de omnibus dubitandum 119. 69

ЧАСТЬ СТО ДЕВЯТНАДЦАТАЯ (1918)

Глава 119.69. МЫСЛЬ, ОДНА ИЗ ГЛУБИНЫ ОМУТА…

    Из окна кабинета Бокию видно было Адмиралтейство, заснеженный, заледеневший Александровский сад, правее, за негустыми по-зимнему деревьями сада угадывалась ржаво-красная сквозь снежный туман громада Зимнего. Он смотрел в окно, «отпустив мысли на волю».

    Так он расслаблялся, ожидая, когда мозг по одним ему понятным законам заработает как всегда: быстро, четко и, как любил говорить о его «голове» сам Бехтерев, — нестандартно.

    Для этого нужно только расслабиться, погрузить себя в гипнотическое состояние: ты спокоен, мысли текут медленно и плавно, как кучевые облака на голубом небе… на голубом высоком-высоком небе, и ты лежишь на скошенном поле, пахнет свежим сеном, и облака, подсвеченные солнцем, плывут, плывут, плывут… Расслабиться и отключиться от действительности с первого раза не удалось.

    Что и понятно, огромное перенапряжение… Иметь дело с психом Урицким… Не будем об этом… Я иду по летнему теплому лесу, мягкий мох под ногами, голова свободна и пуста, мыслей нет, только ощущение свободы, полета, легкости в теле…

    Ты спокоен, свободен, тебе легко, свободно думается, можно лечь на мягкий мох, мягкие иголочки чуть покалывают тело… Можно представить темный, темный омут, черная вода… Сбрасываем туда все мысли, все, и ждем, пока из сотен, тысяч мыслей, встреч, разговоров появится и сформулируется одна, та самая нужная мысль, одна из глубины омута…

    Телефонный звонок вернул его в прокуренный, уставленный шкафами кабинет. Не вовремя позвонили. Он поднял трубку:

    — Бокий!

    — Глеб Иванович, справки по убийствам и грабежам почему у меня нет?

    Урицкий, как всегда, ни здрассьте, ни спасибо.

    — Справка передана вчера вашему адъютанту в шестнадцать ноль пять! — Бокий с удовольствием выговаривал эти «шестнадцать ноль пять», чтобы этот «юрист», как он любил себя называть, почувствовал, с кем имеет дело. — Дополнительные сведения и предложения по организации нашей работы переданы ему же сегодня.

    Урицкий положил трубку, а Бокий представил, как он морщится и корчит рожи.

    «Вставить перо», как говаривал Бехтерев, не удалось. Однако блаженное состояние, когда голова начинала работать, исчезло.

    Бокий снова попробовал сосредоточиться, глядя на деревья с качающимися на ветру ветвями. Он представил, каково сейчас на улице — ветер, мороз, сырая поземка, налипающая на черные стволы деревьев. На улице быстро темнело, в черно-фиолетовом небе еще чуть светилась игла Адмиралтейства.

    Что за страна! Даже самый красивый в России, европейски прекрасный город — совершенно не предназначен для житья! Страшные зимы, чахоточные вёсны, короткое, блеклое, как финское небо, лето и опять — промозглая, с быстрыми, секущими дождями осень, когда ветер дует в лицо, в какой бы переулок ты ни свернул.

    Разве что короткое время белых ночей… от белесых сумерек которых ничего, кроме нервных расстройств у барышень…

    Боже мой, нет, это не Франция, в которой каждое дерево — на месте, камень возле дороги, облако, плывущее над полем, — все, все это чудесно уравновешено, с изяществом брошено великим художником на холст, чтобы последующие поколения любовались…

    Франция всегда похожа на женщину, прелестную и ветреную, собирающуюся в театр, на любовное свидание, — обольстительную, причесанную, прибранную… А любимая наша Россия — лохматая бабища с похмелья, с синяком под глазом и соломой в грязных патлах…

    А вот поди ж ты, тянет и тянет всех к этой бабище, что за прелесть особая в ней… Ведь слова «ностальгия» никто, кроме русских, не знает…

    Бокий сел в кресло, снова сосредоточился, всматриваясь в темный, страшный омут, и вдруг откуда-то вынырнуло - капитан Симонини, что-то такое о нем рассказывал Мокиевский. Духовная семинария, и слово: «попы». И следом — «религия».

    Эти слова еще не успели прокрутиться в голове, еще Бокий не понял точно, что они должны означать, но он уже поднял трубку и вызвал Кобзаря.

    — Вы слышали, что в Москве создали отдел по работе с религиозными организациями? Нет? Жаль! Я сам рекомендовал туда очень толкового человека. Тучков, Евгений Александрович*.

*) ТУЧКОВ Евгений Александрович (?)(1892, Теляково, Суздальский уезд, Владимирская губерния — 15 апреля 1957, Москва) — сотрудник ЧК—ГПУ—ОГПУ—НКВД (с 1918—1939); в 1922—1929 годах — начальник 6-го отделения СО ГПУ — ОГПУ. Майор государственной безопасности (1935).
Получил четыре класса образования, работал в кондитерской и в кожевенно-обувной мастерской, позднее писарем в тыловых штабах. После революции 1917 года Евгений Тучков вступил в РСДРП.
На службе в ЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД с 1918 года, с мая (по другим сведениям — с декабря) 1922 года по октябрь 1929 года — начальник 6-го отделения СО ГПУ — ОГПУ, к компетенции которого относилась борьба с религиозными организациями в СССР. С октября 1922 года по ноябрь 1929 года — секретарь комиссии по проведению Декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП(б) — ВКП(б) — Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б). По роду службы нёс в 1920-е годы непосредственную ответственность за выработку и реализацию религиозной политики. Обновленцы в своём кругу называли его «игуменом», сам же он предпочитал именовать себя «советским обер-прокурором».
В начале 1925 года под руководством начальника 6-го отделения СО ГПУ Евгения Тучкова началась разработка «шпионской организации церковников», которую, по замыслу следствия, возглавлял патриарх Тихон; 21 марта 1925 года последний был допрошен Евгением Тучковым на Лубянке. Из постановления Особого совещания при коллегии ОГПУ от 19 июня 1925 года о прекращении и сдаче в архив дела ввиду смерти подследственного явствует, что существовало «дело № 32530 по обвинению гр. Белавина Василия Ивановича по 59 и 73 ст. ст. УК»; состав преступления по 59-й статье Уголовного кодекса РСФСР от 1 июня 1922 года включал в себя «сношение с иностранными государствами или их отдельными представителями с целью склонения их к вооружённому вмешательству в дела Республики, объявлению ей войны или организации военной экспедиции», что предусматривало смертную казнь с конфискацией имущества.
Евгений Тучков — соавтор, выпускающий редактор «Декларации 1927 года», вынудивший митрополита Сергия поставить свою подпись на документе.
Под руководством тов. ТУЧКОВА и его непосредственном участии была проведена огромная работа по расколу православной церкви (на обновленцев, тихоновцев и целый ряд других течений). В этой работе он добился блестящих успехов. При его непосредственном участии проводилась в 1921 году работа по изъятию церковных ценностей в пользу голодающих. В 1923-25 гг. им были проведены два церковных собора (Всесоюзные съезды церковников), на которых был низложен патриарх Тихон и вынесено постановление об упразднении монастырей, мощей, а также о лояльном отношении церкви к Соввласти.
"На протяжении ряда лет тов. ТУЧКОВЫМ проводилась серьёзная работа по расколу заграничной православной русской церкви.
Блестяще проведена работа по срыву объявленного папой Римским в 1930 г. крестового похода против СССР. Под непосредственным руководством и при участии тов. ТУЧКОВА была проделана серьёзнейшая работа по признанию сектантами службы в Красной Армии с оружием в руках, им ликвидирован ряд нелегальных к.р. организаций действовавших под флагом сектантских организаций".
— из «Представления на Евгения Тучкова для получения звания Заслуженного чекиста»

на фото: Евгений Тучков (первый ряд, второй справа, сидит скрести руки) среди сотрудников полномочного представительства ОГПУ по Уралу. Снимок сделан, вероятно, по поводу вручения знаков «Почётный чекист» к 15-й годовщине ВЧК-ОГПУ. Зима 1932—1933 годов
В марте 1931 года назначен помощником начальника Секретно-политического отдела (СПО) ОГПУ, сохранив за собой пост начальника 3-го отделения СПО, к чьей компетенции относилась агентурно-оперативная работа «по церковникам всех конфессий и сектантам».
С сентября 1932 года непродолжительное время — заместитель полномочного представителя ОГПУ по Уралу. В середине 1930-х годов — на работе в аппарате особоуполномоченного НКВД. В 1939 году уволен из ГУГБ НКВД в звании майора госбезопасности.
C 1939 по 1947 годы — ответственный секретарь Центрального союза воинствующих безбожников.
Весной 1957 года Тучков был госпитализирован в Центральный госпиталь МВД СССР. Врачи признали, что опухоль неоперабельна. Зная, что умирает, Тучков 15 апреля 1957 года пригласил в больницу патриарха Московского и всея Руси Алексия I.

    Попрошу вызвать его сюда. И срочно! — Бокий смотрел на своего заместителя, пытаясь понять, то ли он слишком много пьет, то ли… Это «то ли» могло быть и похуже рядового пьянства. Может быть, работает тайно на кого-то? На кого? Уж слишком честно смотрит в глаза…

    «Выцарапывать» Тучкова пришлось из Уфы, куда его загнали для наведения порядка среди тамошних крестьян, недовольных изъятием хлеба. Понадобилось даже звонить Дзержинскому. Феликс, люто ненавидевший церковников, пришел в восторг от идеи Бокия.

    — Гениально! — это была невиданная оценка обычно сдержанного Феликса. — Как вы сказали, Глеб Иваныч, «государство в государстве»? Гениально! Я сегодня встречусь с Ильичом, привлеку его к этому делу. Там, вы правильно сказали, ценности сумасшедшие сосредоточены, миллионы награблены у народа! Надо тряхнуть этих церковников!

    — Хочу напомнить, Феликс Эдмундович, — мягко остановил воодушевившегося председателя ВЧК Бокий, — мной уже организован подотдел по работе с церковью при Московской Чека. И начальника я подобрал подходящего…

    — Из церковников?

    — Из "крестьян" (кавычки мои, читай внимательно образовательный уровень - Л.С.), но толковый и сообразительный. Я вам пришлю подробности в телеграмме. Но из общего отдела его направили к башкирцам, в Уфу. Надо срочно оттуда вытащить!

    И напрасно думал Бокий, что особый энтузиазм Дзержинского вызван лишним порошком кокаина, которым Феликс поддерживал силы. В кокаиновой «ажитации» он мог кое-что и забыть. Но — нет. Через неделю Тучков собственной персоной сидел перед Бокием, внимательно склонив голову набок.

    Среднего роста, крепкий, головастый, аккуратно стриженный и бритый. Глаза посажены глубоко, чуть близковато к переносице: внутренняя сосредоточенность и упорство — так говорит физиогномика.

    — Нам с вами, Евгений Александрович, — Бокий свернул папироску и предложил свой любимый турецкий табак и специальную, турецкую же, бумагу Тучкову. Тот отказался.

    — Предстоит великое дело… Великое дело… Наша партия, — Бокий, гипнотизируя, сосредоточил взгляд на переносице Тучкова, — имея несколько десятков человек, совершила исторический социальный переворот. Первую в мире социальную революцию.

    - Но! — Бокий чиркнул спичкой, поднял ее и замолчал, глядя на желтоватый огонек. Тучков, как и предполагалось, тоже перевел внимание на огонь, подрагивающий в руке Бокия. Это давало дополнительное влияние на мозг пациента. А Тучков в этот момент и был именно пациентом Бокия.

    — Но в падающем, разваливающемся, гниющем государстве осталась сила, которая способна возродить его и, таким образом, отбросить назад все наши усилия. Что это за сила? — грозно спросил Бокий, привстав и как бы нависая над столом в сторону Тучкова.

    — Что это за сила, я спрашиваю?! — он прочитал легкий туман в глазах Тучкова, туман, после которого внушения гипнотизера будут, как учил его Бехтерев, восприниматься «без перевода».

    — Эта сила — церковь, православная церковь. Это государство в государстве, — ему и самому нравилась эта формулировка — и мы с вами должны разрушить ее, эту силу, это церковное государство.

    - Разрушить и ограбить! Вы слышите меня? Ограбить и разрушить! Поставить на колени, заставить служить нам, большевикам! Согласен, веришь?

    — Да! — истово кивнул Тучков. — Верую!

    — Вот и хорошо, — Бокий откинулся назад, сел в кресло и пыхнул сигаретой. — Будем работать вместе.

    — Четыре класса образования у нас… — по мещански, неуверенно сказал Тучков.

    — Образования нам хватит! — засмеялся Бокий. — Надо привлечь церковников. Среди них есть много недовольных. Белое и черное духовенство. Монашествующие. Перекрывают белому возможности продвижения наверх. Это раз.

    - Есть искренне заблуждающиеся — считают, что церковь нуждается в обновлении, не соответствует духу времени, отстала от современной науки, — он хохотнул, вспомнив беседы о Боге с Мокиевским. Тот был убежден (а еще ученик и сотрудник Бехтерева!), что Бога нет. А если Бога нет, то и дьявола, выходит, нет?

    — Работать надо начинать прямо сейчас. Я уже говорил с отцом Александром Введенским. Свяжитесь с ним, у него в храме есть телефон. А пока что… — Бокий поднял папку со стола, — вот материалы, которые я подготовил. По ним составьте план работы хотя бы… — он задумался. — Хотя бы на год.

    - Не перебивайте меня, — он увидел, как у Тучкова дернулись брови. — Там идей хватит больше, чем на год, — Бокий похлопал ладонью по коричневой коже солидной папки и открыл ее.

    В папке лежало несколько листочков, отпечатанных на машинке с фиолетово-красной лентой. Отчего странички показались Тучкову напечатанными кровью.

    — Все шифруйте! Все — абсолютно секретно! Шифрам обучитесь. Самый простой — на первой страничке, — Бокий захлопнул папку.

    — А здесь видите, что написано? Начальник 6-го отдела Вэчека Тучков Евгений Александрович! А знаете, почему шестой отдел?

    — Н-нет! — Тучков «ел глазами» начальство.

    — Потому что мы с вами — шестерки, половые у нашей партии. Мы — на подхвате! Мы — принеси-подай! Но без полового гости будут сидеть в ресторане голодными, верно? Мы незаметны, но — всегда рядом. Мы готовы обслужить, но — не забываем и свой интерес, нам нужны чаевые, а? — Бокий любил разного рода совпадения. Хоть числовые, вроде 6-го отдела, хоть именные…

    Старые заключенные Соловков все, как один, долго еще будут вспоминать, как высокий московский чекист и организатор СЛОНа (Соловецкого лагеря особого назначения) Глеб Бокий приплывал на остров на корабле «Глеб Бокий».

    — Да! — просветлел лицом Тучков.

    — Нравятся чаевые? — хмыкнул Бокий и встал.

    — Три дня здесь. Гостиница «Астория», талоны на обеды в нашей столовой и… — Бокий перегнулся через стол, глядя на разбитые ботинки Тучкова. — И мандат на одежку! Все — от куртки до сапог! И все — новенькое!