Сады Тургенева

Первым делом, если вы решитесь к нам наведаться, сообщу координаты. Билет берите до станции Синие Угли, затем попробуйте втиснуться в маршрутку. Просите водителя притормозить у асфальтовой фабрики. Ориентиры — две трубы с черным дымом и пьяный киргиз на скамейке у ворот. Дальше двигайте наискосок через лес. Если под ноги вам попадутся железяки и битое стекло, не обращайте внимания, впереди будет почище. Когда лес кончится, следуйте по тропинке мимо забора фильтрационной станции. Там лучше в сапогах: иногда по колено проваливаешься. За станцией уже рукой подать — прямехонько вдоль свалки, только огибайте ее с левой стороны. Справа там дохлых кур с птицефермы валят, поэтому миазмы и воронье. И вот вы пришли: увидите на воротах табличку: СНТ «Сады Тургенева» — это мы и есть.

Товарищество наше образовалось в советское время. Тогда считалось так: овощ в грядку воткнуть — дело нехитрое, а человека примирить с природой — вот настоящая задача. Городскую интеллигенцию забрасывали на непригодные земли, точно трудовой десант. Власти обещали не забыть, но вскоре увлеклась геополитикой. Скопился на участках человеческий материал, оставшийся без ведомственного надзора. Много у нас шушеры без роду, без племени: психологи, социологи и даже, извините за выражение, лингвисты.

Хорошо, что у нас не зыбучие пески, как в соседней «Репке», а чистый торф. Торф, правда, чем плох, в него весной все засасывает: грядки с досками и целые строения. Единственное средство — покрышки от грузовика вместо фундамента.

Ближе к лесу, на углу, тетя Дуня-дачница участок получила. Она раньше гинекологом служила в писательском санатории. На пенсии руки зачесались, решила подработать. Хотя лечащий врач наказывал: остерегайся, мать, резких движений, а то нервы расшатаешь. Но тетя Дуня на собственное здоровье наплевала, купила бытовку со скидкой и устроила частный медпункт.

Пациентов мало было, один раз заезжего забулдыгу принесли, тот себе ногу на пилораме отчекрыжил. Причем так чистенько, что только бинтиком подмотать оставалось. Бабка Тоня-инвалидка приходила жаловаться на ложную беременность внучки. Но, по большей части, народ капли на опохмел выпрашивал. Так вот, к чему я веду, медпункт этот прошлой весной с концами засосало. С торфом, брат, не балуй.

Тетя Дуня-дачница повредилась умом и прибилась приживалкой к поэту Вельяминову, сделалась главной поселковой склочницей. Теперь она каждого дачника не то что в лицо — по фасону сандалий узнает, и облаивает любого не хуже цепного пса. К общественному колодцу из-за нее не подступиться: за водой сходишь — вернёшься точно помоями облитый. Пропала, к лешему, медицина.

***

Как-то летним вечером пошел я к Досифеичу-соседу посидеть на терраске, рюмочку чайку хлебнуть. Мой участок пока пустой. Взял два кредита, заказал финский туалет. Шикарный вышел туалет, в него пол посёлка ходит, кому до леса не добраться. Но спать в нем неудобно, да и посидеть за телевизором — тоже как-то не с руки. А у Досифеича, считай, замок. Кроме терраски, башенка имеется для наблюдения за светилами.

Прихожу, сосед мой навеселе и пельмени варит. Думаю, заначку прошлогоднюю отыскал. Этот чудак обычно в дни благоденствия бутылочки от жены в торф прячет, а чтобы не тонули, пенопласт к ним привязывает леской. Через год вытянет бутылек — счастье. Сидим мы с ним, телевизор крохотный приятно так верещит, комаров отгоняет.

Ну, натурально, сплетни у нас пошли.

— Витек, летчик, слыхал, чего учудил? — Досифеич подмигнул. — Видать, не сидится ему на пенсии. Дельтаплан собрал, по старым связям заказал турбину истребителя. Летает теперь. Запрос в область отправил: дайте, мол, воздушный коридор, а пока низенько над поселком шпарит. Турбина-то у него на спирту.
— Пусть летает, — сказал я и выпил рюмку под настроение. — Ты мне лучше, сосед, скажи, за кого голосовать будешь?

Вопрос был не праздный, назревали выборы председателя. Вот уж лет тридцать нами правил Тургенев-ханурик, тезка великого писателя, бывший секретарь ассоциации гробовщиков. Авторитетный гражданин, население ему по гроб жизни обязано — при нем темп захоронения в районе уверенно обогнал Европу.

До Тургенева у нас бардак творился и воровство, теперь — полный порядок благодаря народной дружине. Есть две активистки: Кондратьевна-старуха и Лопырева-казначейша. С обеими лучше не сталкиваться. Кондратьевна виртуозно владеет костылем, а Лопырева, бывает, такую рожу скорчит, что оппонент сам на себя руки наложить может. Карпинский-профессор, матерый филолог, пытался Тургеневу противоречить — мигом инфаркт заработал. «Скорая» приехала — ужас, лицо у бедолаги в синяках: перед инфарктом о забор приложился.

Тургенев — прирождённый хозяйственник: если что не украдет, то обязательно починит. Водонапорную башню вернул в перпендикулярное положение, до этого она сильно накренилась. Правда, воды все равно нет — трубы зимой полопались. Еще он в устав товарищества правки полезные внес, но больше мелким шрифтом, трудно прочитать. Мы с лупой разбирали: вроде там есть пункт, чтоб вернуть телесные наказания розгами за отклонение от традиций. Отступил от уклада — изволь претерпеть в сарайчике. И ведь все согласны, покорно вздыхают.

Однако в последнее время господин Тургенев стал немного не того… То ли деменция его накрыла, то ли озабоченность скрутила. Слух прошел, что старик отдалился от масс. Появилась оппозиция — Рыбоглаз-пьяница, отставной артист государственного цирка.

— За Рыбоглаза в страшном сне не проголосую! — заявил Досифеич.
— Почему? — удивился я. — По-моему, приличный садовод, метанол с утра не употребляет.
— Он же либерал: очки бифокальные носит и зубы два раза в день чистит. Вдобавок судимость имеет. Говорят, в цирке своем инвестиции в звериный фонд растратил. Дали бабло на двух слонов и льва, а Рыбоглаз престарелых эскортниц в трико на арену выпустил. Они у него под шансон балет танцевали.
— Да уж, видно, с катушек слетел.
— А я о чем? Хотя Тургенев наш тоже сдал. Болтают, он теперь кого ни встретит, одну фразу твердит: «Вы отдаете себе отчет, перед кем сейчас стоите?»

Но на этих словах беседа наша прервалась, потому что мы оба обнаружили, что милая бутылочка наша опустела, а душа просила. Тут Досифеич вспомнил про погреб…

***

Погреб соорудил покойный дед Досифеича в незапамятные времена, когда люди ядерной угрозы опасались. В торфе вырыть яму — дело гиблое, пришлось старику схитрить и слямзить железнодорожную цистерну с сортировочной станции. Бульдозерами подтащили, оставили в углу участка. Через пару лет цистерну начисто засосало, так что и копать ничего не пришлось.

Сверху сарайчик пристроили, а в цистерне, по слухам, дедок сыр «Бри» производил. Пока этот самоучка сам же собственным продуктом не траванулся, люди диву давались. Иностранная делегация наведывалась — только руками разводила. Дескать, у них, у буржуев, сыр по качеству уступает: гораздо тверже, не такой сладкий и плесени маловато. Опять же, велосипедными спицами колоть в сырной массе дырочки — этого они не догадались.

Короче, Досифеич на халяву получил мировой погреб. Только за долгие годы цистерна проржавела и весной ее подтапливало. Приходилось насосом воду откачивать. Последнее же лето выдалось дождливым, и насос не справился. А Досифеич вспомнил, что на дне ящик пива затерялся.

— Слушай, Лешка, как друга прошу, — обратился ко мне сосед, — нырни за пивком, жалко ведь, пропадает продукт. Я бы и сам, но у меня в последнее время водобоязнь.

Сосед намекал на тот случай, когда мы его всем поселком по-дружески в реке топили. А как было не топить, если этот гад общественный трансформатор угробил? От столба отводку пустил и воткнул, понимаешь, какой-то масляный сепаратор со свалки. Мы целое лето с керосиновыми лампами куковали, а комары без телевизоров обнаглели и нас до костей обглодали.

Делать нечего, без пива, сами понимаете, дача не в радость. Нацепил я маску для ныряния, снял штаны и рубашку, обвязался веревочкой для страховки, взял фонарь и полез в погреб. Внутрь лесенка деревянная вела, только она подгнила, и я бултыхнулся со всей дури в мутную воду. Фонарь из рук моих выпал, достиг дна быстрее меня и осветил пространство.

Гляжу я вперед — пива не вижу. Гляжу дальше — матерь божья! Ну, думаю, одно из двух: либо водка у Досифеича паленая, либо… Впрочем, в тот момент никаких альтернатив мне в голову не пришло. На дне цистерны в свете фонаря черным резиновым телом отсвечивал водолаз. Натуральный, сука, водолаз — с кислородным баллоном и трубочками, в ластах и костюме. Тут я подергал нервно за веревку, а когда сосед помог мне вылезти, я начал орать от страху. Досифеич же, не разобрав причины, заорал раза в два сильнее меня.

***

На крики примчалась тетка Дуня-склочница, дремавшая у Вельяминова на терраске. Схватила она Досифеича за грудки и давай пытать. Мы ей твердим: водолаз в погребе, ёж-манож! Она сначала не верила, потом на карачках в сарай заползла, заглянула в люк и лично убедилась.

— Это иностранный агент! — заявила Дуня, выжимая мокрый подол ночной рубашки.
— Да брось, Дуняша, чушь городить! Откуда агент в наших торфяниках? — засомневался Досифеич.

— Я в новостях видала! Знаем, зачем к нам агентов засылают. Для покушения на основы межевания земель. Если перепишут кадастровый план 1953 года, от суверенитета только мокрое место останется.

— Дуняша, говорил тебе, не включай ты звук в телевизоре, — вздохнул Досифеич. — Я вон ворону со свалки приручил, она перед экраном сидеть повадилась, так у нее от этих передач перья начисто выпали. Теперь голая ходит, на птицу Магадук похожа.
— Сам ты Магадук, старый черт! Говорю вам: иностранный агент. Надо его вытащить и допросить по всей строгости.
— Дык, если он иностранный, то вряд ли русский язык понимает, — рассудил сосед. — Надо поискать, вроде на чердаке немецкий разговорник завалялся. Только на сухую международный допрос не проведёшь. Ты бы, Дуняша, сгоняла к себе на веранду, принесла той микстуры, что вы с поэтом Вельяминовым глушите.

Сказано — сделано. Дуняша понеслась за припасами, а мы с Досифеичем с горем пополам вытянули из цистерны водолаза. Кое-как стащили с него маску, обтерли голову. Посадили за стол, а руки скотчем к спинке примотали — на всякий пожарный.

Парень оказался малость пришибленным. Сидит, глазами хлопает, мычит что-то утробно, словно песню поет на неизвестном диалекте. Ну, думаем, точно Дунька права оказалась — шпион, сукин сын, прислали-таки англичанина за нашим кадастром.

***

Светало, красная утренняя звезда взошла на востоке. Над дачным посёлком пролетел Витек-летчик, вспугнув стаю уток ревом турбины. От его дельтаплана отвалились два болта и с грохотом упали на оцинкованную крышу Вельяминова-поэта. Поэт выбежал в одних трусах на крыльцо, помахал кулаком в небо и заорал, что жалобу в правление подаст: реактивная авиация, дескать, лишает его последнего вдохновения.

У прочных трехметровых ворот садоводства уже собралась группа недовольных граждан из соседней «Репки». Уж сколько лет прошло с того дня, как «Сады Тругенева» технично «заиграли» машину кирпича, а эти придурки все правду ищут. Право дело, как дети малые. Вот проснется дружина, Лопырева-казначейша состроит свою фирменную рожу, и разгонят они с Кондратьевной-старухой чужаков — только клочки полетят по закоулочкам.

Допрос агента продолжался всю ночь, но ничего не дал. Точнее сказать, кое-какие результаты были налицо: присутствующие на терраске не вязали лыка. Самогон зашел хорошо. К рассвету и самовар поставили, Досифеич мешочек пряников выложил на стол и пельмени вариться бросил.

Дуняша по старой врачебной привычке отвешивала шпиону оплеухи и кричала:

— Признавайся, гад, по чьей указке заслан на суверенную территорию садоводства?

Пленник наш по-прежнему что-то напевал себе под нос. Досифеич, не найдя на чердаке немецкого, обнаружил старый китайский разговорник и упорно твердил:

— Ни хуэй шо хань, мразь?

Ответа мы не получали. Наконец в голову Досифеича пришла светлая мысль — поднести шпиону стакан. И что вы думаете? Выпил он, крякнул, знаком попросил повторить. Выпил второй и на чистейшем русском языке произнес:

— Братва, вы меня задолбали! Какой я, нахрен, агент? Колян я, из рыбнадзора!

Смотрим мы — и вправду Колян, будто из гипноза все вышли. Глаза у него, хоть и косые, но такие синие-синие, мутные и родные до боли. Встретишь такие глаза на базаре — и сразу крепче кошелек в кармане прижимаешь.

История Коляна оказалась глубоко романтической. Настал любимый летний праздник — День ребенка. Пацаны-спасатели приехали на совместную рыбалку отдохнуть от чрезвычайных катастроф. В фургонах были надувные лодки и снаряжение разное. Рыбнадзор, как принимающая сторона, проставлялся. Пили за финансирование образования в Сирии. Когда пришла ночь, на рыбу окончательно наплевали — дружба двух ведомств укреплялась стаканами. А когда на огонек заглянули две гетеры из соседнего села, началась «водолазная дискотека». Нацепили гидрокостюмы и так лихо под шансон плясали, что караси в реке всплывали животами вверх.

— Под утро, — рассказывал Колян, размазывая слезы по щекам, — нам с кумом грибочков захотелось пожарить. Чтобы с лучком, на маслице… Пошли в лес, а там от сырости развелись одни молочаи и мухоморы. С тех грибочков меня и повело… Решил я на дачных участках скрытые нарушения проверить. Только никак в толк не возьму, что именно искать: то ли незаконную врезку в газовую магистраль, а может, тайный слив канализации в грунтовые воды… Пошел по звездам искать истоки зла. Помню забор фильтрационной станции, свалку с дохлыми курами, потом наткнулся на сарай… Увидал люк, подумал: вот тут они, гады, нерест осетровых устроили без лицензии! Потом половица хрустнула — и привет…

Дуняша разочарованно сплюнула:

— Тьфу ты черт! Рыбнадзор... А шуму-то было. Я думала, премию за поимку агента дадут, забор наконец-то починим.

Досифеич взял нож, чтобы срезать скотч и отпустить бедолагу. Освободившийся Колян подошел к окну и внезапно замер. Взгляд инспектора выразил глубинную озабоченность.

В воздухе за окном пахло асфальтовой гарью, гнилой птицей и вековой, непрошибаемой безнадегой. Колян вдруг побледнел, словно съеденные мухоморы дали о себе знать. Начался бред временно протрезвевшего человека.

— Блин! — прошептал он. — Как вы здесь живете?! У вас же тут в натуре макет...
— Какой еще макет? — опешила Дуняша.
— Макет прогнившего общества! — вскричал водолаз, тяжело опускаясь на стул так, что затрещало дерево. — Что это за место такое заколдованное? Трубы дымят, свалка курами дохлыми кишит, торф вас затягивает вместе с домами и бытовками. Мозги у вас прогнили насквозь. Один придурок на дельтаплане летает, другой вам устав мелким шрифтом переписывает, взносы ворует, а вы и рады. Вы же твари дрожащие, а не люди! А медицина где у вас? Где у вас медицина, я вас спрашиваю?! Выпустите меня отсюда!

— Да ладно тебе, Коль, чего орать-то, — мягко сказал Досифеич, наливая ему новый стакан до краев. — На вот, хлебни от греха подальше. А то наболтаешь тут с похмелюги лет на десять… Ласты лучше сними, ногам легче будет…

Колян дико посмотрел на стакан, со всей дури швырнул его в стену и закричал — тонко, пронзительно. Одним рывком он оттолкнул Досифеича, выскочил с террасы наружу, добежал до дощатого сарая, вышиб дверь и, прямо в ластах, головой вперед бросился обратно в открытый люк цистерны. Из темноты раздалось тяжелое, глухое бульканье.

— Да-а, — меланхолично вздохнул Досифеич, качая головой. — Чудной какой-то. Видно, нервишки на госслужбе попортил. Ну, ничего, пусть посидит, оклемается. Дед говорил, в этой цистерне можно даже ядерную зиму пережить. Давайте завтракать, а то пельмени стынут.

Так и закончилась эта история. А вообще, вы дурного о нас не думайте, СНТ «Сады Тургенева» — место первоклассное. И кадастровый план 1953 года пока, слава богу, никто не отменил. Вот только председателя переизберем — и заживем как люди. Водонапорная башня, правда, снова накренилась — таков уж наш климат. Но если что, заезжайте через год, сами всё увидите. Координаты я вам сообщил.