатках и маске — первая ласточка нового мира. Она долго что-то проверяла, хмурилась, переспрашивала. Моё сердце замерло. Душа буквально ушла в пятки — туда, где ей место только в самые страшные минуты. А вдруг за ночь что-то изменилось? А вдруг рейс отменили?

— Всё в порядке? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Да. Только у вас перевес багажа. Два чемодана из трёх превышают норму. Нужна доплата.

— Сколько?

Она назвала сумму. Я помню, как у меня перехватило дыхание. Эта цифра была почти равна стоимости ещё двух билетов. Почти столько же, сколько я отдала за весь перелёт. Я пыталась вспомнить, сколько денег на карточке. Хватит ли? А если нет? Выложить вещи из чемоданов уже невозможно — они запечатаны, замотаны, упакованы плёнкой. Оставить здесь? Это не просто вещи. Это наша жизнь. Я молча достала карточку. Провела по терминалу. Набрала пин-код. Руки дрожали.

— Оплачено.

— Спасибо. Вот ваши посадочные талоны. Посадка через сорок минут. Гейт номер четырнадцать.

Я не запомнила номер. Переспросила. Потом ещё раз. И стояла, смотрела на три посадочных талона в своей руке. Три бумажки. Три билета в новую жизнь.

Нас провожал папа. Бывший муж. Человек, с которым мы прошли через многое — любовь, разочарование, развод, попытки остаться друзьями. Сейчас он стоял перед нами — непривычно тихий, непривычно серьёзный. Он присел на корточки, чтобы быть вровень с детьми. Обнял сына — крепко, по-мужски, сдержанно. Потом дочку — она повисла у него на шее и не хотела отпускать.

— Пап, а ты к нам приедешь? — спросила она, и её голос дрогнул.

— Обязательно. Как только границы откроют.

— А когда их откроют?

— Скоро. Очень скоро.

Он врал. Мы оба это знали. Но ребёнку нужна была надежда. И он дал ей эту надежду.

— Вы там хорошо долетите, — сказал он, поднимаясь. Голос дрогнул. — Пишите мне. Звоните. Обязательно звоните.

— Будем, — пообещала я. — По видео.

— Каждый день?

— Каждый день.

Он кивнул. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела давно. Не любовь. Не обида. Что-то другое. Может быть, уважение. Может быть, тревога. Может быть, прощание. Он обнял меня — коротко, неловко, но искренне. От него пахло кофе и тем самым одеколоном, который я подарила ему три года назад. На мгновение я прикрыла глаза и снова почувствовала себя женой. А потом открыла — и снова стала просто матерью его детей.

Он ушёл. Я смотрела ему вслед — высокий, чуть сутулый, с руками в карманах. Он обернулся один раз. Помахал. И скрылся за стеклянными дверями.

Дочка заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам. Я присела перед ней, вытерла лицо ладонью. «Папа скоро приедет», — сказала я. «Правда?» — «Правда». И это тоже была ложь. Но я уже привыкла.

Гейт никак не находился. Я путалась в указателях, сворачивала не туда, возвращалась. Три тяжёлые сумки оттягивали руки. Лямки рюкзака врезались в плечи. Дети устали, капризничали. Сын вдруг сказал: «Мам, давай я посчитаю шаги, как учил на уроке программирования. Мы делаем цикл: десять шагов — остановка, проверка. Так мы не заблудимся». Я кивнула. Он начал считать: «Раз, два, три...» — и мы пошли за ним, доверившись маленькому программисту. Дочь оживилась: она достала дневник и на ходу записывала: «Мы идём по аэропорту. Брат считает шаги. Это как в моей сказке про потерянное перо — нас ведёт ветер». Я смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает ком.

И вот — нужный гейт. Мы на месте. До посадки — двадцать минут. Я сажаю детей на холодные пластиковые кресла, ставлю сумки у ног. И вдруг — тишина внутри. Меня охватило странное чувство, разрывающее душу на кусочки. Страх перед неизвестностью. Сомнения: правильно ли я поступаю? Не пожалеем ли мы потом? Что, если там нас никто не ждёт? Я сжала руки в замок. Я вспомнила, зачем я это делаю. Море. Солнце. Новая жизнь. Мечта. Я не могу отступить.

Сын прижался ко мне. Он не говорил ни слова — просто прижался. Дочка, наоборот, болтала без умолку — о самолётах, о море, о ракушках. Она уже записала в дневник новую историю: «Мы летим к морю. Там живут золотые рыбки. И чайки. И солнце». Её щебет отвлекал меня от тёмных мыслей.

Объявили посадку. Мы проходим первыми. Стюардесса проверяет посадочные, улыбается глазами. Мы идём по телетрапу. Шаги гулко отдаются от металлических стен. Сын считает вслух: «Раз, два, три...» Дочка подхватывает: «Четыре, пять, шесть...» Я не считаю. Я просто иду. Впереди — дверь в самолёт.

В салоне — полумрак. Людей совсем немного — человек двадцать, не больше. Пустые кресла, пустые ряды. Мы находим свои места у иллюминатора. Я усаживаю детей: дочку к окну, сына посередине. Собака — под креслом в переноске. Сумки — на полку. Всё.

Самолёт начинает движение. Медленно выруливает на взлётную полосу. Двигатели набирают обороты. Дети прилипают к иллюминатору. И вот — толчок. Самолёт разгоняется, всё быстрее, и отрывается от земли. Эта секунда, когда шасси перестаёт касаться асфальта, — волшебная. Как будто гравитация отпускает тебя.

Город остаётся внизу — игрушечный, словно на открытке. Дети в восторге. Они показывают пальцами, спорят, где чей дом. Дочка машет рукой: «Пока, Питер! Пока!» А я смотрю на удаляющуюся землю и чувствую ком в горле. Я не плачу. Но сейчас — прощаюсь. Не навсегда. Но надолго.

В этот момент мы уже верили, что скоро будем на той земле, которая станет нам вторым домом. Мы не знали, что ждёт нас в Шереметьево. Что полтора часа стыковки — это приговор. Но это будет потом. А сейчас — мы летим. И в моём сердце — надежда. Хрупкая, но живая.