Глава 4. Аннулируем! А как же теперь попасть домой

— Аннулируем, — сказал он. И это было окончательно. Я стояла и смотрела на него — на его форменный пиджак, на планшет в руке, на наши паспорта, которые он всё ещё держал, но уже собирался отдать обратно. В моей голове стоял белый шум. Не мысли, не чувства — просто гул, как от взлетающего самолёта, только этот самолёт улетал без нас. Он улетал к морю, к солнцу, к домику с голубыми ставнями, который я так отчётливо представляла все эти месяцы. А мы оставались здесь. В пустом Шереметьево. В мартовской серости. В неизвестности.

Сотрудники засуетились. Кто-то звонил куда-то по внутренней связи, кто-то сверялся с планшетом, кто-то обменивался короткими фразами, смысла которых я не понимала — профессиональный жаргон, коды рейсов, номера бронирований. Мне сказали: «Ваши билеты аннулированы. Сейчас снимут ваш багаж. Стойте здесь и ждите». Я стояла. Дети смотрели на меня, и в их глазах застыл немой вопрос. Сын дёргал меня за рукав: «Мам, мы что, не летим? А как же Турция? А как же море?» Дочка повторяла, как заведённая: «Я в Турцию хочу, я в Турцию хочу». А я не знала, что им ответить. У меня не было слов. У меня не было ничего — только тяжеленные сумки, которые оттягивали руки, и собака, которая скулила в переноске, и сердце, которое колотилось где-то у самого горла.

И тут я поняла: всё. Мы не улетим. Ни сегодня. Ни завтра. Может быть, никогда — по крайней мере, этим рейсом, в эту страну, в эту весну. Единственное, что сейчас нужно делать, — не плакать, не кричать, не падать на пол и не бить кулаками по холодному кафелю. А просто взять себя в руки и решать. Потому что на меня смотрят дети. И если я сейчас сломаюсь — они сломаются вместе со мной. Я сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Голова немного прояснилась. Адреналин всё ещё пульсировал в крови, но теперь он работал на меня. Он заставлял двигаться. Он заставлял думать.

— И куда нам теперь дальше идти? — спросила я у сотрудника. Голос прозвучал ровно. Даже слишком ровно. Как будто не я говорила, а кто-то другой — кто-то спокойный и собранный, кто знает, что делать в таких ситуациях.

— Возвращаетесь обратно так, как сюда пришли. Там, в общем зале, будет касса «Аэрофлота». Спрашивайте дальше в кассе. Они скажут, что делать с багажом и как вам попасть обратно.

Обратно. Это слово прозвучало как приговор. Я только что прощалась с Петербургом. Я только что смотрела на него из иллюминатора и махала рукой. Я только что отпустила его — и вот, несколько часов спустя, я должна возвращаться. Обратно — это значит, что мечта не сбылась. Обратно — это значит, что я ошиблась. Обратно — это значит, что все полгода подготовки, все документы, все деньги, все усилия — всё пошло прахом. Но я не могла думать об этом сейчас. Сначала — дойти до кассы. Сначала — найти багаж. Сначала — понять, как отсюда выбраться.

Я развернулась и подхватила сумки — все три: одну на плечо, две в руки. Сумка с ноутбуком — через плечо. Сумка с фотоаппаратом — на запястье, болтается, бьёт по бедру. Собака в переноске — в правую руку. Дети — слева и справа, с рюкзаками за спиной. И мы пошли. Дочка тут же завела свою песню: «Мам, я кушать хочу. И в Турцию хочу. И к морю хочу». Сын вторил: «Я тоже хочу есть. И ещё я хочу знать, почему нас не пустили. Там же был какой-то алгоритм. Мы его нарушили?» Я не отвечала. Я просто шла, переставляя ноги, как механическая кукла, и считала шаги.

Мы шли обратно по пустому Шереметьево. Это был какой-то сюрреалистический поход. Огромные залы — и ни души. Стеклянные стены, мраморные полы, траволаторы, которые двигались вхолостую. Наши шаги отдавались эхом. Казалось, что мы — последние люди в этом аэропорту. Может, и во всём мире. Я не могла сказать, что нашла эту кассу быстро. Я вообще потеряла счёт времени. Мне казалось, что мы идём уже час. А может, два. Может, прошло всего пятнадцать минут — просто каждая минута растянулась в вечность, как это бывает в моменты, когда ты не знаешь, что будет дальше. Руки буквально отваливались от тяжести сумок. Лямки врезались в плечи так, что я чувствовала пульсацию в каждом сантиметре кожи. Ноги жутко ныли — я была на каблуках, потому что какой дурак летит к морю в кроссовках? В кроссовках некрасиво. В кроссовках неженственно. В кроссовках — это не про меня. И вот теперь я шла по бесконечным коридорам на каблуках, с пятнадцатью килограммами в руках, и проклинала своё решение выглядеть красиво. Адреналин всё ещё поступал в кровь, но его уже не хватало. Тело требовало отдыха. Тело требовало лечь прямо здесь, на холодный пол, закрыть глаза и забыться. Но я шла. Потому что не могла не идти.

Наконец — касса «Аэрофлота». Небольшая стойка в углу общего зала. За ней сидела девушка — уставшая, с кругами под глазами, но всё ещё вежливая. Я подошла, свалила сумки на пол, выдохнула. Дети тут же сели на чемоданы — ноги уже не держали.

— Нас сняли с рейса, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Как будто я говорю о чём-то обыденном. Как будто это нормально — быть снятым с рейса в последний момент. — Сказали обратиться в кассу. Что делать с багажом? И как нам попасть домой?

Девушка замерла. Я видела, как она пытается понять, что со мной делать. Она явно не сталкивалась с такой ситуацией раньше. Или сталкивалась, но инструкций всё равно не было. Она начала что-то выяснять — звонила, уточняла, переспрашивала, снова звонила. Я стояла и ждала. Дети капризничали. Собака скулила. А я просто стояла и ждала. Время шло. Сколько — не знаю. Может, полчаса. Может, больше. Наконец она подняла на меня глаза и сказала:

— Вам нужно вернуться в терминал В. Обратным путём. Там есть отдел оперативного реагирования. Подойдёте туда. Они вас отправят домой.

— Отправят домой? — переспросила я.

— Да. Вернут домой. Дословно так.

«Вернут домой». Эта фраза звучала как музыка. Самая прекрасная музыка, которую я слышала за последние несколько часов. Нас вернут домой. Мы не останемся здесь. Мы не будем ночевать в пустом аэропорту на пластиковых креслах. Мы поедем домой. В Петербург. В наш город. К маме. К друзьям. К привычной жизни. Я немного успокоила волнение. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы набраться последних сил — тех, о существовании которых я даже не подозревала. Я снова подхватила сумки. Снова построила детей. Снова взяла собаку. И отправилась искать этот обратный путь.

Обратно в терминал В. Снова подземный поезд. Снова бесконечные коридоры. Снова указатели, которые я не могла разобрать, потому что устала настолько, что буквы расплывались перед глазами. И вот — идём мы по пустым запутанным коридорам. Я крутила головой по сторонам — никого. Ни души. Пустые стойки регистрации, пустые кафе, пустые траволаторы. Сын попытался шутить: «Мам, это как в игре, когда все персонажи исчезли. Может, мы на секретном уровне?» — но я видела, что ему самому невесело. Дочка записывала что-то в дневник, прикусив губу. Я не спрашивала, что. Я боялась, что если открою рот, оттуда вырвутся не слова, а рыдания.

Впереди — лестница. Перегороженная. За ней — какая-то дверь. Позади — путь, которым мы пришли. А слева и справа — серые стены и одинаковые указатели. Я остановилась. Дети молчали — они уже поняли, что мама не знает, куда идти. И тут я увидела человека. Обычного прохожего — не сотрудника, просто какого-то мужчину в пальто, который шёл куда-то по своим делам.

— Извините, — я почти подбежала к нему. — Вы не знаете, где здесь отдел оперативного реагирования? Нам нужно домой. Нас сняли с рейса.

Он пожал плечами. Просто пожал плечами. И предложил пройти туда — за огороженную ленту, за лестницу, за дверь, которая выглядела как служебный выход. Я сунулась туда. Сумки ударились о косяк. Дети потянулись следом. И тут же — окрик: «Девушка! Вы куда?!»

Из-за перегородки на меня смотрели сотрудницы аэропорта. Их было две или три — я не помню точно, потому что перед глазами всё плыло. Они смотрели на нас с таким удивлением, словно мы прилетели с Марса. А может, мы и правда выглядели как марсиане: взлохмаченная женщина на каблуках, два ребёнка с рюкзаками, собака в переноске и горы сумок. Посреди пустого терминала. В разгар пандемии. После того, как нас сняли с рейса.

— Вы откуда? — спросила одна из них. — И куда вы идёте?

— Нас сняли с рейса, — повторила я в десятый раз за последние несколько часов. — Сказали вернуться обратным путём в терминал В. В отдел оперативного реагирования. Но я потерялась. Я не могу найти.

Они переглянулись. Потом одна из них приоткрыла перегородку и жестом пригласила нас зайти.

— Вы здесь проходили?

Я огляделась. Серые стены. Какие-то коридоры. Двери. Все одинаковые. Всё похожее. Я не помнила. Я не могла вспомнить. «Я не помню, — сказала я. — Здесь всё похожее». — «Тогда могут не выпустить. Это служебная зона». Не выпустить. Ещё одно «нет» за сегодня. Я почувствовала, как внутри поднимается отчаяние — глухое, тёмное, затапливающее. Но не показала. Просто стояла и смотрела на них — уставшая, измотанная, но всё ещё прямая.

Они посовещались между собой короткими фразами. Потом одна из них куда-то ушла — видимо, позвать более старшего по статусу. Через несколько минут она вернулась с женщиной в другой форме — более строгой, более официальной. Та посмотрела на нас. На мои сумки. На детей. На собаку. И вздохнула.

— Паспорта и билеты, — сказала она.

Я протянула ей всё, что было: паспорта — свой, детские, ветеринарный собаки. Билеты — те самые, которые мы так долго ждали и которые теперь ничего не значили. Посадочные талоны — мятые, сложенные в несколько раз. Она взяла их и ушла. Я осталась ждать. Опять ждать. Дети сели на пол — прямо на холодный кафель. Дочка положила голову на рюкзак и закрыла глаза. Сын сидел, обхватив колени руками, и молча смотрел в стену. Собака затихла. А я стояла, привалившись к стене, и считала секунды.

Она вернулась через какое-то время — я не знаю, сколько прошло, может, десять минут, может, полчаса. Она вернулась с нашими паспортами в руках. Я взяла их — и увидела штампы. На каждом паспорте, на каждой странице, где ещё утром стояли свежие отметки о прохождении контроля, теперь красовался новый штамп. Жирный, красный, неумолимый: «Аннулировано».

Я смотрела на это слово и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — надежда оборвалась ещё там, у гейта. Нет. Что-то другое. Что-то, что связывало меня с этой мечтой. Со Средиземным морем. С домиком на берегу. С пятью месяцами новой жизни.

— Теперь к таможенной службе у вас больше нет вопросов. Вы можете проходить.

Я кивнула. Подняла детей. Подхватила сумки. Собаку — в руку. И мы пошли. Обратно. Не в Турцию. Не к морю. Не к новой жизни. А домой. В Петербург. В ту жизнь, которую я вчера упаковала в коробки и оставила в пустой квартире. В ту жизнь, которую я, как мне казалось, уже отпустила. Но она, видимо, не отпустила меня.

— Спасибо, — сказала я. И это было самое трудное «спасибо» в моей жизни. Потому что я благодарила за то, что меня не пустили к мечте. За то, что всё пошло не так. За то, что я стояла здесь, в служебном коридоре аэропорта, с красными штампами в паспортах, и не знала, что делать дальше.

Но я знала одно: домой. Нас отправят домой. И это — уже что-то. Это — единственное, за что можно держаться, когда всё остальное рухнуло.

Я сжала руку сына. Он поднял на меня глаза. «Мам, мы едем домой?» — «Да, родной. Мы едем домой». И я пошла вперёд. Не на каблуках — каблуки я сломала где-то по дороге. Босиком. В переносном смысле. Но шла. Потому что больше ничего не оставалось.

И вот — мы снова стояли у касс «Аэрофлота». Только теперь всё изменилось. Перед каждым окошком стояла очередь — огромная, змеящаяся через весь зал. Откуда взялись все эти люди? Неужели и их сняли с рейсов? Неужели пандемия оставила стольких без дома, без планов, без надежды? Я смотрела на лица — уставшие, затравленные, заплаканные. Кто-то сидел прямо на полу, привалившись к чемодану. Кто-то кричал в телефон. Кто-то молча плакал, отвернувшись к стене.

Я встала в одну из очередей и попыталась попросить пропустить с детьми. Но меня не услышали. Или не захотели услышать. Каждый был за себя. Каждый хотел домой. И тогда я сделала то, чего никогда не делала раньше. Я включила ЯЖМАТЬ. Я встала в самое начало очереди, загородив собой доступ к окошку, и громко сказала: «У меня двое детей. Мы не ели с утра. Нас сняли с рейса. Я не уйду, пока нас не обслужат». Кто-то заворчал. Кто-то попытался возмутиться. Но я стояла — и никуда не уходила. Потому что у меня не было другого выхода.

Где-то час спустя я наконец пробилась к окошку. Девушка за стеклом подняла на меня уставшие глаза — и я увидела в них что-то похожее на сочувствие. Я кратко пересказала нашу историю: как мы летели к морю, как нас сняли с рейса, как мы блуждали по аэропорту, как получили штампы «Аннулировано», как нас отправили обратно. Она слушала внимательно. Не перебивала. Не отмахивалась. И когда я закончила, она сказала: «Подождите. Я уточню».

Она ушла. И я осталась ждать. Снова ждать. Но теперь внутри что-то изменилось. Меня выслушали. Меня не отфутболили. Со мной говорили как с человеком. И пусть я ещё не знала, чем всё кончится, — у меня появилась надежда. Крошечная, как зёрнышко, закатившееся в щель между плитами. Но она была. И она грела.