Равнобесие

РОМАН
В ДВУХ ЧАСТЯХ

Москва
2020

УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос=Рус)6
Б59

Бизин, Николай
Б59 Равнобесие : Роман в двух частях / Николай Бизин. —
М. : Де`Либри, 2020. — 194 с.
ISBN 978-5-4491-0539-4

В человеческой душе не доведены до своего экзи'станса ни право-
славие, ни иудаизм, ни язычество. Человек видит окружающий мир

глазами веры и познаёт меру выбора: он может стать богом в языче-
ском понимании, но может погибнуть вместе со всем миропорядком.

В романе Равнобесие речь идёт о перманентной мировой катастро-
фе, ещё только имеющей произойти и неоднократно уже происшед-
шей. Остросюжетное повествование основано на писаниях времен им-
ператоров Диоклетиана и Юлиана Отступника, а также языческих,

иудейских и раннехристианских текстах.

УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос=Рус)6

ISBN 978-5-4491-0539-4

© Н. Бизин, текст, 2019
© Де`Либри, издание, оформление, 2020

3

Вчерашний снег
(или завтрашний век),
и не иудовым ли целованием ли
придаёшь ему форму?

Niko Bizin

Самая Первая часть

художественно-
публицистического романа

о настоящей (прошлой и будущей)

мировой катастрофе

«Какую бы форму мне принять?» — праздно подумалось
мне.
— Диоклетиан! — позвала меня моя женщина.
— Что? — мог бы сказать я, но опоздал.

Моя женщина назвала меня по имени, и тотчас моя настоя-
щая сущность (совсем как «в невесть когда будущем быть из-
данным» рассказе Рэя Бредбери) обрела форму. Я стал послед-
ним великим императором языческого Римского мира, Pax

Romana (хотя сам этот термин означает несколько иное, неже-
ли то, что я сейчас имею в виду).

— Диоклетиан! — как и любой настоящей женщине, моей
Хлое (вот и я придал ей форму) было мало просто (и взаимно)

4
Николай Бизин
придать мне меня; ей надо было ещё и настоять на своём
не единожды (и не дважды) данном мне поцелуе.
Я промолчал. Как и любой настоящий император, я знал,
что уже не единожды и навсегда опоздал ей (а также urbi et
orbi) ответить. Праздный вопрос: может ли Геркулес (город)
обогнать черепаху (мир)?

Но в моём мироздании (многомерном и плоском континуу-
ме сознания) опоздание Геркулеса не имело значения. Ибо

времени не было, и я мог праздно размышлять, пока мгнове-
ние ожидало моего божественного (и человеческого) разреше-
ния: да будет мир! Да будет миг! А прочего не будет.

Так что решать было что. Просто-напросто потому, что ре-
шать было нечего (самый сложный из возможных кризисов).

От формы прошлого (настоящего, будущего) ни в коей мере
не зависит суть прошлого (настоящего, будущего). Потому
я просто продолжил решать нерешаемое.

Какую бы мне форму принять? — праздно (и упрямо, и на-
прасно) подумалось мне. Форму вчерашнего снега? Завтрашне-
го века? Мне, императору Рима (богу 1 и человеку), у которого

нет и не может быть свободного (праздного) времени. И несво-
бодного (не праздного) — тоже, ведь государство (особенно

в поздней империи) — это я, и время (даже в ранней импе-
рии) — это тоже я.

Позволяя себе праздные размышления, я ещё (аки герой

мифа о Сизифе, изложенного ещё не рождённым галлом Ка-
мю) не противился тягости ноши. Какую бы из внешних форм

мне принять, праздно подумалось мне — тогда подумалось,
но не потом. Я знал, что вот-вот стану своею же ношей, своей
тягостью.
1
В данном контексте бог (с прописной буквы) — языческий
божок (человеческое качество, персонифицированное и доведённое
до максимы). Также бог — административно обожествлённый
император, deus ex machina (хотя термин шире, но это сейчас
лишнее).

5
Равнобесие

Но тогда (во мгновение помысла) я ещё не решил быть вче-
рашним снегом. Тогда (в тогдашнем сегодня) я всегда оставал-
ся своим завтрашним и думал о своём завтра. Потому-то

и мысль моя была (тайно) праздной, как женщина до зачатия

ребёнка. Ни следа не должна была бы оставить (явно), ни па-
мяти.

Почти по Соломону: как ветер в небе и мужчина в женщине.
Нечто неопределяемое.
Оно и понятно: всем памятен лишь прошлогодний

снег. А вот то, что вчерашний (завтрашний) снег для меня (хо-
тя я далеко не всё в этом мире) созвучен со вчерашним (за-
втрашним) веком, не хорошо и не плохо нам всем, но наша без-
различная данность.

Согласитесь, все мы всё ещё люди (и лишь очень немногие
из нас — мистически-административно — почти что боги);
но и те, и другие «мы» слишком мимолетны, чтобы измерять

время чем-то меньшим, нежели повторяющаяся и повторяю-
щаяся вечность.

Мы слишком мимолетны, чтобы вести себя как угодно. По-
тому мы и приданы друг другу. Или преданы друг другом (что

одно и то же). И неведомо, кто кому более (или менее) предан.
Человек человеку не волк (противореча латыни: homo homini
lupus est), но величина переменная.

Но сие для людей. А вот мы, любые (даже административ-
ные) боги, для людей должны быть константой. Потому что

вечность не может быть прошлогодной (или даже пригодной

в будущем или прошлом), но лишь настоящей. Потому я до от-
вращения конкретен (сей-чашен, словно производная от Граа-
ля галилеян), хоть и жажду рыхлой всеобщности.

Потому моё имя Диоклетиан (полное имя Гай Аврелий Ва-
лерий Диоклетиан; Gaius Aurelius Valerius Diocletianus) — рим-
ский император (284–305).

Родился в семье вольноотпущенника и получил имя Диокл.
С юности связал судьбу с военной службой: сначала рядовой

6
Николай Бизин

в Мёзии, затем командир, а при императорах Каре и Нумери-
не — начальник императорских телохранителей. В 284 году,

после убийства Нумериана префектом преторианцев Апром,

Диокл был провозглашён солдатами в Никомедии императо-
ром под именем Диоклетиан.

Вот так и становятся богами из рабов! (Ничего не напомина-
ет?)

А вот стать не только богом (это лишь часть Бога, какая-то
его стать), но — настать (всем) Богом. Самому по себе то есть,
на-стань без помощи Бога, но и не отказавшись от него. Таков

мой первый тезис в моём прошлом и будущем дискурсе с гали-
леянином. А вчерашний ли я снег или завтрашний век — это

вопрос самоопределения: достаточно ли у меня сил, чтобы
остановить мгновение?
— Что есть истина? — мог бы сказать и я. Как и прокуратор

Иудеи, не видя того, что она стоит прямо передо мной. Впро-
чем, ведь это (хотя всего один раз) уже было. Не со мной, но что

с того? Ведь и я часто вижу только то, что видимо. А надобно —
всегда выше видимого (и невидимого), если хочу быть всем. —
Она может быть или сегодняшней, или вчерашней, — сказал бы

я (об истине) и растаял, чтобы стать завтрашним и самому по-
думать о завтра. Так я ощущаю свои странствия из одной моей

ипостаси в другую. Когда сами собой проявляются некоторые
мои (или божественные, это всё равно) возможности изменить
этот мир.
Не потому, что я воздействую на мир (не знаю, возможно ли

это вообще), но потому, что я сам себя примиряю с тем, что ме-
ня ожидает. Потому и оказывается, что мир для каждой ипо-
стаси свой.

Повторяю, я ещё не был никаким снегом. Какую бы форму

мне принять в этот миг (и в этом мгновенном мире)? Но празд-
но думать об этом пошло, ибо никогда не рано и всегда уже

в прошлом. Настоящее же мгновенно.

7
Равнобесие
Мгновение. Я выходил (рождался) из опочивальни моей
женщины (Хлои). Ещё мгновение. Она (моя женщина) меня
окликнула (как Орфей Эвридику). Но мне (именно в этот «мой»

миг) нечего было ей сказать. Я знал, что при выходе меня со-
бираются умертвить мои же телохранители. И что она участву-
ет в заговоре. Так что слово было за ней. Ведь она не может (как

Эвридика) сбежать от меня обратно в Аид. Но попробовать,
чтобы меня убили, может.
Знала ли она, что я знаю? В какие-то из мгновений да,
в какие-то нет; отступить ей было некуда в любом случае.

— Хорошо, что ты постоянна, — сказал я. — Будь всегда та-
кой. Скажи, ты всегда такой будешь? Достаточно твоего слова.

Милосердия в моих словах не было (это к галилеянину).
— Диоклетиан, — справедливо (то есть вполне язычески)
мне на это заметила моя женщина, — ты зануда.
Так что она не захотела воспользоваться словом. Делай что
должно, и будь что будет. Она была совершенно права.

— Да, я подробен, — согласился я. Зная, что говорю не о прав-
де, а об истине (которая может быть напротив, а может

и не быть). Но эту тонкость (to be or not to be) постигают, лишь
утратив по величине чувства потери: то, что было огромно,
словно бы и не стало непредставимо меньше. Словно бы объём

моего сферического горизонта перекинулся в ровную пло-
скость.

Подробность плоского я не есть подробность объёмного я!
Я имел в виду, что у каждой детали (и у каждого мгновения)
есть своё «я», иногда отличное от меня самого. А она имела
в виду (и меня в свой вид заключала) лишь свою ветреность.
Она имела в виду, что не найти следа от мужчины в женщине,
если женщина того не захочет.

Что стремление мужчины к языческому бессмертию неиз-
бежно приведёт его к женщине. И тогда лишь от неё зависит,

продолжится ли (в том или ином виде) бытие мужчины. Бу-

8
Николай Бизин
дет ли его тень в Аиде уверена, что среди живых продолжена
его кровь. Тогда и бесплотная тень обретает подобие жизни.
Впрочем, с нами (богами) всё же несколько иначе.
Но и на этот случай она прекрасно знала (из практики культа
Великой Матери, должно быть), что какого-нибудь одного бога
(например, Трисмегиста с его миропорядком как мысленным
образом) тоже не уследишь в бледном небе.
Потом она сказала, саму себя подтверждая:

— Да-да. Ты подробен. Потому что за-ну-да, даже филологи-
чески. Сначала «за», за ним «ну да», и что там (да-ле-е)

за «ну да»? Что за решительное «нет» сменит это неуверенное
«да»? — так она говорила с императором (и богом).
— Там опять буду я, — сказал ей на это её император (и бог). —

Решительный я, отрицающий такое будущее (и такое про-
шлое), в котором нас с тобой нет.

Я сознательно не упомянул настоящее. Сделав так (иногда

я всё же подчёркнуто бог), чтобы она не обратила на это вни-
мание. Но она была подчёркнуто (и даже плоским курсивом)

умна, моя Хлоя! Так что она должна была заметить это своё не-
внимание. И неизбежно должна была понять его неслучай-
ность.

Она не удивилась. Она знала, что говорит с императором Рима.
Ей бы (ещё и) призадуматься. Ей бы (ещё и) остановиться
и оглянуться (не назад, но в себя). Но Римский мир знал только

поражения и победы и не знал настоящего поражения (пони-
май, восхищения) оттого, что был подробен с людьми и богами.

Если я восхищен, то всем, а не деталями. Но где возможно
найти совершенство? Ведь и языческие боги обладают вполне

определяемыми качествами (вот я, например, очень качествен-
ный бог и император, прекрасно знаю: без восхищения и пора-
жения, и победы суть одно и то же (и ничего не значат без люб-
ви к себе).

Я же хотел бы возлюбить этот мир превыше себя (зная, что
превыше меня в этом мире ничего нет). Итак, о любви к себе.

9
Равнобесие

Казалось бы, Римский мир знал только любовь к себе. Предпо-
лагалось, что «как наверху, так и внизу; как внизу, так и навер-
ху. Как внутри, так и снаружи; как снаружи, так и внутри».

Римский мир стоит на соблюдении законов человеческого об-
щежития, полагая их законами общежития богов.

Вот почему Римский мир отчасти сродни будущему (средне-
вековому) христианскому миру: любой человек есть частица

Тела Церкви, а всё Тело Церкви есть Тело Христово. Любое че-
ловеческое действие в этом теле есть акт литургический, пре-
творение хлеба и вина в Плоть и Кровь Христову... По-своему

этот мир (был) совершенен, но потом пришла катастрофа Ре-
нессанса.

Не собираюсь её предотвращать (это не является моей дей-
ствительной целью): чтобы будущий Ренессанс уже сейчас

(в III веке от Рождества) перестал быть именно что кармиче-
ской катастрофой. Я всего лишь определяю для себя простую

вещь: карма не есть способ сосуществования человеков! Кар-
ма — название непреложного знания, что каждая человеческая

песчинка просыпается (во всех смыслах этого слова) в беско-
нечных песочных часах.

Просыпается на (самим мирозданием) заранее определён-
ном месте.

«Не соблюдение человеческих законов общежития жестоко

наказывается на астральном, ментальном и причинном уров-
нях бытия, благодаря принципу соответствия. Исходя из этого

закона можно понять, что Золотой век или Железный век мо-
гут быть только в душе человека. А внешний мир — всего лишь

зеркальное отражение внутреннего мира индивида. Поэтому,
изменяя себя в позитивную сторону, человек улучшает и весь

окружающий его мир. Вещи и события сами по себе нейтраль-
ны, всё зависит от цвета вашей души (ауры), сквозь которую,

как сквозь увеличительное стекло, вы смотрите на то или
на иное событие. Чем мутнее это стекло, тем мрачнее вам ка-

10
Николай Бизин

жется окружающий мир». Теперь становится понятным выска-
зывание египетских жрецов:

«Сколько бы вы ни пытались любить других, вы не сможете

их полюбить, пока не научитесь любить себя — бога, находяще-
гося внутри вашего тела. А когда вы полюбите себя, то поймёте,

что любить других вовсе не обязательно, ибо вы и они — одно
и то же».
Я послушал себя и понял, что Хлоя права: я за-ну-да!

И она знала, что она права. Просто потому, что она моя жен-
щина. Быть правой — её право; но — ещё и показательно ка-
призничая при этом. Дескать, мой император, что хочу, то и го-
ворю. Ибо только я «его вздорная женщина».

Впрочем, она была образованна (Римская империя предпо-
лагала, что на её просторах неграмотных жителей найти было

возможно, но сложно), она была красива и совершенно незна-
кома с китайской философией (Китай — это совсем другая им-
перия). «Высшее искусство — позволить переменам происхо-
дить естественно, самим по себе. Это действие в бездействии

и бездействие в действии» (это был Сэнцань, письмена истин-
ного сознания).

— Диоклетиан, — сказала она опять своему императору
(и сказала — опять, и опять — своему).
— Что? — спросил я у моей женщины.
Хотя прекрасно знал «что». Но я не был «чем-то». Конечно,

я сиюминутно мог (или не мог) быть вчерашним или завтраш-
ним снегом (римляне осведомлены о снеге: когда-то на нас, как

снег на голову, обрушивался Ганнибал, и мы о снеге запомни-
ли), но именно здесь я был не «просто императором и богом».

Просто — это не о времени и не обо мне.

А вот что о времени и обо мне. Как и сегодняшнее занудли-
вое утро, которое всегда настаивало на своей неизбежности,

я являлся (словно бы «рассветал») ещё и одним из двух «авгу-
стов» Рима, этаким «месяцем» перед осенью мира, что мне

11
Равнобесие
представлялось хоть и символичным, но немного (ибо очень
по-римски) пошловатым.
Так что я «оказывался» ещё и тем кратким промежутком

времени между расцветом моего мира и тем, о чём впослед-
ствии изложит в своём труде Гиббон, — упадком и крушением

Римской империи. Я и был, и (в любом случае) останусь в ми-
роздании очень значим.

А вот моя женщина вряд ли слишком всерьёз была в числе

собиравшихся меня убивать заговорщиков. Информация о мо-
их привычках и перемещениях общедоступна и немногого сто-
ит. Потому (хотя я и не стал вмешиваться в реальность) мне хо-
телось бы, чтобы Хлоя участвовала во всём всерьёз.

Чтобы она всерьёз закрепила себя в бытии. То есть реализо-
вала бы себя не только в том, в чём женщины наиболее успеш-
ны. По мнению далёких мудрецов, созерцавших с берега теку-
щие мимо воды далёких рек Инд и Ганг, женщины наиболее

полезны богам, когда тем надобно опустить с неба на землю
слишком одухотворённого мудреца.

Индуисты называют таких небесных соблазнительниц не-
бесными танцовщицами царства Индры. Говорят, перед ними

невозможно устоять. Но в реальности стать человеческим тру-
пом, проплывающим мимо сих мудрецов, я себе не желаю. По-
зволить себе быть менее собой, чем я есть, мне немыслимо.

Впрочем, если бы Хлоя просто хотела моей смерти, я её же-
лание с лёгкостью бы исполнил. Буде она императрицей, соби-
рала бы потом меня (и империю мою) по частям, как Исида

умертвлённого и расчленённого Сетом Осириса. Это могло бы
послужить прологом к моему языческому Евангелию.
Но моя женщина вряд ли была всерьёз в числе серьёзных

заговорщиков. Не будучи сама ни временем года, ни даже ме-
сяцем его; более ей нечего было бы заговорщикам предложить.

А вот я и ей, и заговорщикам сочувствовал. Но не потому, что
она не всегда могла бы захотеть моей смерти.

12
Николай Бизин

И не потому, что «не открывайся жене и не делись с ней ни-
какими тайнами: в супружеской жизни жена — твой против-
ник, который всегда при оружии и всё время измышляет,

как бы тебя подчинить» (Эзоп, раб философа Ксанфа). А про-
сто потому, что это было бы даже пошло (не бу’дуще, но —

про’шло). Мне нужна женщина как чудо, а не как обыденность
моего «всегда».
А потому что в этой реальности и они, и я были обречены
на неудачу.

Что до моего убийства, то ведь кто-нибудь «всегда» собира-
ется (собирался и будет собираться) убить своего бога и импе-
ратора. Собираться — это человеческое, даже избыточно

«слишком человеческое» в человеческом существе: тоже стать

богом — административно. Взобраться по социальным ступе-
ням (прообраз христианской лествицы). Механически сделать

божественную карьеру (deus ex machina, как это по-римски).

Вы скажете: как это — стать богом? Я скажу: для этого в мо-
ём язычестве есть первое и единственное условие! Следует

«убить» предшественника-бога (так или и’наче, но «освобо-
дить себе место» на Олимпе: ежели и не физически, то пре-
взойдя гордыней). Что равноценно суициду (тому или иному):

в нашем невидимом мире сущностей мы никого не убиваем,
только себя.
Суицид, так сказать, прошлой божественности, осознавшей
свою пошлость. Надежда, что после суицида наступит новая
божественность. Что тут скажешь? Лучше молчать.
Данный тезис (о неизбежном суициде пошлости) я не буду
растолковывать — если надо объяснять, то не надо объяснять
(будущая поэтесса, гиперборейская Сафо — Зинаида Гиппиус).

Или, если вам неведомы поэтические тексты будущих гипербо-
реев, вот вам латынь: «Не дано увидеть те силы, которые по-
зволено только ощущать». Apuleius (древнеримский писатель

13
Равнобесие
и поэт, философ-платоник, ритор, автор знаменитого романа
«Метаморфозы»).
И избежать такого (своего ли, чужого) само-и-богоубийства

невозможно. Никоим логическим образом. Таким образом ло-
гический фундамент римского мира всегда подмывался логи-
ческими же течениями человеческих (мысленных, но не толь-
ко) нечистот (под каждым видимым и невидимым миром есть

его канализация, любому инженеру известно).
Поэтому! Если я хочу (то есть должен) укрепить фундамент
моего мира, я попытаюсь сделать так, чтобы самоубийство бога
(в себе ли, ещё где-либо) перестало быть причиной успеха.
Потому все мои реформы административного управления

империей сводились к одному: обессмыслить саму возмож-
ность перешагивать через ступени в божественной карьере ам-
бициозного претендента. Не то чтобы сделать её невозможной,

но лишить смысла. Поскольку, убрав одного бога (императора)

с Олимпа (трона), соискатель тотчас находит на его месте за-
местителя, которому это место заранее отдано.

Для этого я ввел особенный принцип управления: империей

правят два равноправных августа (каждый на своей террито-
рии). У каждого августа есть один подчинённый ему цезарь

(у которого есть своя территория). Цезарь набирался админи-
стративного (и божественного) опыта под руководством своего

августа и в любом случае наследовал своему наставнику.

Я (как человек) верил, что навсегда уничтожил саму воз-
можность успеха заговорщиков. Но я (как бог) знал, что

не уничтожил возможности заговора. Вызванного глупыми,

нелогичными, пусть даже изначально обречёнными на по-
шлость причинами (всегда одними и теми же): завистью или

неприязнью. Пожалуй, в видимом мире людей эти вещи вооб-
ще невозможно уничтожить. Разве что (только) вместе с види-
мым миром.

Но даже в невидимом мире возникали сложности. Ведь что-
бы противостоять таким почти спонтанным (которые невоз-

14
Николай Бизин
можно предотвратить) покушениям на меня, мне как раз
(и не раз) пригождалась моя божественность. Оказывалась
единственным способом не быть в очередной раз убитым.
Всё это путём подмены одной неизбежности на другую.

Но у любых вмешательств в реальность есть обратная сторо-
на. У всего в этом плоском видимом мире есть две стороны.

Одна сторона — должное, долг. Другая — необузданная гор-
дыня. Я мог (как бог) подойти к плоскости с любой ея стороны,

поскольку у меня (у моего невидимого «я») сторон больше.
Я словно бы переставлял буквицы на восковой дощечке.
При обладании такими возможностями в моём невидимом
«я» вступали в силу личные отношения меж долгом и дикой
гордыней. Качества словно бы персонифицировались, обретая
очертания. Впрочем, об этом я скажу ниже. А пока важно знать

(и не удивляться), каким образом покушения на меня не дости-
гают своей цели.

А каким образом я собирался удоволить мою Хлою, ежели

ей вдруг понадобилась бы моя смерть? Я сделал бы то, чем жи-
ва настоящая женщина: подарил бы ей иллюзию, что (на её

птолемеевой плоскости глобуса) у неё всё получилось! Что она
и убила меня, и сохранила меня живым для собственных нужд.

Я не случайно ещё и ещё возвращаюсь к этой теме. Согласи-
тесь, это так иерархично: у любой (если она любима) женщи-
ны-богини есть её собственный (и живой, и мёртвый) Осирис.

Пусть Хлоя даже формально не императрица, но (как там у бу-
дущих пиитов): граф целует служанку, её до себя возвышая

(цитата не точна, по памяти).

Здесь так же следует сказать об ирреальной иерархии «воз-
вышения», о «боге в предвкушении бога». Но пока что и об этом

я только упомяну.

Остальное проще проиллюстрировать на примере. Что луч-
ше для примера, нежели действие, которое можно рассмотреть

в его начале, завершении и последствиях; после чего возможно

15
Равнобесие
вернуться к замыслу и, насколько возможно, исправить его:
«Дилетанты, сделав все, что в их силах, обычно говорят себе
в оправдание, что работа еще не закончена. Разумеется! Она
никогда и не может быть закончена, ибо неправильно начата».
Гёте, некий германец из невообразимого будущего, очень

хорошо определил сущность мироформирования: не начинай-
те с начала! Если Бог есть начало всего, то (прежде всего) об-
ратитесь к нему, а не к себе.

Итак, иллюстрация. Сам этот разговор с моей женщиной

(ещё раз: не путать с императрицей, законной женой) проис-
ходил перед нашим с ней расставанием у дверей ея опочиваль-
ни. Само собой, происходил он с той стороны дверей, которая

обеспечивала нам отдельность. И от моей охраны. И от осталь-
ного мира, с которым я полагал уладить посредством моих ре-
форм.

В то время как охрана полагала уладить со мной. По-своему
реформируя свой мир.
Итак, если о реформах (своего и только своего мира): мои
реформы, в числе коих были и последовательные (сначала

один, потом другой, третий и четвёртый) эдикты против непо-
бедимых христиан, побеждая внешне, внутренне оказывались

обречены.
С внешним (видимым) оказывалось не просто — просто,
а (ирреально) ещё проще. Вы хотите убить августа (императора
и бога), дабы самуму стать августом (императором и богом)?
Но к чему убивать не человека, а время года? Вы говорите, что
время года персонифицировано? Да! И нет.

К чему убивать одного из двух августов (высшее должност-
ное лицо, а не месяц), при каждом из которых имелся свой це-
зарь (должностное лицо, непосредственно подчиненное своему

августу и ему наследующее). С этим всё разъяснилось. А вот
с христианами всё (в который раз) только началось.
Мои победоносные эдикты против непобедимых христиан
ознаменовали неразрешимую проблему: я (могучий бог) соби-

16
Николай Бизин
рался победить непобедимое. Почему? За-чем? А за-тем, что
я последователен: я следую за собой. Просто потому, что я был
Диоклетиан. Спросите у потомков, кто я таков.

Я император, продливший существование Западной импе-
рии (в её античном варианте) на полтора столетия. Или боль-
ше? Что гадать? Да и зачем наперёд заглядывать? Ведь я был

(и есть) вчерашний снег; что мне века? Мне бы мгновение пе-
режить. Не за чин императора, а за прочую вечность.

— Диоклетиан!

Не пережил. Пришлось подчиниться. Моя женщина. Её им-
ператор. Что хочет, то с ним и делает. Хотя ей только кажется,

что император — её. Точно так же, как я знаю, что и когда мне
кажется. Например, о принадлежности этой женщины мне.

Или о принадлежности империи мне. Я был сыном вольно-
отпущенника, то есть бывшего раба. Так что с чужой собствен-
ностью (которой и я мог бы быть) я допускал вольности лишь

до определённого предела.
Но вернёмся к иллюстрации.
— Хлоя.
— Что?
— Прощай.
— Прощаю.

— За что? — спросил я, зная ответ. Пришла пора моей охра-
не попытаться меня «поправить» (понимайте: очистить воско-
вую дощечку, чтобы выписать другую буквицу.)

— За занудство, — сказала моя женщина. Понимайте: за ме-
ня самого.

В сопровождении дожидавшегося меня у её дверей претори-
анца я пошёл по коридору. Чувствуя некоторую неуверенность

в суставе стопы. Не мог определить, что это? То ли онемение,
вызванное позвоночной грыжей, то ли не до конца залеченный
сустав. В отрочестве я затемно возвращался к месту ночлега че-

17
Равнобесие

рез строительную площадку, прыгая с одного мраморного бло-
ка на другой мраморный блок, и оступился.

Врачам я ничего не сказал. Никаких примочек. Никаких на-
крепко привязанных к щиколотке дощечек. Никаких перевя-
зок. Всё сам. Всё само по себе.

Увечье (если его можно так называть) почти не мешало атле-
тическим и воинским упражнениям, положенным человеку мо-
его положения для полного образования. Почти. Потому что

вразумляло о наличии непреодолимых сил, перед которыми
всё — ничто, а тренированная и бодрая юность попросту хрупка.

Теперь увечье напоминало мне (уже императору) о почти-
тельном отношении к непреодолимому. Сустав ступни (или та-
ки позвоночная грыжа?) напоминал, что я (бог и император)

тоже хрупок. Что со мной всего лишь один преторианец. Да
и то его присутствие более чем формально.

Потому, когда из-за ближайшего поворота выступил его не-
посредственный командир (мне хорошо известный) в сопрово-
ждении нескольких воинов (мне неизвестных) и они ловко об-
ступили меня (а преторианец охраны даже не попробовал меня

заслонить, напротив, отступил в сторону), что я должен был
подумать? Разумеется, ничего!
Я и не думал; за-чем?

Всё было придумано (за тем «мной) — за меня, причём пло-
хо придумано. Структура происходящего была ущёрбна, как

незалеченный сустав. Любой мой поступок был бы как неуве-
ренная стопа на сыпучем песке мгновений. В которых ни одной

песчинки нельзя было поправить. Каждое мгновение оказыва-
лось самодостаточно. Каждое мгновение оказывалось (ежели

оно было предсмертным) незабываемым (ибо вместившим
в себя всю мою жизнь).
Потому я просто поручил себя воле богов и (в одно из этих,

ставших бесконечными и неделимыми ни с кем песчинок-мгно-
вений) вспомнил, что происходящее очень напоминает убий-
ство Калигулы. Разве что того зарезали, когда он шёл с гладиа-

18
Николай Бизин
торских боёв (кажется), а не из спальни своей женщины, и он

(когда клинки в него погрузились) был очень удивлён негадан-
ной уязвимостью своей формально божественной плоти.

По крайней мере, так говорили те, кто был свидетелем.
То есть сами убийцы.

Кстати, о формальности. Повторю: как император Рима, я то-
же был богом (или Сенат ещё не успел принять соответствующий

эдикт? Надо потом уточнить). Но в ситуации, с каждой песчин-
кой — мгновением (а их и так были считанные единицы), прибли-
жавшейся к тому, чтобы из бога административного (то есть фор-
мального) мне переместиться в бога сущностного... Хватит ли

у моего гения (гения императора Доминициана) сил духовных,
чтобы мне сохранить мою личность и в потустороннем?
Вопрос вопросов!

Даже у иудеев их главный пророк Моисей очень интересо-
вался именем их Бога, дабы иметь возможность его заклясть.

То есть властвовать над богом своего народа. Это потом иуда-
изм (всё более преобразуясь в свою христианскую ипостась)

якобы от такого лобового подхода отошёл.

Впрочем, о чём я? Сейчас меня будут препровождать из ми-
ра дольнего в мир горний. Если я, конечно, позволю. Иначе

мою автоэпитафию можно будет подписать так: Гай Аврелий

Валерий Диоклетиан — один из величайших римских импера-
торов в 284–305 годах нашей эры (см. История Римской импе-
рии). Его царствование особенно знаменательно установлени-
ем новой формы монархического правления: неограниченного

самодержавия (домината), сменившего созданный Юлием Це-
зарем Октавианом Августом принципат, при котором государь

отчасти разделял свою власть с народом и сенатом.

То есть родившегося в 284 году до н. э., убитого и обожест-
влённого несколько ранее 305 года н. э.

Фактически (по всему своему виду), придя меня (бога) убить,
мои предполагаемые убийцы были мне (системному против-

19
Равнобесие

нику христианства) сомысленны. Повторю очевидное: в языче-
ской космогонии нет другого пути для индивида! Они (индиви-
ды, но ещё не личности) либо сами должны восхотеть стать

богами (возвысившись в императоры), либо избрать себе бога,
чтобы пользоваться его благами.

Стать богом — довести свои мысли, чувства и силы до запре-
дельного воплощения. Вся стать бытия должна претерпеть из-
менения. Размножиться, вместо того чтобы исцелиться. Много

экзи’стансов, вместо целостности Одного.
В этом суть языческого восприятия мира. Кстати, в этом же
причина множества военных переворотов, едва не погубивших
империю. Империю, административно сделавшую меня богом,

стоило мне занять вершину карьерной лестницы. И теперь ме-
ня могли бы убить, ибо (якобы) только так возможно стать ещё

выше.
Язычеству некуда было больше расти. Мир стал статичен.
Итак, это статично — убить меня. Но я (статичный) не мог

этого допустить. Не только потому, что как смертный бог (бес-
смертен только гений императора) хотел быть во плоти как

можно дольше (а как человек — просто боялся смерти), но и по-
тому, что последовательность моих реформ ещё не была завер-
шена, и мне не пришло время отрекаться от власти, дабы спо-
койно выращивать капусту.

Но, как я уже указывал, действия моих убийц очень напоми-
нали заговор против Калигулы. Как бы всё происходило даль-
ше, если бы я дал событиям естественный ход? А вот так, при-
мерно: «Калигула вышел из театра. Его ждали носилки, чтобы

отнести в новый дворец кружным путем между двумя рядами
гвардейцев. Но Виниций сказал:
— Давай пойдем напрямик. По-моему, греческие мальчики
ждут там у входа.
— Хорошо, пошли, — согласился Калигула.

20
Николай Бизин
Кое-кто из зрителей хотел последовать за ним, но Аспренат
отстал и оттеснил их обратно.
— Император не желает, чтобы его беспокоили, — сказал
он, — убирайтесь! — И велел привратникам закрыть ворота.
Калигула подошел к крытой галерее. Навстречу ему вышел
Кассий и спросил:
— Какой сегодня пароль, цезарь?
Калигула сказал:
— Что? А, да, пароль. Кассий, я дам тебе прекрасный пароль:
„Юбка старика“.
Тигр спросил из-за спины Калигулы:
— Можно? — Это был условный сигнал.
— Бей! — крикнул Кассий, выхватывая из ножен меч и изо
всех сил ударяя Калигулу.
Он хотел рассечь ему череп до подбородка, но, ослепленный
яростью, промахнулся и попал между шеей и грудью. Главный
удар пришелся по ключице. Калигула пошатнулся от боли

и изумления. Он в ужасе оглянулся по сторонам, затем повер-
нулся и побежал. Однако Кассий успел еще раз ударить его

и рассек ему челюсть. Затем Тигр повалил Калигулу на землю
ударом по голове, но тот медленно поднялся на ноги.
— Бей снова! — закричал Кассий.
Калигула возвел глаза к небу, на лице его отразилась мука.
— О Юпитер! — взмолился он.
— Изволь! — вскричал Тигр и отсек ему руку.
Последний удар острием меча в пах нанес капитан по имени
Аквила, но и после этого еще десять мечей вонзились в грудь

и живот Калигулы, чтобы не было сомнений в его конце. Капи-
тан по имени Бубон погрузил руку в рану Калигулы на боку

и облизал пальцы.

— Я поклялся, что буду пить его кровь! — крикнул он» (Ро-
берт Грейвс, «Я, Клавдий»).

Я (не тогда, а сейчас; и не Клавдий, но Доминициан) спро-
сил:

21
Равнобесие

— Кто из вас поклялся, что будет пить мою кровь? — совер-
шенно без задней мысли о «плоти и крови бога», пия кою сами

мы обожимся.

Они затрепетали. Следовало ли ожидать иного? Нет, ибо ме-
ня охраняли системно. В каждой стене были ниши, в которых

мог поместиться не вовлечённый в заговор воин. В потолке бы-
ли отверстия, вполне подходящие для стрел или дротиков ка-
кого-нибудь (опять-таки не вовлечённого в заговор) воина...

Разумеется, они затрепетали потому, что были уверены лишь
в себе, а не в цепи событий.

— Я всего лишь хотел узнать, как могли бы развиваться со-
бытия, — сказал я им.

— О чём ты, император? — изумились мои заговорщики. —
Мы поклялись показать тебе, насколько ты невнимателен
к собственной безопасности!

Воистину история повторяется. Предположим, не виде фар-
са, а в виде усердия свободных римлян. Ирония происходяще-
го заключена не во внешней форме, в которой томится дей-
ствие, а в изменении сути действия. Данные свободные

римляне были столь же не свободны в своём предназначении,
как и я, император и бог, властитель их дум и поступков.
Я, вполне безоружный, находился в обществе нескольких

профессиональных воинов. Которые под взглядами других, ни-
как с ними не связанных воинов разыграли передо мной дур-
ную пиесу? Которая (по законам жанра) и не могла быть чем-то

иным, нежели эллинской трагедией (там боги откровенно лю-
ты и радостны, и где главную поясняющую роль играет хор).

Потому я спросил:
— Где хор?
Казалось бы, речь о «главном поясняющем», разжёвывающем
на корпускулы. Но я ещё больше поверг моих убийц в ступор.
Теперь можно было идти. Жалкий заговор сорван, казнить
их можно потом. Казнить даже тем, что оставить в живых и при
должностях. Предстояло ещё много работы до того дня, когда

22
Николай Бизин
я откажусь от власти и начну выращивать капусту. Так что

пусть будут продажная охрана (о которой известно всё) и вер-
ная женщина (которой нельзя верить).

Я пошёл дальше. Мои убийцы метнулись, выстроились пра-
вильно и изобразили, как они меня берегут. Всё это мне напомни-
ло ещё одну историю, не столь давнюю, как с Калигулой. Во время

египетского похода я поручил Галерию (моему цезарю, помощни-
ку) двинуться в Месопотамию против персов, которые оспаривали

у римлян главенство над Арменией. Галерий потерпел поражение
в этом походе. Тогда я направился к нему на помощь из Сирии и,
встретив, подверг жестокому унижению, заставив на виду у солдат
пройти в пурпурной императорской мантии целую милю пешком

за своей колесницей. Галерий двинулся в новый персидский по-
ход. На сей раз он разбил персов наголову вАрмении и заставил их

уступить римлянам пять провинций за Тигром.

Я походил на своего цезаря тем, что подчинялся необходи-
мости. До вожделенной капусты было далеко.

— Где хор? — повторил я.

Я хотел осмысленности своего бытия. Хотел, чтобы хор дру-
гих богов (которые есть не-я) объяснял мне метафизику проис-
ходящего. Разжевал до корпускул. Вполне человеческое жела-
ние бога: остановить мгновение.

— Стойте на месте, — сказал я.
Все замерли.
— Пойте, — сказал я.
Воины запели гимн Вакху-Дионису. Фальцетом. Надо ли

объяснять, что реальность моего императорского бытия смени-
лась другой реальностью, когда слово становилось делом? На-
до ли объяснять, что в этой реальности я был ещё менее свобо-
ден, нежели эти совершенно счастливые воины? Счастье

которых было заключено в их слепоте.
Я, увы, был зряч. Быть может, не вполне зряч, но в стране
слепых и — кривой король. Что мне предстояло сделать? Мне

23
Равнобесие
предстояло продолжать уметь видеть. Для этого мне и нужен
взгляд бога со стороны. Но где его взять, другого бога?

Я решил помыслить о себе в третьем лице и со стороны уви-
деть себя завтрашнего, но — сегодняшними глазами. Я хорошо

изучил своего врага (галилеянина), и признавал его непобеди-
мость, и принимал к сведению мудрость его церкви. Которая,

как известно, кровью мучеников лишь укрепляется. И всё же
я начал гонения, заранее зная результат; за-чем? А за этим! Как

там у галиеян сказано: пусть завтрашний сам думает о завтраш-
нем, довольно сегодняшнему дню своей заботы. Вот и я всего

лишь заботился о достойном сегодня. Итак, последним значи-
тельным мероприятием Диоклетиана была борьба с христиан-
ством, которое к этому времени распространилось в городах

и частично в армии, имело разветвленную и хорошо организо-
ванную церковную администрацию. Христианство исповедова-
ли часть вельмож, даже жена Диоклетиана и его дочь. Христиа-
не оказывали пассивное сопротивление недавно утвержденному

культу двух августов, выступали против почитания древних бо-
гов, т. е. против тех основ, которые, по мысли Диоклетиана, при-
верженного к древнеримским традициям, должны были идео-
логически объединить подданных с трудом воссоединенной

Империи. Жестокий гнет налоговой и военно-административ-
ной системы, установленной обожествленными императорами,

способствовал проявлению оппозиции к новому режиму в рели-
гиозной форме отрицания прежде всего божественности импе-
раторов. Это благоприятствовало дальнейшему распростране-
нию христианства. Но главной причиной, вызвавшей при

Диоклетиане жестокое гонение на христиан, была хорошо нала-
женная и обладающая большими средствами церковная адми-
нистрация во главе с епископами. Диоклетиан, по-видимому,

усмотрел в ней организацию, параллельную государственной и,

следовательно, мешающую окончательному укреплению един-
ства государства, а потому подлежащую уничтожению.

24
Николай Бизин
В феврале 303 года был обнародован первый эдикт против
христиан. За ним в скором времени последовали еще три. Было
запрещено отправление христианского культа. Приказывалось
разрушать церкви и сжигать христианские книги. Имущество
христианских общин конфисковывалось. Каждый христианин

должен был публично отречься от своей веры и принести жерт-
вы божественным императорам и языческим богам. В числе

других это должны были сделать жена и дочь Диоклетиана.
Христиане, отказавшиеся выполнять эдикты, подвергались
преследованиям, пыткам, тюремному заключению и даже
смертной казни; их имущество конфисковывалось.

«Однако столь суровые меры наказания не сломили христи-
ан, наоборот, их организации приобрели еще больший автори-
тет. Этому способствовало и то, что римская религия, возник-
шая в незапамятные времена, несмотря на все изменения, уже

не соответствовала уровню и характеру социально — экономи-
ческого и идеологического развития».

Убийцы меж тем (ничуть не осознавая тщету моих эдиктов)
пели языческий гимн:
— Шумного славить начну Диониса, венчанного хмелем,
Многохвалимого сына Кронида и славной Семелы.
Пышноволосые нимфы вскормили младенца, принявши
К груди своей от владыки — отца, и любовно в долинах
Нисы его воспитали. И, волей родителя — Зевса,
Рос он в душистой пещере, причисленный
к сонму бессмертных.
После того как возрос он, богинь попечением вечных,
Вдаль устремился по логам лесным Дионис многопетый,
Хмелем и лавром венчанный. Вослед ему нимфы спешили,
Он же их вел впереди. И гремел весь лес необъятный.
Так же вот радуйся с нами и ты, Дионис многогроздный!
Дай и на будущий год нам в веселии снова собраться!
(Гомеровы гимны, гимн к Дионису)

25
Равнобесие
Это было не совсем то, чего я хотел. Но я был реалист.
— Хватит петь гимны богам, — сказал (молча) я.
Они (мои ошеломлённые телохранители и несостоявшиеся

убийцы) пели то, что знали: вакхические песнопения. Понят-
но, что в присутствии меня (бога) они не осмеливались петь

солдатские куплеты, но те им были бы явно ближе. Они даже
не догадывались насколько. Весь Рим стоял на пороге своего
исчезновения.
Поэтому я (молча) приказал:
— Пойте об исчезнувшем легионе.
Это была солдатская песня. «9-й легион (Legio IX Hisp) был

сформирован на основе 9-го легиона Цезаря, который базиро-
вался в Галлии в 58 году до н. э. Легион победил в нескольких

сражениях в Испании и на Балканах, за что и получил титул
HISPANA. В 43 году легион под командованием Авла Плавтия

был вызван из Паннонии для участия во вторжении в Брита-
нию. В 79 году наместник Британии Агрикола предпринял ряд

завоевательных походов в Шотландию, в которых 9-й легион

играл ключевую роль. В конце 83 года некоторые отряды леги-
она были переброшены на Рейн для ведения войны с хаттами.

В 122 году н. э. легион был переведен в новый лагерь в Кар-
лайсл, для того чтобы принять участие в строительстве стены

Адриана. Между 120 и 130 годами легион был перебазирован
из Британии в Неймеган в Голландии.
Однако список легионов Римской империи, составленный

в 161–180 годах, не содержит никаких упоминаний о 9-м легио-
не. Был ли он уничтожен во время восстания в Иудее в 132 году

н. э.? И почему об этом не осталось свидетельств? Или легион

был отправлен в качестве экспедиционного корпуса в неизве-
данные земли?

Так или иначе, легион просто исчез. Скорее всего, никто ни-
когда не узнает, затерялся ли он в землях современной При-
балтики или, по другой версии, дошёл до самого Китая...»

Они (мои убийцы) подчинились. Они (вслух) запели:

26
Николай Бизин
Рассказчик:
— Над холмами вьётся штандарт —
Золотой Орёл крылья простёр...
Лишь две сотни оставили Боги —
Весь Девятый наш легион...
Центурион:
— Хэй, солдаты, перед нами река!
Есть приказ: переправу держать!
Есть приказ — будем выполнять!
Солдат:
— Командир, это куча дерьма...
Центурион:
— Кто там умный? А ну шаг вперёд!
Десять розг, чтоб болела спина!
Есть приказ — будем исполнять!
Да, ты прав, это куча дерьма!
Гай, возьми два десятка солдат —
Мелкие колья вбейте на дно!
Когда варвары будут идти —
Больше крови во имя Богов!
Да, нас всего две сотни солдат!
Их три тысячи? Ха! Хуже для них!
То-то будет работы тогда,
Когда станут трупы носить.
Солдат:
— Командир, может в степи уйти
Меж холмов и спасти Легион?

27
Равнобесие

Центурион:
— Зевс! Ещё всыпьте десять розг...
И тебя там встретит Харон...
Эй, солдаты! За нами степь.
У них лошади — нам не уйти!
А оставшись, может, примем мы смерть,
Но больше ублюдков с собой захватив!
Здесь только лучшие, те, кто прошёл!
Те, кто остались с Орлом до конца!
Так к в;ронам! Либо — мы, либо — нас!
И Аве, Цезарь! Аве, Солдат!
Да, в Сенате ублюдки одни!
Жирные туши седых богачей!
Не за них, но за Рим и Орла!
Бейте, солдаты, и хватит речей!
Рассказчик:
— Над холмами вьётся штандарт —
Золотой Орёл крылья простёр...
Лишь две сотни оставили Боги —
Весь Девятый наш легион...»

Кто бы понял, что мне (богу и императору) жизненно необ-
ходима именно жизнь. Что противопоставить подвигу христиа-
нина можно только подвиг язычника, столь же угодный Твор-
цу (самому первому Богу, единственному, удалившемуся

и не вмешивающемуся в коловращения миропорядка: пусть
там плодятся герои и боги, демоны и бесы).

С иудеями нам легко договориться: они нас ненавидят и пре-
зирают, но (после понятного им кровопускания) на время под-
чиняются. Им нельзя ни в чём доверять; но кому можно? С по-

28
Николай Бизин
следователями же галилеянина — другое: им можно доверять;
но... Стоит тебе лишь присмотреться к ним, и вся твоя могучая
(и весьма просвещённая) жизнь попросту обессмысливается!
Если не оказывается гнусна.
И это при том, что все они признают наличие главного бога.
Что все они (и иудеи, и последователи галилеянина) попросту
отрицают существование других богов. Разве что (благодаря их

гордыне и фарисейству) с иудеями можно сосуществовать бес-
конечно: для этого достаточно быть умней их, сильней и без-
жалостней.

А вот сосуществовать с христианами — только какое-то вре-
мя. Потом либо сам становишься христианином, либо навсегда

отстаёшь в познании невидимого мира и оказываешься в роли
капризного, злого и больного ребёнка.

— Вернитесь к орфическим гимнам, — сказал я моим убий-
цам. Прекрасно понимая, что никакое (среднее) римское обра-
зование не подразумевает такого углубления в предмет. Но их

углубления мне не было надобно, мне достаточно своего.

Я смотрел на их лица и видел: они сами не слышат своего пе-
ния! Более того, по их мнению, они и не поют. Как можно, со-
провождая императора? Но (для меня) они послушно запели:

К ГЕКАТЕ
Я придорожную славлю Гекату пустых перекрестков,
Сущую в море, на суше и в небе, в шафранном наряде,
Ту, примогильную, славлю, что буйствует с душами
мертвых,
Ту нелюдимку Персею, что ланьей гордится упряжкой,
Буйную славлю царицу ночную со свитой собачьей.
Не опоясана, с рыком звериным, на вид неподступна,
О Тавропола, о ты, что ключами от целого мира
Мощно владеешь, кормилица юношей, нимфа-вождиня,
Горных жилица высот, безбрачная — я умоляю,

29
Равнобесие

Вняв моленью, гряди на таинства чистые наши
С лаской к тому волопасу, что вечно душою приветен!
Конечно, это пение было очень мне созвучно: я находился
на невидимом распутье. Но созвучия мне было недостаточно.
Ведь и это deus ex machina (слишком человеческое для бога
и недостаточно божественное для homo).
Казалось бы, это так много (такое бессмертие): вмещать
во единый миг множество своих и чужих мгновений! И в свою

личину (греческую трагедийную маску) — множество других ли-
чин; казалось бы, это так много: помещать в своё мимолетное

невежество чуть ли не все вселенные окруживших меня вежеств!
Знать ещё одно доселе незнаемое; но... Именно что «но»!

— Еще, — сказал я, чувствуя безнадежность механистическо-
го добавления. Мои боги — понятные экзи’стансы чего-либо,

очеловеченные Стихии (внутреннее и внешнее homo sum),

но они не есть суммарный Бог, полученный в результате раз-
вития из небытия

Тот Всеобщий, бытие которого так или иначе признают все.

Тот Всеобщий, которого (в отличие от малых богов) немысли-
мо заклясть. Но ведь именно этим я и занимаюсь: магичествую,

волшебствую. Но я был упорен (ведь какой — то результат всег-
да бывал получен).

Они продолжили петь:
КРОНОСУ (фимиам, стиракта)
Пышущий пламенем отче мужей и богов всеблаженных,
В мыслях изменчивый, ты, о Титан незапятнанный,
мощный!
Всё истребляя, ты снова растишь, умножая, и держишь
Несокрушимые цепи всего бесконечного мира.
Крон — всеродитель всевечный, вещатель коварных
глаголов,

30
Николай Бизин
Отпрыск богини Земли и звездами полного Неба,
Младших родитель богов, о Реи супруг, Промыслитель,
Родоначальник, живущий в любом уголке мирозданья,
Хитролукавый умом! Услышь умоляющий голос,
Жизни счастливой пошли, о благой, благую кончину!
— Хорошо. Хватит, — сказал я.

Ведь они большего сказать мне не могли. Я знал, что в борь-
бе с христианством обречён на поражение. Но поражение в мо-
ей борьбе с христианством должно было оказаться таким же

торжествующим, как и поражение галилеянина в борьбе с фа-
рисеями.

На первый взгляд я должен был продолжать выдавливать
из моих личных «homo sum» (из моего не совсем прошедшего
прошлого и не совсем «будущего» будущего) их мимолетные
экзиста’нсы, например: «Так просто быть неповторимым,

но на песке рисуют рыб — и что тогда случилось с Римом? Не-
повторимый Рим погиб! Кто знает, несколько мгновений или

вся вечность на кресте? Не требуется украшений непреходящей
красоте» (Константин Васильев).
Именно этому будущему я сказал:

— Хорошо. Хватит. — Что означало для меня: хватит гово-
рить, что я уже побеждён! В любом случае, моё мгновение пе-
ред крахом вмешает мою победу. Впереди и позади меня нет,

но я есть — посреди; и в этой среде я бесконечен.
Жалкое бессмертие! Но воины послушно замолчали. Далее

мы шли в тишине, закономерно нарушаемой лишь звуком ша-
гов. Закономерность следовало нарушать, ежели мне предстоя-
ло победить неизбежное. Да, мы шли от моей женщины, но она

совсем не являлась моей женой. Хотя это (в свой черёд: подоб-
ное не всегда подобно подобному) и не являлось определяю-
щим нарушением закономерного.

31
Равнобесие
Мне, богу, можно было читать ещё ненаписанные стихи —
перед теми, кто не смог меня убить. Казалось бы, мой распятый
соперник здесь мне уступал во всём: знал лишь арамейский
(в то время как я читал псалом на диалекте ещё неведомого
римлянам славянского племени) и не имел нужды заглядывать
в будущее, чтобы там искать аргументы своего противостояния
грозному прошлому.

Воины, не сумевшие меня убить, принадлежали этому про-
шлому!

— Оставьте меня.
— Но Август... — Воин имел в виду не месяц года, но титул
человека.

— Оставьте. — Я имел в виду, что оставляю себе титул. На де-
ле же сказал: — Я иду туда, где даже император нуждается

в одиночестве.
На деле и это было не так. Самые гордые патриции Рима
не чурались посещать общественные нужники. А уж там
ни о какой уединённости речи не шло.
Мой божественный титул. В свете вот только что едва

не ставшего возможным его перехода к другому носителю я по-
думал: тогда его невидимая суть титул стала бы или «покой-
ник» (отсутствие души в закрытом гробе тела), или преслову-
тый «вчерашний снег» (пластичность без внутреннего

стержня), или ещё как... Какова суть моего титула? И мне ли её
определять? Кто и как даёт имя бессмертию?
«... Говорят, когда Юлиан, уже император, впервые вступил

в Константинополь, бывший со времен Константина христиан-
ским городом, его встретил старец-слепец и стал обличать,

именуя безбожником. „Ты слеп, — сказал ему император, —
и твой Галилейский Бог не вернет тебе зрения“. „Слава Богу,

что я слеп, — отвечал старец, — и не могу видеть твоего нече-
стия, отступник“. Юлиан ушел, ничего не ответив. Но кличка

Отступник навсегда осталась за ним в истории.

32
Николай Бизин

В тот же год, стремясь ослабить христианство, Юлиан при-
казывает восстановить в Иерусалиме разрушенный еще Титом

в 70 году ветхозаветный храм. При начале строительных работ
из-под фундаментов храма вырвались языки пламени. Юлиан

не сразу поверил в это, но когда поступило официальное сооб-
щение префекта, работы были остановлены».

Да, религия фарисеев, предавших Царя во имя Царства (ка-
ков ход мысли!), веками будет противостоять вере последова-
телей галилеянина; но... Как может противостоять гора без

вершины горе с вершиной? Даже если жители усечённого мира
и уверяют, что никаких вершин нет?

Потому я даже не подумаю о храме Соломона. Зачем? Ре-
зультат очевиден.

«Охрана» оставила меня. Дальше я пошёл один. Я принудил
их к моему одиночеству. Нужному мне одиночеству.

Так будет и впредь. Ведь если бы речь шла только о моём се-
годняшнем титуле. Повод был воистину формален: согласи-
тесь, даже бог не будет заниматься своим туалетом перед по-
сторонними. Я не имею в виду будущих королей Франции: там

публичность августейшего интима доходила, по-моему, до из-
вращения.

На деле я хотел, чтобы боги имели форму. С точки зрения

последователей галилеянина, я хотел пришествия царства Са-
таны. Или даже сам я был воплощенный Антихрист (хотя уже

после Нерона этот титул кому только не давался)? Хотя, когда
речь идёт не только о естественных потребностях тела
и не обыкновенном макияже августейшего лика, лице-зрение
процессов мироздания становится воистину космическим.

Например, великая императрица того будущего народа, ко-
торому будет принадлежать автор озвученного мной псалма,

преставилась, усаживаясь на судно, и это мгновенно стало из-
вестно всем.

33
Равнобесие

Но не потому, что пикантен момент. А потому, что закончи-
лась эпоха.

Моя эпоха (а сейчас весь великий Рим — это «маленький» я,
административно утверждённый бог) ещё не закончилась.
И я собирался если не уничтожить христианство, то превратить

его в тайную малочисленную секту, безопасную для государ-
ства. Для этого мной обдумывались бы системные шаги.

Но это всего лишь одна сторона дела. С другой, я знал, что

и само это дело вполне безнадёжно. В невидимом мире христи-
анство было невыразимо выше меня (бога и императора). В не-
видимом мире христианство было попросту всеобъемлюще.

Единственной моей надеждой было бы придать моей горе та-
кую же вершину, как и у горы напротив. Так что дело было

вполне безнадёжно, но делать его было надо.

Потому выслушаю христианина, объясняющего и развенчи-
вающего не только божественность богов и мою (императора)

божественность:
«Не осмеливаясь отрицать, что ваши боги были людьми, вы

решились утверждать, что они стали богами по смерти. Посмо-
трим, какие могли быть тому причины. Прежде всего нужно

допустить существование верховного бога, который бы мог со-
общать божественность людям. Ведь не могли же бы получить

божественность те, которые не имели ее, и никто не мог бы им
дать ее, кроме того, кому она собственно принадлежит. Итак,

если есть существо, способное делать людей богами, я перехо-
жу к разбору причин, которые оно могло иметь для сообщения

людям божественности. Я не нахожу других к тому причин,
кроме услуг, в которых бы этот великий бог имел надобность
от их содействия. Но, во-первых, неприлично, чтобы он имел

нужду в помощи другого, и притом умершего; приличнее бы-
ло бы с самого начала создать (себе в помощники) какого-ни-
будь другого бога. А затем я не вижу даже надобности в суще-
ствовании этого нового бога. Не может быть несовершенным

34
Николай Бизин
то существо, которое все сотворило, и не может оно нуждаться
в помощи Сатурна и его потомства. Но вы находите другую

причину, полагая, что божественность дается в награду за за-
слуги. Итак, я хочу рассмотреть заслуги ваших богов: достой-
ны ли они быть вознесенными на небо или быть низвергутыми

в тартар? Туда обыкновенно низвергаются нечестивые, делаю-
щие кровосмешение с матерями и сестрами, прелюбодеи,

обольстители девиц, мужеложники, убийцы, воры, грабители

и все те, которые походят на кого-нибудь из ваших богов, из ко-
торых вы не можете выставить ни одного, свободного от пре-
ступлений и порока, если только не отвергнете его человече-
ского происхождения. Допустим, что они были честные,

хорошие, безупречные люди. Однако же сколько вы оставили
в аду людей, которые превосходнее их, каковы Сократ по своей
мудрости, Аристид по своему правосудию, Фемистокл по своей
храбрости. Верховный бог ваш, зная наперед, что будут эти
лучшие, достойнейшие люди, должен бы дождаться их, чтобы
принять их в число богов (гл. 11)» (Квинт Септимий Флоренс

Туртуллиан родился (приблизительно в 150–160 годах) в афри-
канском городе Карфагене от языческих родителей).

Он же сказал, что душа человеческая по природе своей хри-
стианка. Что я (маленький бог) могу противопоставить подоб-
ному посылу Бога? Ничего, кроме долга.

К вопросу о долге. Из орфических гимнов моим убийцам
следовало бы исполнить этот:
ДИКЕ (фимиам, ладан)
Око всевидящей Дики пою, сияющей видом,
Дики, что, сидя близ трона священного Зевса-владыки,
С высей небес наблюдает людей многовидное племя,
Должным карает судом нечестивцев, закон
преступивших,
Все беззаконное к правде ведет, блюдя справедливость,

35
Равнобесие
Зримо ей все, что незримо питается мыслями злыми,
Ведомо все, что желают свершить нечестивые люди.
Дика, единственно ты, напав, воздаешь по заслугам,
Враг всем попрателям прав и друг для всех справедливых.
Ныне, богиня, по праву ценя наши чистые мысли,
Дай, чтоб шли в нашей жизни лишь дни, что ниспосланы
свыше!
Но что не прозвучало, то не прозвучало; оставим эту музы’ку
Боэцию и его небесным сферам.
К вопросу о долге. На следующий день были ристания.
То были первые бои гладиаторов, которые я смотрел после
длительного перерыва. Казалось, они должны были поглотить

моё внимание. Однако я постепенно приходил в некоторое за-
мешательство. Зрелище (несмотря на его блестящую организа-
цию и красочное оформление) представлялось мне пустым

и (оттого) даже внешне блеклым.
Так, должно быть, представлялся Великий Египет бедному

рабу Иосифу (кстати, проданному в рабство собственными гор-
дыми и завистливыми братьями — верными иудеями, будущи-
ми отцами-основателями каждый своего колена Израилева):

вся эта роскошная и глубокая культура виделась ему поверх-
ностной мишурой резьбы, прикрывающей саркофаг с муми-
ей... Таким же поверхностным виделся мне нынешний цирк!

Конечно же я не ошибался. Даже зная, насколько важны та-
кие мероприятия для благосостояния города и даже самого его

существования. И всё-таки повторю: зрелище мне представля-
лось не то что совсем уж пустым; но! Пустота была заполнена

останками людей, у которых не было будущей жизни.

Происходящее на арене не было мне интересно. Просто по-
тому, что у меня не было, нет и никогда не будет интереса к че-
му-либо, лишённому будущего. И не потому, что я не мог бы

почувствовать симпатии к кому-либо из сражавшихся, ибо чув-

36
Николай Бизин
ствовал всепоглощающую симпатию к Риму. Сам по себе Рим
(Макрокосм, мой макро и микро-мир), как город-государство,
основанное воинами, зиждется на умелом (даже изощрённом)
мужестве.
Римские ристания гладиаторов, по сути, есть добровольная

жертва себя гению Рима. Точно так же, как девственность ве-
сталок — необходимое условие жизнеспособности этого гения

Рима. Любой гений (например, мой, императорский), как бо-
жественная сущность, требовал не только поклонения и жерт-
воприношений, но и строжайшего соблюдения определённых

условий (или заветов). В этом римляне были ещё те фарисеи,
выставляющие свою праведность на всеобщее обозрение.
Но отсюда же, кстати, знаменитая римская организация —
всего: от военной машины до госаппарата. Железная логика

веры, сотворившая римский мир, происходила от религиозно-
го восприятия. Потому могли быть и иногда были столь жесто-
кими кары за нарушения порядка. За распутное поведение до-
чери, например, мать могла велеть замуровать её в соседней

комнате и потом жить рядом и слышать, как она умирает (та-
кие случаи известны, об этом вспоминает помянутый мной

Клавдий, бывший очевидцем).

Железная логика веры! Потому что (ежели попросту) от лю-
бого нарушения азбуки бытия мог рухнуть мир. Потому хри-
стианство со своей фундаментальной иррациональностью не-
победимо логикой Рима: как победить тех, чьи реальные

жертвы лишь укрепляют их иррационализм? Рим мог убить,

но Рим не мог не признать мужества, ибо сам зиждился на му-
жестве.

Потому вере галилеянина самими богами было предназна-
чено ниспровергнуть богов (и римский мир); само собой,

я не мог не воспротивиться этой неизбежности. Понимал ли я,
что крушение римского мира неизбежно?
Как бог, не понимал и не хотел понимать, а попросту знал.

37
Равнобесие

Но я был ещё и император! Которому были доступны неко-
торые возможности его административного обожествления.

Например, я мог бы почерпнуть в будущем некие силы, кото-
рые (надеюсь) позволят мне изменить прошлое.

Например, заглядывая в прошлые и будущие запасники ми-
стической мысли, я мог логически постигать иррациональное.

В будущей религиозной философии (там она именуется бого-
словием) много места отводится именно тому иррационально-
му, которое есть основа невидимого мира, например: «Религи-
озные восприятия не психологизм, а так же реальны, как

реальны восприятия мира физического. Земная жизнь дана

не для наслаждения, а для познания себя и Бога. Человек в те-
чение земной жизни должен решительно, невозвратно опреде-
лить себя к добру или злу, к Богу или Диаволу. Ищущий Бога

и правды Его найдёт Бога и новую жизнь здесь, на земле, в на-
чатке, а после смерти — во всей полноте. Эгоист, ищущий

на земле только наслаждений, найдёт Диавола, и после смерти,

как единодушный ему, пойдёт в царство Диавола, во ад, в об-
щество законченных эгоистов и злодеев. В наших руках наша

будущая судьба...» (игумен Никон Воробьёв).
Что, тяжела шапка Мономаха (будущего князя неведомого
мне народа)?
А и’наче не выходит: если ты хочешь, чтобы работа была
выполнена хорошо, следует начинать её правильно (перефраз

из будущего германца Гёте); я, как последний великий импе-
ратор, просто-напросто обязан был не только учитывать все

(и прошлые, и будущие факторы), но и стремиться к тому,
чтобы я таки не оказался последним великим императором
и богом.
Поэтому мне необходимо было понимать о силах. Если мне

мои жрецы не могут предложить ничего, кроме вульгарной ма-
гии (а ветхозаветная история валаамовой ослицы и её хозяина

весьма поучительна), я сам предлагал себе силы, которыми бу-
ду пользоваться. Как пример: давешняя попытка убить меня

38
Николай Бизин

точно так, как прирезали Сапожка. Но всё это — о силах види-
мых, которые ограничены сиюминутностью.

Я уже говорил, меня не интересует ничего, кроме вечности.
Невидимой вечности, но угадываемо разлитой повсюду. И своё

неотвратимое и определяющее влияние отовсюду на всё оказы-
вающей. Я уже говорил, что моё время неизмеримо ничем

меньшим, нежели мимолётная вечность.

Итак, о невидимом, которое всегда и всюду: «Логосы Бо-
жии — это внутренняя основа и сущность всего существующе-
го. Это «смысл всех смыслов» (св. Григорий Богослов). Святые

Отцы говорили о логосах как о «первообразах, которые суще-
ствуют помимо чувств» (М. И.), как о Божиих «идеях-волениях,

волящих мыслях» (И. Д.). Это идеи-прообразы, согласно кото-
рым Бог «и предопределил, и произвел все существующее»

(Дионисий Ареопагит). Это Его мысли, ведь «Бог творит мыс-
лью, и эта мысль... становится делом» (И. Д.). «Слово Мое, ко-
торое исходит из уст Моих, — оно не возвращается ко Мне

тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для

чего Я послал его» (Ис. 55:12). Логосы — это и образующее на-
чало всякой твари, и орудия, посредством которых Бог творит

мир. Это «действующая причина всего сотворенного» (св. Ва-
силий Великий). Это и идея, и принцип, и закон тварного бы-
тия, и цель, к которой тварь устремлена (М. И.). «В отношении

к Богу это Его идеи, хотения. В отношении к каждой вещи — ее
формирующий принцип, по которому она получила бытие, ее

закон. В отношении к деятельности — ее смысл, цель, намере-
нии, план, правило» (С. Л. Епифанович).

Как мысли человеческие еще не весь человек, так и мысли
Божии еще не весь Бог. Сущность Божия превышает Его идеи.
Греческие Отцы писали, что изволения Бога о мире находятся

не в сущности Божией, а в том, что Ей последствует — в Боже-
ственных энергиях. Божественные энергии, а значит, и Его за-
мысел о мире вечны. Св. Иоанн Дамаскин называет логосы

«предвечным и всегда неизменяемым Божиим Советом» (Со-

39
Равнобесие
ветом — не в смысле «совещанием», а — «волеизъявлением).

Это не естество Божие, а мысль, общая воля Пресвятой Трои-
цы, Слово Божие о мире. Именно эти мысли (логосы, слова),

«извечные причины тварных существ», и образуют вечную ре-
альность. «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут»

(Мф. 24:35) — значит, они реальнее привычной нам матери-
альной реальности. (Божественные энергии Григория Паламы,

логосы Максима Исповедника и их участие в Творении мира,

изложенное в современной научной терминологии Р. Б. Гали-
на-Руссо).

Почему меня не убили? Только ли по языческой воле моей?

Нет! Это логосы заслонили меня — не заслоняя: суть убийц по-
менялась, и они принялись меня охранять. Враждебные моей

язычески-божественной сути логосы. Ибо ежели я всё ещё жив,

тогда и правда, и будущее за ними, а не за мной — такой вот па-
радокс! Потому я и отправился в нужное место, дабы пошлой

физиологией унизить неунижаемое.
Унизил ли?

И к чему я столь подробен? А к тому, что космическая слож-
ность невидимой катастрофы, происшедшей в мироздании, да

и сами плоские зримые события происходят не только здесь
и сейчас, но и везде и всегда: в каждой ничтожной (до полного

исчезновения) точке и каждом великом и (даже) мысленно не-
охватном объёме.

Каждое движение (каждого мыслящего человека) вызывает

ропот невидимого мира (каждого невидимого мира, коих не-
счётно). Мысль «мыслящая себя в себе» (здесь) может вызвать

сотрясение Олимпа (там). И наоборот, смерть здесь обнадёжи-
вает рождением в другом месте и времени. Потому всё столь

подробно. Как вчерашний снег.

Помните: какую бы мне форму принять, праздно подума-
лось мне?

Тогда я ещё не решил быть вчерашним снегом. Оно и понят-
но: всем памятен лишь прошлогодний снег. А вот вчерашний

40
Николай Бизин
снег скорей созвучен со вчерашним веком. Согласитесь, мы
слишком мимолетны, чтобы измерять время чем-то меньшим,
нежели вечность.
Почему не прошлогодний снег? Вечность не может быть
прошлогодней.

— Она может быть или сегодняшней, или вчерашней, — ска-
зал я и растаял, чтобы стать завтрашним и самому подумать

о завтра.

Повторяю, я ещё не был вчерашним снегом. Какую бы фор-
му мне принять?

Завтра было таким же. Мне опять не хотелось о нём думать.
— Диоклетиан, — сказала мне моя женщина. — Ты зануда.

— Да, — сказал я. — Я сей-чашен (от Грааля галилеян произ-
водная), конкретен до отвращения к конкретике. Этот мир —

как вчерашний снег: существует лишь потому, что я о нём ду-
маю. Я, последний великий император.

— Так вот какую форму ты принял: последнего великого им-
ператора? Но зачем?

— Затем, чтоб власть проявить.
— Власть, которая насилие?
— Да. Заставить мир и далее существовать. Силой заставить.
— Всё верно. Одно лишь «но»: твой мир, исключительно
твой и (сущий) по-твоему.

Я промолчал. Это действительно «моя» женщина. Не импе-
ратрица, но больше императрицы. С императрицами (зачем

они императору?) я расстаюсь. Мою женщину следует либо

обожествлять, либо с ней расставаться (здесь, конечно, вспом-
нился Тертуллиан).

— Ты куда? — спросила она, видя, что я направляюсь к две-
ри.

— Туда, где меня сейчас попробуют убить.

— А у нас всё по-прежнему, — сказала она фразу знаменито-
го британского (этот остров хорошо в моё время известен) сы-

41
Равнобесие
щика из чуть менее знаменитого русского (этот народ ещё
не существует, я уже упоминал) фильма (зрелище для народа,
как и гладиаторские бои); кстати, о зрелищах.
Из всех искусств для нас важнейшими представляются кино
и цирк!
Что такое кино, я не могу знать (почти), а вот что такое

цирк... За мной, мой читатель! Динамика событий (и метафи-
зическая ея патологоанатомия, после того как события обер-
нутся мертвым результатом) начнётся именно там, в ореоле

тщетного героизма, вынужденных страстей и настоящей кро-
ви.

«Обычно профессиональные гладиаторы были очень осто-
рожны и старались не пораниться сами и не поранить против-
ника и тратили почти всю свою энергию на ложные удары

и выпады, которые на вид и слух казались гомерическими,

но на самом деле не причиняли никакого вреда, вроде тех уда-
ров, которые наносят друг другу бутафорскими дубинками ра-
бы в низкой комедии. Лишь изредка, когда бойцы приходили

в ярость или хотели свести старые счеты, на них стоило смо-
треть» («Я, Клавдий», стр. 73).

Поэтому применяются различные способы, дабы придать

видимому некое наполнение. Заставить бойцов биться есте-
ственно, без мыслей о будущем, по-простому. Согласитесь, от-
кровенная параллель со всеми нами, императорами и рабами:

мы все совершаем различные телодвижения, важно лишь на-
личие в их оболочке наполнения.

Я сидел в ложе; где же ещё? Толпа жаждала (хлеба и) зре-
лищ, и император был ещё одним зрелищем. Со мной не было

моей женщины, была лишь моя жена (тоже прекрасное зрели-
ще). Потому, когда после первых шести поединков одного че-
ловека убили, двое или трое оказались серьёзно ранены (один

из них вскоре умер), а ещё одному отрубили сначала руку

42
Николай Бизин
со щитом, а потом и ногу (что вызвало хохот зрителей...) Что же
ещё?

Смех и смерть, в Риме они рядом. Следует очень потрудить-
ся, чтобы твоя смерть не вызывала у римлян смех. Немногие

смогли. Например, современник Петрония, христианин Пётр.

Иногда мне доставляет радость представлять, что автора Сати-
рикона проносят по улице в носилках, а бывший рыбак и ны-
нешний галилеянин смотрит на него из толпы. И, быть может,

не улыбается.

Смех и смерть. Я — бог, а боги люты и радостны. Вот и ме-
ня бы могли убить, как Сапожка, а потом посмеяться; но...

Я прямо-таки слышал (мне пришлось приложить усилия, что-
бы это слышать), как христианин Петр сам попросит распять

себя вниз головой. Он, победивший в догматическом споре са-
мого императора (тогдашнего), продемонстрировал народу-во-
ину пример невиданной мудрости и невиданного мужества.

Римляне были умны. Они всё поняли. Они стали думать.
Пётр дал им зримость невидимого величия. Дал именно как
римлянам: хлеба небесного и небесного зрелища.

Теперь, вместо моего обречённого Рима, думаю я! Возмож-
но ли моему Риму остаться? И зачем это мне, богу? Затем, что

«человекам невозможно. Но невозможное человекам возмож-
но Богу»? Казалось бы, разница в величине буквицы, но я (че-
ловек, играющий людьми, поскольку мне ничто животное

не чуждо) видел власть логосов.
И думал, что иногда ея использую.

На деле, конечно, всё происходило только тогда, когда я ис-
полнял промысел Христов (ежели уж и логосы были согласны

меня поддержать); так и с Петром когда-то: «По прибытии апо-
стола Петра в Иерусалим ему явился в видении Господь и ска-
зал:

— Встань, Пётр, иди на запад — нужно и западу просветить-
ся твоей проповедью.

43
Равнобесие
Как мы все хотели бы слышать эти слова от Бога: «Иди, ты
нужен. Я буду с тобой!..» И как мы их боимся.
Он не испугался. Ему предстояло взять Рим голыми руками.
Фантастическая задача.
У Рима было две головы — язычество и армия. С язычеством
апостол Павел справился духом, вступив в борьбу с волхвом

Симоном. Над воротами Петропавловской крепости в Петер-
бурге изображен финал этого сражения, поворотный в истории

мира и Европы. Любимец публики и авторитет горожан, Си-
мон взлетел и рухнул, сраженный Богом, к ногам изумленных

римлян.
Петр своей борьбой и проповедью подрубил первый корень
античному язычеству. Христиане трудились над ним до тех
пор, пока оно через триста лет не рухнуло окончательно — так

должно было произойти с моим Римом... Я, последний вели-
кий император Рима, собирался нарушить эту неизбежность,

и логосы (казалось бы) должны были позволить этим скомо-
рошным заговорщикам убить меня.

Если проще: я хотел бы отыскать какого-нибудь христиани-
на. Настоящего христианина, христианина — полностью и сей-
час, а не где-нибудь по частями (пусть даже невидимо состав-
ляющим Церковь) и не когда-нибудь в их Царстве Небесном,

а досягаемо — передо мной.
Ибо в моё время ещё не было догмой, что совокупное тело
Церкви — тело Христово. Я мог бы помечтать, что Церковь —
это собрание святых, а не толпа кающихся грешников. Святые

почти бесплотны, им почти нет места в этом мире. А толпе каю-
щихся грешников ничто не мешает быть смыслом мира.

Можно сказать ещё проще — я хотел бы отыскать настояще-
го христианина (как днём с огнём Сократ); можно сказать ещё

проще — я хотел бы отыскать совершенную Церковь, а не та-
кую, о которой сказал (или ещё только скажет) блаженный Ав-
густин: ты спрашиваешь меня, как дела в моей Церкви. С ней

44
Николай Бизин

обстоит так же, как с моим телом: всё болит и вполне безнадёж-
но (цитата по памяти).

Я бы посягнул на совершенную Церковь святых, раз уж
не осмеливаюсь посягнуть на самого Христа.
Хотя, быть может, мне следовало бы изменить прошлое так,
чтобы Его не распяли?
Чтобы Он дожил до старости.

Чтобы он умер от дряхлости и воскресал из такой благопо-
лучной смерти. Не знаю, хватит ли на это моей административ-
ной божественности. Но представляется, что на такое прямое

сравнение (меня и Его) следует идти лишь в крайнем случае.

А пока что на деле (а мне приходится иметь дело с реальны-
ми христианами), они все (даже величайшие их подвижники)

оказываются меньше себя самих. И лишь в своей смерти они

становятся равны себе и друг другу, и своему галилеянину. Со-
ставляя из своих тел (здесь) тело Христово. И предъявляя (где-
то не здесь) сущность Христа, непредставимо составленную их

душ человеческих.

Итак, я хотел отыскать человека. Что может быть баналь-
ней? «Диоклетиан, ты зануда!» — вспомнилось мне, когда

я стал смотреть на арену. Более того, я стал занудливо смотреть
на арену. Ведь на свою официальную жену я не мог смотреть
столь занудливо — положение обязывало.
— Поставим (деньги)? — предложил я.
Жена удивилась.
— Хорошо, не будем, — сказал я.

К чему переливать из пустого в порожнее? Она императри-
ца, но я император. У неё были свои личные средства и доходы

(что есть разные, по сути, понятия), но у меня были мои сред-
ства и расчёты (не расходы, конечно, но — добавление к недо-
статочному необходимого).

Она услышала моё невысказанное. Но она даже не дала по-
нять, что именно слышит. Она, в отличие от моей женщины,

45
Равнобесие
не давала определений неопределимому. Её, императрицу, всё
устраивало.
Я мог бы даже подумать: зачем мне, к примеру, Хлоя, если
у меня есть жена, которая мне ровня?
И это моё «я мог бы подумать» она тоже услышала.
Что мне было делать? Только вернуть её (не мою любимую,
потому — никак не богиню) с административного Олимпа

на землю и в цирк (как известно, являющийся для нас наиваж-
нейшим искусством).

— Так подумай! — могла бы подумать она.

Просто-напросто для того, чтобы я (в свой черёд) был вы-
нужден узнать её мысли. Но она всё равно (моя жена) была бо-
жественно умна. Когда-то я радовался такой своей вынужден-
ной (положенной административно учреждённому божеству)

догадливости о чужих помыслах... Нам, богам, женщины нуж-
ны для отдохновения от божественности. С жёнами такое недо-
пустимо.

— Именно! — могла бы сказать она. — До гадливости.

Но она не допустила такое сказать, и я (опять) стал ей дол-
жен. И она (опять) это знала. Когда-нибудь она попросит вер-
нуть долг. Вернуть весь её мир, естественный, лишённый отка-
за от невидимой скверны, лишённый со-вести. Мир,

признающий добро и зло естественными, как дыхание.

Будем считать, она уже попросила. Просто потому, что я хо-
тел именно такой просьбы: вернуть мир без понятия греха. Что,

конечно, совершенно невыполнимо.
Тогда я по-настоящему стал смотреть на арену.
Я видел: два гладиатора вместе приблизились к нашей ложе
и приветствовали нас обычной фразой: «Здравствуй, цезарь!
Идущие на смерть приветствуют тебя!»
Мы ответили на это общепринятым жестом. Сразу же дали
сигнал, и бой начался. Один из бойцов (он был явно моложе,

вооружён сетью и трезубцем) принялся танцевать вокруг гла-
диатора, который был экипирован мечом и небольшим кру-

46
Николай Бизин

глым щитом с шипом... Я не слишком интересовался поедин-
ком и не задумался о словах «идущие на смерть»

(и об избавлении от смерти).

Всё и так было предопределено: победит галилеянин, изба-
вителем от смерти останется только он.

Но ежели и мой проект окажется осмыслен, то каждый че-
ловек (когда-нибудь и где-нибудь становясь богом) сам изба-
вит себя (поначалу) от смерти, а потом и от власти мутной

и тленной материи над чистотой (и полнотой) человеческих
помыслов.
Здесь был интересный момент: в обоих случаях доминантой
оставалась ирреальность, но в моей версии она не уничтожала
низшие существования, называя их «бытием в преисподней».
Во всяком случае, я не случайно заставил моих убийц петь
мне именно эти тексты.

Всё это я обдумывал, внимательнейшим образом вглядыва-
ясь в происходящее на арене. Представлял себе светлые сторо-
ны богов-гладиаторов, бьющихся в ритуальных схватках с тём-
ными сторонами самих же себя.

А (меж этих обдумываний) я ещё и представлял третий ва-
риант: когда бы не распяли мы Христа, как бы он избавил мир

от смерти? В иудейский шеол (прибежище мёртвых — или,

иначе, Аид) нет доступа богам (и демонам), потому вывести от-
туда Адама, Моисея, пророков (не будем перечислять всех, хо-
рошо?) возможно было только умершему человеку, который

(как не знающий смерти Бог) воскреснет.
Вот что мне предстояло решить: как бы я избавил мир

от смерти, если Он уже избавил всех нас? Мог бы я умереть, по-
пасть в шеол и возмочь уйти оттуда, забрав всех своих? Одни

вопросы, которые не требуют ответов.
Нечего сказать? Надо делать.
Глядя на бравые облики гладиаторов, я представил себе
Христа. Представил его так, как могли бы его изобразить те,

47
Равнобесие
кто подделывает исторические документы. Кто сообразуется
не с волей Бога, а со своей гордыней.
Конечно, у меня не получилось представить Христа. У меня,
бога, не получилось.

Тогда я представил, что будущие исследователи нашли до-
подлинный документ. Что в Риме, в архиве герцога Чезарини,

было найдено письмо Публия Лентула, проконсула Галилеи,
отправленное Римскому императору Тиберию Цезарю, в связи
с его запросом римскому Сенату по поводу Христа, о котором
ему столько говорили.

Вот письмо, которое представляет собою словесный пор-
трет: «В наши дни живет человек, наделенный великими до-
бродетелями, называемый Иисусом, которого народ считает

пророком Истины, а его ученики говорят, что он Сын Бога, Соз-
дателя Неба и Земли и всех вещей, которые есть или были. По-
истине, о Цезарь, каждый день мы слышим удивительные ве-
щи об этом Иисусе. Он человек хорошего сложения и очень

красивой внешности, у него такое величественное лицо, что те,
кто его видели, вынуждены любить его или бояться его. У него
волосы цвета зрелого миндаля, спускающиеся до ушей

и от ушей до плеч, они цвета земли, но более блестящие. В се-
редине лба у него некая черта, разделяющая волосы, как это

принято у назареев. У него полное лицо с очень спокойным вы-
ражением, на его щеках ровного цвета нет ни морщин, ни пя-
тен. У него безупречный нос и рот, борода густая, не очень

длинная и, как волосы разделенная посередине. У него очень
своеобразный и серьезный взгляд, прекрасные ясные глаза.
Поразительно, что его глаза сверкают, как лучи солнца. Никто
не может пристально смотреть в его глаза, потому что когда
они сверкают, то внушают страх, а когда излучают мягкий

свет — то вызывают слезы. Он вызывает к себе любовь. Он ве-
сел, хотя и серьёзен. Говорят, что никто не видел, как он смеет-
ся, но видели, как он плачет. У него очень красивые руки. Его

беседа (речь) очень приятная, но он редко разговаривает и,

48
Николай Бизин

когда кто-нибудь к нему приближается, обнаруживает боль-
шую скромность. Он самый красивый человек, которого можно

себе представить, очень похожий на свою мать — женщину ред-
кой красоты, в этих краях никогда не видели более красивой.

Своей ученостью он вызывает восхищение города Иерусалима.
Он знает все науки и никогда ничему не учился. Он ходит босой

и с непокрытой головой, многие смеются над такой его внеш-
ностью, но в его присутствии, говоря с ним, дрожат и восторга-
ются. Поистине, как говорят мне евреи, никогда не слышали

таких мудрых поучений, как его проповеди. Многие иудеи счи-
тают его Богом, а многие мне доносят, что он против закона

Твоего Величества. Говорят, что этот Иисус никогда не причи-
нил зла, но те, кто его знает, кто с ним встречался, напротив ут-
верждают, что получили от него великие блага и здоровье.

Как бы то ни было, я готов Тебе повиноваться, и то, что Величе-
ство прикажет, будет исполнено.

Приветствую Твое Величество, вернейший и преданный тебе
Публий Лентул».

Вариант перевода (нечто вроде моих версификаций реаль-
ности):

«ПИСЬМО ЦЕЗАРЮ ОБ ИИСУСЕ ОТ ПУБЛИЯ ЛЕНТУЛА
В Риме, в одной из библиотек, найден неоспоримо правдивый
манускрипт, имеющий большую историческую ценность. Это

письмо, которое Публий Лентул, управляющий Иудеей до Пон-
тия Пилата, писал властителю Рима Цезарю. В нем сообщалось

об Иисусе Христе. Письмо на латинском языке и написано в те го-
ды, когда Иисус впервые учил народ. Содержание письма:

Управляющий Иудеей Публий Лентул римскому Цезарю.

Я слышал, о Цезарь, что ты хотел бы знать о добродетель-
ном муже, который наречен Иисусом Христом и на которого

народ взирает как на пророка, как на Бога, и о ком Его ученики

49
Равнобесие

говорят, что он Сын Божий, Сын Создателя Неба и Земли. Ис-
тинно, Цезарь, ежедневно слышу об этом муже чудные вещи.

Коротко говоря, он повелевает мертвым вставать и излечивает

больных. Он среднего роста, на взгляд — Он добрый и благо-
родный, что выражается и в его лице, так как при виде Его не-
хотя должны почувствовать, что Его надо любить и почитать.

Его волосы до ушей имеют цвет готовых орехов и оттуда до плеч

светящийся светло-коричневый цвет; посередине головы про-
бор обычаю назареев. Лоб гладкий, лицо без морщин и чистое.

Его борода цвета волос, вьющаяся и так как не длинная, то в се-
редине разделена. Взгляд строгий и имеет силу солнечного лу-
ча; никто не имеет силы пристально взглянуть в них.

Когда Он упрекает, Он порождает страх, но, только что сде-
лав укор, Он Сам плачет. Хотя Он очень строг, но и очень добр

и милый. Говорят, что Его никогда не видали смеясь, а не-
сколько раз Его видели плачущим. Его руки красивы и одухот-
ворены и выразительны. Всю Его речь считают приятной

и привлекательной. Его редко видят в людях, но когда Он по-
является, Он среди них выступает смиренно. Его выдержка,

осанка очень благородна, Он красив. При этом Его мать самая
красивая женщина, какую когда-либо видели в этом округе.

Если ты хочешь Его видеть, о Цезарь, как ты мне однажды пи-
сал, то извести меня об этом, и я сейчас пошлю Его к тебе.

Хотя Он никогда не занимался, Он все же обладает полно-
тою знаний; Он ходит босиком и непокрытой головой. Многие

насмехаются, когда видят Его издали. Но как только те нахо-
дятся вблизи Его, они дрожат перед Ним и одновременно вос-
хищаются Им.

Говорят, что в этом округе никогда еще не видели такого че-
ловека. Евреи уверяют, что еще никогда не было услышано та-
кое учение, каким является Учение Его. Многие из них говорят,

что Он — Бог; другие говорят, что Он твой враг, о Цезарь! Эти
злоумышленники-евреи меня, безусловно, обременяют. Гово-

50
Николай Бизин

рят также, что Он никогда не поднимал беспорядка и волне-
ний, но всегда старался всех успокоить.

Во всяком случае, я готов, о Цезарь, выполнять каждый твой

приказ, который ты дашь мне в связи с Ним. Иерусалим, 7 ин-
дикта, 11 месяца Публий Лентул, управляющий Иудеей. (Balss,

1906. gada 3 julija, N-’107)».
Меня, конечно, покоробили слова «твоё величество»,
не слишком отвечающие тогдашним (а это более двух столетий

до меня) обычаям римского общения: империя тогда (фор-
мально) не была империей и август правил совместно с Сена-
том.

Фактически обладая абсолютной властью, монарх рядился
в республиканца. Даже обретая божественный статус (до или
после кончины, всё равно), правитель оказывался таким богом
Вечного города, который (скорей) служит его гению, нежели
управляет им; я это поправил.
Впрочем, это частности.

Моё противостояние с Назареем сродни этой резне на аре-
не: я и участник его, и зритель. Потому (в полном соответствии

с моими суевериями) я хочу насладиться зрелищем, а потом

по цвету кишок павшего бойца угадать результат уже моего по-
единка.

Вообще-то я зря назвал зрелище боем гладиаторов. Всё бы-
ло не совсем так. Всё всегда не совсем так, как выглядит внеш-
не. На самом деле всё сомнительное удовольствие этого дня за-
вершалось боем между двумя германскими заложниками.

Бой гладиаторов — дань уважения подземным богам, храни-
телям Вечного города. Это совсем не пустая потеха. Потому

гладиатор — человек, исключённый из мира живых, в чём-то

отдельный от вещественного мира, в чём-то уже мёртвый. Низ-
водить таинство до обычного кровопролития?

51
Равнобесие
Но в данном поединке всё так и было. Рим демонстрировал

силу, не более. Ничего незримого, только явная власть. По во-
ле Рима два заложника, принадлежащие к враждующим пле-
менам и добровольно вызвавшие друг друга на поединок, при-
нялись рубить друг друга длинными мечами и алебардами.

Не очень красивое зрелище. Не очень осмысленное.
Всего лишь донельзя логичное.
Потому, когда один германец жестоко изрубил другого,
а после прикончил ударом по шее, толпа его приветствовала.
Потом я сделал жест. Приветственные крики усилились.
Они обязаны были вскружить голову наивному победителю.
Так и случилось. Германец гордо выпрямился, развел руки
с оружием, задрал голову и принялся себя представлять. У него

вышла неплохая речь на своём языке, пополам с лагерной ла-
тынью.

Он заявил, что у себя на родине он прославленный воин, что
он убивал в битвах римлян (кажется, он даже назвал число)

и что к жалкой участи заложника его привели зависть и интри-
га его родственника, вождя племени... И опять я вспомнил

о поведении Петра. Я размышлял над смыслами. Потому я по-
зволил варвару крикнуть. «Я хочу убить римлянина!» — крик-
нул варвар.

Я опять сделал жест. Крики, которым должно было заглу-
шить вопль германца, не сделали оного. Варвара услышали

все.
Разумеется, и недавний мой жест (первый) не был случаен.
Голос германца (а он уже вызывал на поединок римлянина,

равного себе по положению) сразу же стал легко плыть и пере-
летать (с волны на волну) по-над восторженными воплями тол-
пы... На деле я попросту разделил эти два бытия: жертвопри-
ношение ради сохранения настоящего и подвиг ради прихода

будущего.
Главным искусством для меня являлся цирк! Под ареной
которого (гораздо ниже, нежели можно представить) жили

52
Николай Бизин

древние хранители Вечного города. Итак, варвар звал на пое-
динок; но кого? Знал ли он, кого он вызывает? Скорей всего,

знал; не будем недооценивать даже варваров.

Предполагаю, он звал на поединок именно хранителей мое-
го мира. Подозреваю, прекрасно отдавая себе при этом отчёт

(у варваров неплохо развито предчувствие), кого (и что) соби-
рается попробовать сокрушить.

Моего большего вмешательства не потребовалось. Все всё

не менее прекрасно понимали. Так что его потуги были бес-
смысленны. Хотя когда бессмысленность мешала сама себе?

Итак: первым на арену выскочил какой-то офицер. Но сразу
не стал бросаться на наглеца. Он подбежал к императорской
ложе за разрешением ответить на вызов. Мог ли я отказать?

Но даже иллюзии выбора (всё прекрасно понимая) мне не оста-
вили.

— Мой Отец убит в Германии, император, — сказал офицер.

Он так и произнёс: Отец, с большой буквы. — Будет ли мне по-
зволено принести этого хвастуна в жертву духу его же отца?

— Вооружайся, — произнёс я.
На самом деле это не было разрешением. Я был язычник.
Бессмертие язычника определяется достатком и количеством

детей, которым он может передать этот достаток; зачем? А что-
бы потомки могли приносить жертвы его духу, питать тёплой

кровью хладную тень; только так, и никак иначе.
Здесь мне подумалось по аналогии: приносить христианство

в жертву мёртвому язычеству? Моя римская логика почти пой-
мала меня? И тогда я опять обратился к апологетике: «Небе-
зынтересно для нас заметить, что у нас человеческий каприз

решает вопрос о божестве. Если бог не понравится человеку, он
не будет богом; здесь человек должен проявить милостивое

расположение к богу. Взглянув в летописи, вы узнаете, что Не-
рон первый извлек императорский меч и открыл первое жесто-
кое гонение против последователей христианской религии, ко-
торая при нем только стала распространяться в Риме. Но мы

53
Равнобесие
считаем за честь себе, что имеем его во главе наших гонителей,
потому что кто знает Нерона, тот поймет, что только что-нибудь
слишком хорошее могло преследоваться Нероном. Домициан,

наследовавший часть нероновской жестокости, хотел последо-
вать примеру своего предшественника, но вскоре прекратил го-
нение» (Тертуллиан).

Мне предстояло прекратить преследовать христиан? Не по-
тому ли, что мой замысел оказался успешен? Скорей всего.

Иначе прекращение репрессий бессмысленно.)
Итак, я произнёс:
— Вооружайся.

И это не было разрешением. Моё «вооружайся» для римля-
нина означало: ты в своём праве, будь силён его исполнить.

Право. Всё по пунктам кодекса. От следствия к следствию

(или в язычестве: от бога к Богу) всё мы уверены в существова-
нии изначального всемогущего Отца, который всему начало,

который сотворил мир (и нас), а после отстранился и удалился
и в удалении почивает... А всё боги, которые порасплодились
в мироздании (и я в том числе), есть не более нежели функции
миропорядка или экзистенциальные личности, доведшие
какие-то свои качества до уровня Стихии.
Если вызвавшийся биться (и мстить за отца) офицер сможет
быть столь силён, пусть будет силён. Я не разрешал саму битву:
кто я такой, чтобы ставить (именно сейчас, с этими отважными
язычниками) на кон судьбу Рима?
Кто я такой?!

— Славься, цезарь! Идущие на смерть... — начал было офи-
цер (он, понимая важность моего разрешения, вместе с тем уже

успел сбегать за оружием и вернуться, «вооружившись»),

но я пропустил его обязательные слова мимо ушей. Мне до-
вольно было определения моей должности.

Христиане бы сказали, что я одержим гордыней. И оши-
блись бы. На самом деле от слов сейчас ничего не зависело.

54
Николай Бизин
Гордыня бы возопила от гордости. Я же молчал. Кто я такой?!
Ты сам меня определил, офицер.
И я сам определил тебя в оппоненты, галилеянин.
— Иди, — сказал я.

И офицер пошёл. Я видел, что (видимо) тело его браво на-
правилось к германцу, а душа его (невидимо) осталась на ме-
сте, никак не смея отлучаться от источника языческой силы

и власти. Я стал уверен, что офицер проиграет поединок, а это

плохое зрелище для толпы и плохая примета для меня. Не во-
время, но... Мне предстояло проявить свою сущность. Я был

должен своей сущности.
Должен. Не обращая внимания ни на тех, чью дальнейшую

(невидимую) судьбу определял, ни на их (носителей невиди-
мой судьбы) видимые телодвижения. Я выбрал реальность, где

офицер (здесь и сейчас) побеждал германца.

Офицер в результате выигрывал некоторый срок жизни, ка-
жется.

Но я перестал наблюдать за внешней ареной (и за поедин-
ком). Моей внутренней арены мне было более чем достаточно.

Да, я знал: римлянин победит, даже если и не должен побе-
дить. Ибо я так решил. Но как именно офицер убьёт германца,

уже оказалось не важно. Мне предстояло определить дальней-
шее, ибо главным искусством так и остался цирк.

— Муж мой, — обратилась ко мне императрица, — сегодня

я жду тебя в моей спальне. Я хочу, кроме прочего, обсудить не-
которые семейные дела.

Её, понятно, волновали вопросы престолонаследия, а не мои
телодвижения на стороне. Но, как и в случае с офицером

на арене, сейчас ей были необходимы хлеб и зрелища (сущ-
ность римского миропорядка); я же восставал на Того, кто

предложил людям есть хлеб жизни вечной. Как римский импе-
ратор, я мог предположить, что чисто механическое удаление

носителей веры из жизни прекратит саму веру.

55
Равнобесие
Но я знал и о том, что совокупность их тел (их Церковь) есть
тело Того, кто предложил людям есть хлеб жизни вечной.
— Обсудим, — сказал я.
Она улыбнулась. Она полагала, что дождалась (дождётся)
телодвижений. Но она была права ещё вот в чём: Времени

не существует, и несовершённое либо когда-нибудь совершит-
ся, либо уже было совершено в прошлом (ни там, ни здесь

не являясь совершенным: даже боги обладают лишь несколь-
кими совершенствами, но не всем).

Времени не существует, и не мне осудить время за его отсут-
ствие. Кстати, как раз сейчас (когда эта мысль пришла мне в го-
лову) офицер окончательно (то есть не метафизически, а в реа-
ле) одолел своего соперника.

Впрочем, я этого не видел.
Я смотрел на довольную императрицу. Но внутренне
(а не внешне) пространствуя всюду, её тоже не наблюдал. Дело
житейское, всё ещё человеческое. Наша настоящая жизнь так
и происходит. Не (точечно) здесь и (моментально) сейчас,
а (почти) всегда и (почти) всюду.
Попросту я знал.
Или предполагал, это всё равно. Всё может быть равно Вам,
ежели Вы Бог. Знал, что в её ближнем кругу так же обсуждается

возможность покушения на меня. Что дело уже зашло настоль-
ко далеко, что исполнители найдены и готовы действовать.

Но не сегодня. Ведь я сказал: обсудим.
Зачем я ещё раз повторяю то, что уже произошло? Все мы

пишем Великую Книгу по имени «Многоточие». И каждая точ-
ка должна быть на своём месте. Учитывая, что точки схожи

(по сути, идентичны), достаточно создать одну и распростра-
нить её на следующие страницы Великой Книги.

Вот с такими своими божественными возможностями

я (мысленно) приступал к делу если не уничтожения христиан-
ства, то его уничижения. Низведения до ранга религии, кото-
рую возможно исчислять. Религии, определяемой телами,

56
Николай Бизин
а не делами души. Чтобы Церковь стала скоплением тел,
а не (совокупно) Его телом.
То есть до состояния нынешней религии моего Рима. И здесь
я решил прибегнуть к курсиву, тем самым из плоскости бытия
выделив: был ещё один путь, даже для богов недосягаемый.

Сделать религию моего Рима равной вере учеников галилея-
нина. Тогда все римляне станут не просто гражданами им-
перии, а мистическими частями тела моей вселенской (Рим-
ского мира) церкви. Именно к этому я приступал мысленно.

Для этого я должен был разъять неразъёмное и изучить силу
части.
Смешно. Приступал мысленно. То есть душой. Приступить

моей (маленькой) душой к расчленению Его (всесущной) ду-
ши. Фактически встать на сторону акушеров христианства, фа-
рисеев, тоже низведших боговдохновенность до кодекса (со-
ставленного из тех же телодвижений, разве что совершаемых

вовремя и по правилам), но так и не принявших его экзи’станса:
ирреальная победа над всемогущей смертью уже реально (для
всех) произошла, а не произойдёт когда-нибудь (и только) для
соблюдающих кодекс.

Мне, богу и императору, это могло бы претить — что моя бо-
жественность равна их ничтожеству. Но я был должен.

Пусть я (в прямом сходстве с фарисеями) не менее сатанин-
ски (ещё один их термин) горд. Пусть. Ради гордыни победить

я потерплю унижение трудом. Впрочем, у греков есть схожие

(выше я уже касался этого аспекта) понятия: «В античной тра-
диции хюбрис — излишне самоуверенное поведение лидера,

которое боги рассматривают вызовом себе. Как считали древ-
ние греки, такое поведение всегда приводит к перипетии (греч.

;;;;;;;;;;) — внезапному исчезновению удачи и в дальней-
шем к божественному возмездию — Немезису (др. греч.

;;;;;;;)».

57
Равнобесие
Я, бог и император, не был (конкретно, примитивно) горд.
Я (реально) был самодостаточен. Я знал: «Мойра указывает

каждому человеку его долю счастья и несчастья, она одновре-
менно и надежда, и предостережение. Когда человек выходит

за пределы назначенного ему Мойрой, он впадает в hybris, не-
умеренность, разновидность «греха».

И тогда на виновного падает вся тяжесть дике — закона

справедливости и воздаяния, устанавливающего очиститель-
ное наказание, которое должно восстановить моральную эко-
систему... «Да свершится со свершившими».

Я должен был подчинить ощутимому закону нечто усколь-
зающее и ирреальное (но вместе с тем абсолютно неотврати-
мое); я должен был это нечто ввести в определённые рамки ко-
декса (причём не обязательно моего, я не глуп: все кодексы

стоят один другого). Потому я напрямую обратился к ирреаль-
ному и... Решил позволить-таки ещё раз (в моём невидимом)

покуситься на меня моим более чем реальным убийцам.
Я сказал императрице:
— Обсудим завтра. Да, скорей всего, завтра.

Этого «скорей всего» оказалось достаточно. Женщина пере-
стала улыбаться.

— Не торопись, — молча сказал я ей.
Она, конечно, почти не услышала. Почему я (бесконечно)
не разводился с ней, тем самым тоже (бесконечно) доводя и её
до злоумышлений на меня? Казалось бы, лишить её претензии
законной власти, и всё? Но после этого (и здесь) мне придётся

придумать новое сердце заговора... А чтобы заставить его бить-
ся в нужном мне направлении, понадобится много сил.

Даже мне, богу.

Потому я (на этот миг, не более) решил перестать быть бо-
гом. Но вспомните начало: какую бы мне форму принять? —

праздно подумалось мне.
Тогда (вспомните начало) я ещё не решил быть вчерашним
снегом. Оно и понятно: всем памятен лишь прошлогодний

58
Николай Бизин

снег. А вот вчерашний снег скорей созвучен со вчерашним ве-
ком. Согласитесь, мы слишком мимолетны, чтобы измерять

время чем-то меньшим, нежели вечность.
Почему не прошлогодний снег? Вечность не может быть
прошлогодней.

— Она может быть или сегодняшней, или вчерашней, — ска-
зал я и растаял, чтобы стать завтрашним и самому подумать

о завтра.

Повторяю, я ещё не был вчерашним снегом. Какую бы фор-
му мне принять? Какую ещё, кроме формы мимолетности

и безрассудства? Впрочем, явим и героизм, и безрассудство:
— Я буду драться на арене, — сказал я императрице.
— Как Коммод? — Она принялась лихорадочно соображать.

Коммод обожал выступать в роли гладиатора (секутора), хо-
тя выступление свободных граждан на гладиаторской арене

считалось бесчестьем (лат. infamia). Хорошо знал это ремесло
и владел мечом. При этом нисколько не стеснялся выставлять
свои таланты на всеобщее обозрение. На глазах народа сам

дрался на арене и умертвлял диких животных. Приказал тща-
тельно фиксировать все свои выступления. Провёл 735 боёв

Коммод? — она имела в виду: он ведь убил 735 человек. Как
умелый мясник.
Она имела в виду физиологию. Кроме прочего, «в гареме
Коммода было несколько сот женщин и столько же мальчиков.

По словам современников, он испробовал все способы развра-
та. Ему приписывают подкладывание кала в изысканные ку-
шанья, ношение женской одежды и игры во врача с препари-
рованием живых людей».

Коммод? Если бы всё было так поверхностно! Но я ответил

утвердительно: «Да!» — я тоже имел в виду именно физиоло-
гию. От низменного — ввысь. Составить из частей мертвых лю-
дей целое чудовище Франкенштейна (тоже персонаж из буду-
щего): из меня (когда я умру), из Юлиана Отступника,

из Константина Великого (кажется, расчётливо принявшего

59
Равнобесие

крещение лишь перед смертью, разом от всех грехов очища-
ясь...).

— Да, — повторил я.
Имея в виду, что и части Коммода тоже пригодятся в моей
метаморфозе. Тоже будут составлены как точки Многоточия
(многоочия). Но не только это обозрение мира (общее). Есть
вещи попроще (конкретное):

Я имел в виду, что когда «1 января 193 года Коммод собирал-
ся отпраздновать своё вступление на пост консула и хотел пря-
мо на церемонии появиться в гладиаторском облачении.

Но этим планам не суждено было осуществиться. Новый пре-
фект претория Квинт Эмилий Лет, любовница императора

Марция и управляющий двором вольноотпущенник Эклект
приняли решение избавиться от неадекватного императора.

Городской префект Пертинакс присоединился к заговору в об-
мен на обещание сделать его императором. Марция напоила

Коммода отравленным вином. Яд не дал ожидаемого эффекта,
и тогда императора задушил раб — атлет Нарцисс, с которым
Коммод занимался борьбой. Это произошло как раз накануне
планируемого императором праздника, 31 декабря.
Сенат одобрил этот поступок, немедленно объявив Коммода

«врагом отечества». Разъярённые сенаторы и толпа потребова-
ли тащить его тело крюком и сбросить в Тибр, а имя стереть

со всех сооружений. Но Пертинакс не позволил это сделать. Те-
ло втайне от всех было захоронено в усыпальнице Адриана. Ут-
вердившийся вскоре император Септимий Север, назло сенату

и для получения поддержки семьи Марка Аврелия, причислил
Коммода к богам, постановил праздновать его день рождения,

бросил Нарцисса на съедение львам. Данные действия Септи-
мия Севера объясняются желанием закрепить «законность»

династии — новый император объявил себя «сыном божествен-
ного Марка Аврелия и братом божественного Коммода», стар-
шему сыну Септимию Бассиану Каракалле дал новое имя Марк

60
Николай Бизин
Аврелий Антонин, тем самым «переведя» в императорский род
Антонинов».
Хороший пример метаморфозы (частичной).
— Я уже бог, — молча сказал я.
Она почти услышала. Она даже могла бы спросить:

— С препарированием живых людей хорошо ли справля-
ешься, бог?

И я бы опять ответил утвердительно. Но она не спросила,
и не возникла нужда подмешивать кал к изысканному блюду,
которое я сейчас преподнесу римлянам. Тем более что офицер,

отстоявший римскую честь победитель дерзкого германца, по-
дошёл к нашей ложе и остановился, ожидая заслуженных по-
честей.

— Именно с препарированием людей; иначе нет божества, —
сказал я, прекрасно понимая: ежели разъять птицу на скелет,

плоть и перья, всё равно не сыщешь среди этой требухи ни по-
лёта, ни пения. Точно так же, как и в мёртвом императоре

не отыскать его гения.
Но он есть. Должен быть — значит есть.
Даже если его ни для кого, кроме тебя, нет. А это уже почти

по-христиански: никто иной, как ты! Всё решает сила твоей ве-
ры! Но — лишь христианской веры, а именно этому я должен

возразить.
— Ты будешь драться со мной, — сказал я офицеру.
Я видел пот на его лице. Но не увидел изумления.
— Это честь, цезарь, — сказал он.
— Да.
— Ты слаб, — сказала мне императрица.
— А он устал, — сказал я.
— От победы не устают, — сказала императрица.
— От побед и не отказываются, — сказал я, понимая, как это
трудно: не отказаться, хотя и должен. Впрочем, мы говорили
не об этом мире. Или это она говорила не об этом мире, а во мне
был (должен был бы быть) мир.

61
Равнобесие
Офицер на арене слушал нашу семейную перебранку.
— Я слаб, — сказал я моим сухожилиям, моему скелету, моей
мягкой плоти.
— Нет, это мы устали, — молча возразили они. — От побед
не слабеют.
Моя плоть (отдельная от духа и весьма практичная) имела

в виду: мой гений стихиен, мои качества (не все) вполне спо-
собны сравняться с качествами матери-Геи (это, ежели по-
гречески, богиня земли и сама земля, мать и кормилица богов

и людей. Родилась вслед за Хаосом. Иногда упоминается под
именем Хтония).
Она является одной из четырёх первопотенций (Хаос, Гея,

Тартар, Эрос), породившая сама из себя Урана — небо и взяв-
шая его в супруги. Повторю: это ежели по-гречески (но озвучи-
вая буквицами других алавитов). По латыни будет Терра или

Теллус.

— Хорошо, иди. Хранят тебя боги, — разрешила жена-импе-
ратрица.

Я улыбнулся. Мне послышалось, что моя плоть (мои сухо-
жилия, мой скелет и прилипшая к ним мякоть) сказали мне хо-
ром (и солгали мне хором):

— Береги себя!
Я не обиделся. Ежели Юлий Цезарь не обижался по поводу
шуток о своей лысины, кто я, чтобы обижаться на свою плоть
и кровь (это уместная ссылка на послание какого-то апостола
галилеян: «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию,
на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять
будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием
вашим».

Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеле-
ние.

Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет
свое дарование от Бога, один так, другой иначе.

62
Николай Бизин
Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться,
как я.
Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо
лучше вступить в брак, нежели разжигаться»).
Я опять улыбнулся: разговор души и плоти (как у некоего

школяра-француза, но это из опять из области смешения вре-
мён, не всем дано); улыбался я также ещё одной вещи: зна-
ла бы императрица, о чём я помышляю за миг до поединка!

А о чём я помышляю? О том, что на этот случай совсем иную

цитату из послания апостола надобно мне привести: «Относи-
тельно девства я не имею повеления Господня, а даю совет, как

получивший от Господа милость быть Ему верным.

По настоящей нужде за лучшее признаю ;, что хорошо чело-
веку оставаться так.

Соединен ли ты с женой? не ищи развода. Остался ли без
жены? не ищи жены.
Впрочем, если и женишься, не согрешишь; и, если девица
выйдет замуж, не согрешит. Но таковые будут иметь скорби
по плоти; а мне вас жаль».
Но это невидимые битвы, сны во сне. Заблуждения друг
в друге, тщетные ожидания какой никакой помощи от людей
(и лишь потом от Бога). Всё равно всё решаешь сам (вместе

с Богом). Сейчас я сражусь наяву. Сам, безо всякого к себе снис-
хождения.

— Меч.
Кто-то из бывших при нас подал. Замечу, что нас, богов
и властителей, никогда не оставляют в полном одиночестве;

очень ценная мысль! После того как я убью достойного и чест-
ного римлянина, отомстившего за отца, я продолжу её.

Я взял.
— Ты дрябл. Ты давно не упражнялся, — сказали мне мои
скорби по плоти (моя жена).

Я кивнул. И, почти не опираясь руками о воздух (лишь не-
много задев пальцами левой руки перильца ложи), переместил

63
Равнобесие

сознание (и утяжелявшее его тело) на песок арены. Я не сни-
мал императорских регалий, ничего не оставил в ложе моей

жене. Я всё приносил в жертву самому себе.
Как бог и как язычник, я нуждался в жертве. Даже этим
я возражал богу фарисеев (не самому галилеянину, но тем, кто

его распял). Впрочем, будущее подобных ристаний было неза-
видно. «Проведение конкурсов гладиаторов вступало в проти-
воречие с новой христианской религией, пришедшей в Древ-
ний Рим в 404 году н. э. Император Гонорий закрыл школы

гладиаторов. Последним событием стал приход монаха из Ма-
лой Азии, Телемаха, который остановил кровопролитие встав

между бойцами. Возмущенная толпа закидала монаха камня-
ми до смерти.

В итоге император Гонорий запретил гладиаторские бои, хо-
тя охота на диких животных оставалась долгое время. Римляне

сетовали на отмену популярного развлечения».

Да, забыл сказать. Убитый моим соперником германец вы-
ступал с вооружением фракийца. Фракийские гладиаторы бы-
ли вооружены изогнутым коротким мечом (сика) и квадрат-
ным или круглым щитом (парма) для защиты от ударов.

Офицер же орудовал одним солдатским мечом — гладиусом.
Мне подали такой же. Самый обычный, человеческий меч.

И когда мои (божественные) сандалии при моём (божествен-
ном) приземлении ударили о песок, мать-Гея не издала ни сто-
на. Подтвердила, что я (бог) вочеловечился.

Становилось ясно: славная нам предстояла битва! Во время
которой моё тело будет совершать телесные движения, а душа
попробует убедить в своей правоте галилеянина. Который

ни в чём не лукавит просто потому, что он и есть путь и исти-
на... Мне, богу, предстоит убедить персонифицированые (во-
площенные в человека) путь и истину.

Подумал и сам подивился своей дерзости: я маленький бог!
Мне предстоит убеждать того, кого именуют Сыном того Бога,

64
Николай Бизин
который от начала всего. Того, кто выше всех. Зато потом, если
я буду убедителен, через столетия никто не сможет сказать:
каждая душа — христианка!
Но полно. Пора начинать дискурс.
Я кивнул. Цирк замер. Арены перестали дышать. Я сделал
летящий (в божественных сандалиях) шаг. Мой противник
(в человеческих сандалиях) тоже. Мы принялись медленно

кружить вокруг самих себя, невидимым осязанием своим опре-
делив какой-то центр. Центром конечно же был галилеянин.

Но не единственным центром, как я надеялся утвердить.
Что утвердить?

А то, что именно при моём правлении источником государ-
ственного законодательства стало не «естественное право»

(каждого, кто просто существует), а высший моральный закон,

божья правда, довлеющая над всем мирозданием (мало суще-
ствовать, надо исполнять долг). То, что население преврати-
лось из граждан в подданных.

Это уже близко к истине галилеянина. Это близко к божьему
страху: мы даны друг другу, нам страшно оказаться друг без
друга. Народу страшно без императора, императору страшно

перестать быть богом. Богом же он перестанет быть, если отсту-
пит от морального закона, позволит себе безумную гордыню...

Ту самую гордыню, которую позволили себе фарисеи, тем са-
мым перестав быть народом божьим.

Вся проблема моего поединка в том, что я близок галилея-
нину нравственно, но не приемлю его ирреальности (я римля-
нин, я стихийно логичен)... Но вернёмся к моему ристанию!

Итак, мы медленно скользили подле друг друга, выплетая не-
кую окружность. Будь у меня побольше времени на это ничего-
неделание, я бы сравнил свою манеру ведения боя с гипноти-
зирующим взглядом какого-нибудь болотного гада.

А будь у меня ещё больше времени, я бы опять процитиро-
вал нечто, ещё даже не произнесенное (для лучшей иллюстра-
ции происходящего) о неведомом нам племени, родственном

65
Равнобесие

скифам и сарматам (или даже отчасти от них и произошед-
шем): «Поговорка русский человек задним умом крепок впол-
не принадлежит великороссу. Но задний ум не то же, что за-
дняя мысль. Своей привычкой колебаться и лавировать между

неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто

производит впечатление непрямоты, неискренности. Велико-
росс часто думает надвое, и это кажется двоедушием. Он всегда

идёт к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной,

но идёт, оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажет-
ся уклончивой и колеблющейся. Ведь лбом стены не проши-
бёшь, и только вороны прямо летают, говорят великорусские

пословицы. Природа и судьба вели великоросса так, что приу-
чили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Ве-
ликоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно

придумать кривее и извилистее великорусского просёлка? Точ-
но змея проползла. А попробуйте пройти прямее, только про-
плутаете и выйдете на ту же извилистую тропу» (В. А. Ключев-
ский).

Но времени не было! Не только у меня. Его не было вообще.
В мироздании время — это нечто, на самом деле фиксирующее
неизменность данного нам (ежели мы люди) миропорядка.
Время есть там и для тех, для кого завтра равно сегодня или
вчера (без учёта внешних побрякушек). И нет времени для тех,
кто сам мироздание; ежели вы боги, вы вплотную подошли

к пониманию, что никакого понимания не надо. Что мирозда-
ние само определит своё мироздание.

И вот теперь мирозданию следовало определить миропоря-
док. Поэтому я не стал восхищаться совершенством определе-
ния у будущего историка Ключевского данного образа мышле-
ния (или даже данного образа бытия). Хотя успел признать,

что моя многомерность (моё божественное присутствие одно-
временно — и в себе, и во многом, притом что времени нет во-
обще и многообразие мира невыносимо однообразно) очень

соответствует такому взгляду на вещи.

66
Николай Бизин
Но времени не было!

— Если ты убьёшь бога, не обязательно, что тебя обоже-
ствят, — произнёс я.

Надо признать, я даже не запыхался. Хотя и не с чего было
бы, ничего ещё не произошло. Мы выписывали окружности

(каждый свою) вокруг незримого галилеянина. Ещё бы не во-
круг Него! Всё вокруг него (хотя разработан ли их богословами

догмат о троице или Николаю Мирликийскому ещё только

предстоит потрудиться? Бог Отец изначален, и Бог Дух присут-
ствует во всём, и Бог Сын во всём действует... Непостижимо,

как прохождение трёхмерного предмета для населянтов пло-
ского мира).

Кстати, именно так я и решу поединок!
Как иначе? Иначе никак. Только в другом измерении я могу
(безопасно) приблизиться к равноудалённому от меня и (как
и я) «плоскому» сопернику. Ибо (признаюсь, императрица
права) я не слишком хороший боец (мало практики), а офицер
являлся ветераном нескольких кампаний (и что показательно,

живым ветераном); а ещё и то важно, что я даже не запыхал-
ся...

Цените дыхание! Пока оно есть. Не поедайте его, не дави-
тесь им. Цените. Смакуйте.

— Я не хочу убивать бога, — сказал мне офицер.

Но при этом (тоже) несколько ко мне приблизился, протяги-
вая гладиус острием ко мне, а другую руку отводя чуть назад

(не вперёд, как казалось бы, должно быть удобней); я отреаги-
ровал почти зеркально, разве что чуть менее браво (сказалась

плохая привычка: делать всё, даже физиологию, аллюзией че-
го-либо).

— Вы (мы) уже убили бога, — мог бы сказать я. — Чуть менее
(или чуть более: сплошной вероятностный Шредингер, ещё
не рождённый учёный), чем два с половиной столетия назад.
Какое, милые, у нас тысячелетие на дворе?

67
Равнобесие

Офицер мог бы удивиться. Более того, он мог бы растерять-
ся. Более того, он мог бы стать потрясён как от удара свинчат-
кой (я имел в виду хулиганское приспособление для утяжеле-
ния кулака, а не растение)... Потому, даже не услышав этих

(не сказанных мной) слов, он на миг оказался в прострации.

Я сделал шаг, обогнул острие (гладиуса), оказался с ним ря-
дом и ударил его плашмя (гладиусом) по кости. Когда клинок

оказался на песке арены (а это было сразу же), я отступил об-
ратно.

Или (может) даже раньше, нежели клинок завершил своё
падение.
— Всё, — сказал я.
Трибуны взревели. Пусть ревут.
— Возвращайся в действующую армию, — сказал я. — Слава
богам, что их всегда в достатке, действующих армий.
Офицер пришёл в себя:
— Да, цезарь.

Кстати, я несколько путаюсь с этими новомодными админи-
стративными терминами, определяющими функции высших

должностных лиц. Потому маленькая справка: «При Диокле-
тиане (то есть при мне) было подавлено движение багаудов

в Галлии; возвращена под власть Рима Британия; отражены

нападения германцев, вторгавшихся в Галлию; пленных варва-
ров селили в качестве колонов на императорских землях

и в имениях магнатов. Поскольку события III в. показали, что
одному правителю невозможно охватить своим надзором всю

империю в условиях внутреннего и внешнеполитического кри-
зиса, была создана тетрархия, т. е. четверовластие. Диоклетиан

разделил Римскую империю для удобства управления на две

части — западную и восточную. Себе он взял восточную поло-
вину и сделал своей резиденцией Никомедию на северо-запад-
ном побережье Малой Азии, а своему соправителю Максимиа-
ну поручил управлять западной половиной империи

с резиденцией в Медиолане (Милан) в Северной Италии. Дио-

68
Николай Бизин
клетиан (то есть я) и Максимиан приняли титулы августов.

Каждый август получил себе помощника — заместителя, кото-
рый стал называться цезарем. Цезарем Диоклетиана стал Гале-
рий, ставка которого находилась на Дунае. Цезарем Максимиа-
на стал Констанций Хлор, ставка которого располагалась

на Среднем Рейне.
Августы женили цезарей на своих дочерях и обязались через
20 лет возвести цезарей в сан августов и удалиться в частную
жизнь. В спорных вопросах решающее слово принадлежало

Диоклетиану как старшему августу. Предполагалось, что те-
трархия обеспечит централизацию власти и в то же время опе-
ративность управления. Вся империя была разделена на 12 ди-
оцезов, которые, в свою очередь, делились на провинции,

причем образовалось около 100 провинций. Размеры провин-
ций уменьшились по сравнению с прежними, что ослабляло

наместников, но в то же время увеличивало число чиновников;
каждый наместник имел свой бюрократический аппарат.

Гражданская власть в провинциях была отделена от власти во-
енной. Границы военных округов не совпадали с границами

провинций. Военный и гражданский чиновники должны были
следить друг за другом и обо всем доносить императору. Эти

меры должны были предотвратить отпадение провинций, по-
мешать наместникам и военачальникам захватывать власть

на местах».

— Так когда-нибудь будут писать о тебе грядущие геродо-
ты, — мог бы сказать офицер, которого я «пощадил».

Который сам «пощадил» меня, не произнеся: «Писать как
о последнем великом императоре».
— Quo vadis, domine? — мог бы ответить я.
Впрочем, что (и, главное, кто) грядёт, они будут знать и без

меня. Это «без меня» означает: без Римского мира. Без рим-
ских богов. Без римской логики. Потому я и цитирую будущих

историков.

69
Равнобесие

Я бросил свой гладиус рядом с его клинком. Молча повер-
нулся и ушёл с арены. Ибо главным искусством для нас являет-
ся цирк. Действо (зрелище), а не священнодейство (мистерия

преображения).
Можно ли тем, что исчислено и всепобеждающе логично

(тем, что — максимум — в своём экзистансе магично), противо-
стоять тому, что боговдохновенно и непостигаемо? Сложно ли

противостоять тем, что более ложно, тому, что непостижимо
сложно и всего лишь всегда недопонято?
Нет, это просто победа.
Или нет, это — простота.

Непостижимое (и ирреальное) побеждает всегда (но — в веч-
ности). Постигнутое побеждает на миг (но — здесь и сейчас).

Но ведь и «сейчас» — это всегда миг. Так что, ирреальное по-
беждает и сейчас, и всегда?

Нет такого вопроса, ибо всё есть ответ.

Я не стал возвращаться в ложу, к разочарованной импера-
трице. Что бы она мне сказала? Что всё, происшедшее на аре-
не, софистика. Что бы я на это ответил? Что всё есть речь. Наше

главное искусство — выступать на арене речи.
Ибо всё есть (боговдохновенный) ответ.

Когда я проходил мимо ложи, выражение её лица не изме-
нилось. Хотя даже я (как человек) после победного боя нуж-
дался в ощутимой, плотской награде (немедленной близости

моей женщины, если кто не понял). Императрица знала: она
обязанность, а не награда.
Итак, я пошёл к Хлое.
Императрица (имени которой я не называл и не назову)
опять вернулась к мыслям о моей смерти. Это было хорошо для
меня (как она полагала, для неё моя смерть — начало её новой
жизни, аллюзия Воскресения). Но это было плохо для неё:

«Плохо живут те, кто всегда начинают жизнь сначала. Ты спро-
сишь почему, ибо эти слова нуждаются в разъяснении. Потому

что жизнь у них никогда не завершена. Не может быть готов

70
Николай Бизин
к смерти тот, кто едва только начал жить. Поступать нужно так,
будто мы уже довольно пожили. Но так не может думать тот,

кто едва приступает к жизни. Напрасно мы полагаем, будто та-
ких людей мало: почти все таковы».

Итак, я пошёл к Хлое (мимо императрицы) и я пришёл

к Хлое (миновав императрицу); можно было сказать, что я при-
шёл к телу, миновав долг, что я потешил дикую гордыню,

оскорбил хранителей Вечного города... Можно было сказать
и так.
Но можно сказать и иначе: если не я владею долгом, но долг

владеет мной, тогда мне не победить ирреального галилеяни-
на. Вы скажете: в вашем будущем галилеянин всё равно побе-
дил? Вы будете правы во всём, кроме одного: это ваше, а не моё

будущее.
Я сам должен (или не должен?) сказать перед кончиной: ты
победил меня, галилеянин! Не спихивать сию прискорбность
на Юлиана Отступника (тоже, как и я, прагматичного и очень
реалистичного в своей метафизике мечтателя).
Завтра было таким же. Таким же завтра, как и то утро, когда
меня опять не смогли убить. Мне не хотелось о нём думать.
— Диоклетиан, — сказала мне моя женщина. — Ты зануда.

Она говорила с императором. Она знала, что говорит с им-
ператором. Мой император, что хочу, то и говорю. Она была

образованна (Римская империя предполагала, что неграмот-
ных было найти возможно, но сложно), она была красива и со-
вершенно незнакома с китайской философией (Китай — это

была другая империя). «Высшее искусство — позволить пере-
менам происходить естественно, самим по себе. Это действие

в бездействии и бездействие в действии» (это был Сэнцань,
письмена истинного сознания).
— Диоклетиан, — сказала она.
— Что? — спросил я у моей женщины.

71
Равнобесие

— Вчера я тоже говорила тебе, что ты зануда, — утвердитель-
но спросила Хлоя. — Ты как вчерашний снег.

— Я знаю.
Всем памятен лишь прошлогодний снег. А вот вчерашний
снег скорей созвучен со вчерашним веком. Согласитесь, мы
слишком мимолетны, чтобы измерять время чем-то меньшим,
нежели вечность.

Но на этот раз я немного изменил вечности. С моей женщи-
ной. Я согласен.

— Почему ты год назад не сказала мне, что я зануда? Когда
я встретил тебя.
— Потому что ты тогда производил впечатление годности.
Я понял её. Но я разрешил ей развить мысли и спросил:
— О чём ты?
— Потому что ты не прошлогодный снег, — улыбнулась мне
вослед моя женщина.
— Вечность не может быть прошлогодной.
Вот поэтому она моя. Теперь меня могут попробовать взять;

пусть. Я опять пройду меж них. Как когда-то галилеянин меж-
ду желавших возналожить на него руки. Пусть продолжают

желать. Он уже прошёл меж них. Но ещё не прошёл мимо ме-
ня. Ибо я и вчерашний снег, и завтрашний век.

Только так боги могут на равных беседовать с Богом.
Я тоже продолжаю желать. Я тоже собираюсь наложить

на его последователей мои эдикты. Которые ещё только фор-
мулируются, их последовательность ещё определяется. Я ещё

не совершил своего должного... «Я, будучи ещё цезарем, — пи-
сал Юлиан, — в третий раз перешел Рейн; я потребовал от за-
рейнских варваров 20 000 пленных... я по воле богов взял все

города, немногим меньше сорока».

Если кто не понял, это будет написано не просто императо-
ром Юлианом, но Юлианом Отступником. Но «время не лю-
бит, когда его тратят впустую». (Henry Ford, американский

промышленник, владелец заводов по производству автомоби-

72
Николай Бизин

лей по всему миру, изобретатель, автор 161 патента США). По-
тому повторю давешнее! Потому я сам должен (или не дол-
жен?) сказать перед кончиной: ты победил меня, галилеянин!

Повторю и другое: я не должен перекладывать сию при-
скорбность на Юлиана Отступника (тоже, как и я, прагматич-
ного и очень реалистичного в своей метафизике мечтателя).

Как я уже говорил, Великий Рим зиждется на долге его граж-
дан (от «нагромождение»? Или под-данных? Кому мы даны:

себе или Богу? Кому мы поддаёмся? Как дети, играя в под-
давки».

На память тотчас пришло.
— Диоклетиан, — сказала мне (перед покушением на меня
охранников-заговорщиков) моя женщина. — Ты зануда.
Я не сказал ей тогда:
— Да. Я великий зануда. И это одна из причин, по которой
меня собираются убивать: «Истребление зануд — долг каждого
порядочного человека. Если зануда не разъярён — это позор
для окружающих» (Лев Давидович Ландау, часто именуемый
коллегами-физиками Дау).
Потому она не могла сказать мне тогда: «Видишь, они (как
и ты) собираются для благого дела».
Я уже не слушал. Ведь это не было произнесено. Никогда.

Единственное достоинство этого «непроизносимого» — оче-
видность. Итак, о Юлиане Отступнике (возможно, о моей буду-
щей ипостаси). Вот что говорит Аммиан Марцеллин о Юлиане

в «Римской истории»:
«По натуре Юлиан был человек легкомысленный, но зато

имел хорошую привычку, которая смягчала этот недоста-
ток, а именно: позволял поправлять себя, когда вступал

на ложный путь. Говорил он очень много и слишком редко
молчал; в своей склонности разыскивать предзнаменования
он заходил слишком далеко, так что в этом отношении мог
сравниться с императором Адрианом. Скорее суеверный, чем
точный в исполнении священных обрядов, он безо всякой ме-

73
Равнобесие
ры приносил в жертву животных, и можно было опасаться,
что не хватит быков, если бы он вернулся из Персии.
Рукоплескания толпы доставляли ему большую радость;

не в меру одолевало его желание похвал за самые незначи-
тельные поступки; страсть к популярности побуждала его

иной раз вступать в беседу с недостойными того людьми.
Иногда он... допускал произвол и становился непохожим

на себя самого. Изданные им указы, безоговорочно повелевав-
шие то или другое или запрещавшие, были вообще хороши,

за исключением немногих. Так, например, было жестоко то,

что он запретил преподавательскую деятельность испове-
довавшим христианскую религию риторам и грамматикам,

если они не перейдут к почитанию богов.
Равным образом было несправедливо то, что он допускал

включение в состав городских советов вопреки справедливо-
сти людей, которые были или чужими в тех городах, или же

совершенно свободны от этой повинности благодаря приви-
легиям или своему происхождению».

— Для чего ты так выделяешь эту справку курсивом? — мог-
ла бы сказать мне моя женщина. — Прежде ты ничего и никого

не выделял, был ровен со всеми.
Она ошибалась. Я часто выделяю вещи из ряда вон.
Но не всегда делаю это видимо. На этот раз я решил видимо
пояснить:

— Этот Юлиан (возможная моя ипостась) ещё и мой едино-
мышленник. — Я имел в виду, что взамен описания моей внеш-
ности (пусть геродоты стараются); я опишу моё становление,

мой путь из прошлого в будущее и недолгую «остановку» (кур-
сив: движение на месте) в настоящем.

— Проигравший единомышленник. — Она имела в виду, что
эти мои рассуждения о трехнаправленном пути противоречат

моему же утверждению о моей всеобщности, о невидимом про-
хождении многонаправленности «времени» через «плоскую»

трехмерность его.

74
Николай Бизин
— Ещё не проигравший. Ему только предстоит проигрыш. —
Я давал ей понять, что согласен с её обвинениями.

Моя женщина могла бы усмехнуться: как и Юлиан, ты го-
тов, чтобы твои мысленные огрехи поправляли? Так отче-
го бы (вослед будущему Юлианову поражению) не пытаться

измыслить воскресшее язычество, а сразу принять веру гали-
леян.

Я не стал напоминать ей, что фарисеи (законники) распяли
галилеянина руками (беззаконных) римлян.
— Я бог, — мог бы ответить я. — Я не менее горд, нежели
прошлые, будущие и настоящие фарисеи. Те, кто его распял,
тем самым (сами) обрекли себя на поражение в дискурсе.

Я тоже (и тоже по-своему) распну его. Чтобы потерпеть пора-
жение в дискурсе и тем самым оказаться распятым на его ир-
реальности.

Это прозвучало как божественная музыка.
Она усмехнулась бы:

— Ты утешаешься философией Боэция (человека из буду-
щих — последних — римлян): есть музы’ка инструмента (ис-
полненная: deus ex machina), есть музы’ка измысленная, и есть

единственно настоящая: музы’ка небесных сфер. Ты уповаешь
на то, что возможно измениться в будущем настолько, чтобы
изменить себя прошлого.
— Да, ибо нет ни прошлого, ни будущего, есть «всегда».
— Так вот на что ты рассчитываешь. Что (как deus ex
machina) из твоих прошлого, настоящего и будущего будет
предъявлена лишь суть. Но этот (хотя возможны и другие)
«бог из машины» какой-то не римский, скорей он созвучен
(раз уж мы о Боэции) твоему галилеянину... «Фраза deus ex
machina на латинском языке, в переводе: „бог из машины“, —
выражение, означающее неожиданную развязку в ситуации,

на которую воздействует фактор, который ранее не имел от-
ношения к ней, т. е. появление неких сил при помощи специ-

75
Равнобесие
альных механизмов, решающих проблемы главных героев.

Проще говоря, кто-то или что — то в последний момент, вне-
запно появившись, спасает главных героев от неминуемой ги-
бели».

— Именно — «всегда»: от Коммода-гладиатора к Юлиану
Отступнику, я (не только моё я, но вообще все единичные я)
где-то между.
Разумеется даже разумом, что этого разговора не было.
Не то по всему бы вышло, что и моя женщина (а не только моя

императрица-жена) подталкивает меня к реальным ристани-
ям. Заставляет меня отказываться от неоспоримого превосход-
ства, для-ради превосходства оспариваемого. Но это бессмыс-
ленно!

Ибо физически (здесь и сейчас) можно превзойти кого угод-
но (даже меня, чьим статуям обязуют поклоняться во храмах

всех римских городов), а вот неоспоримое превосходство — вез-
де и всегда.

И даже его проигрыш для него победа.

— Откажись от неоспоримого, и галилеянин бы тебя по-
нял, — могла бы сказать моя женщина.

Сказала неправду: неоспоримый бы только тогда меня по-
нял, если бы я стал спорным. Из милосердия пожалел бы низ-
шего вместо того, чтобы осудить дерзкого.

— Не понял бы, — коротко ответил бы я. — Но и жалеть бы
не стал.
Я не стал бы объяснять, что жалость — это не любовь. Тем

более — женщине. Ведь женщина всегда (!) не понимает. По-
тому и не может жалеть идею, снисходя своей жалостью до че-
ловека. Более того, известно, что женщинам Рима жалость

не слишком была известна. Известны были либо страсть
(к мужчине), либо воля к власти (над миллионами мужчин).
Например, напомню: «Император Древнего Рима Луций
Элий Аврелий Коммод был задушен по сговору атлетом Нар-

76
Николай Бизин

циссом, с которым часто упражнялся в борьбе. Своим деспо-
тичным характером и манией преследования он вынудил при-
ближённых ему людей на убийство.

Его сестра Луцилла была очень расчётливой интриганкой

и рвалась к власти. Она возглавила заговор Сената против бра-
та, он об этом узнал и казнил всех, и виновных и невиновных,

а саму сестру сослал на остров Капри, где вскорости по его же
приказу её и убили.
После этого Коммод стал болезненно подозрителен, любой
навет на кого-нибудь стоил тому жизни. И очередь дошла

до приближённых, Коммод решил казнить вольноотпущенни-
ка Эклекта, префекта Летаи и наложницу Марцию, у которой

Коммод был в неоплатном долгу: она когда-то спасла ему
жизнь. Приговоренным стало известно об их участи, и они

не стали ждать своего смертного часа, а решили убить Коммо-
да, что у них и получилось. Кстати, гибель Коммода Сенат и на-
род встретил ликованием, быстренько разрушили все статуи

и изображения ненавистного Коммода и заклеймили его имя
вечным позором».
— Его успели сделать богом при жизни? Или сделали богом
после смерти? — могла бы спросить моя женщина...

Но и на этот вопрос я не ответил (бы) никогда. Ибо эта бесе-
да — в великой немоте (Silentium) и не учитывает одной про-
стой вещи (опять-таки из иных времён): «У Фёдора Тютчева

есть замечательное стихотворение „Silentium!“ (для ценителей
выложу его в конце заметки).
Хочу обратить ваше внимание на знак восклицания в конце

названия. Удивительно, но практически все переводят это на-
звание как „Молчание“, совершенно игнорируя указанный

знак препинания. И совершенно напрасно!
Дело в том, что название Фёдор Тютчев написал на латыни,
а по правилам латинского языка восклицательный знак
на конце простого предложения (пусть даже состоящего
из одного слова) придаёт предложению повелительное накло-

77
Равнобесие

нение. То есть в действительности название произведения Фё-
дора Тютчева звучит не как безликое „Молчание“, а как пове-
ление: „Молчи!“. Собственно, с этого же слова оно

и начинается».
Но и «молчи!» я не стал говорить. Я был слишком занят.

Шёл от Коммода-гладиатора к Юлиану Отступнику. Сама зем-
ля подо мной кричала. Такой здесь silentium, когда сама плоть

вторит будущему поэту из земли, римлянам доселе неведомой.

А Юлиан, верно, слышит, как я (римский император и языче-
ский бог) иду к нему, дабы отнять у него суть его веры (ведь он

тоже ученик галилеянина).
Положительно, мне нужен другой мир. Но — молчи!

«Теперь, почему я об этом говорю... Дело тут не только в не-
брежности переводчиков и желании восстановить подлинное

название стихотворения. Дело в другой, не менее известной
фразе на том же языке: „etruscan non legatur“, которая сейчас
приписывается древним римлянам. Тут хочется спросить:

а разве римляне со своим латинским языком не вышли из этру-
сков? Те же шесть падежей, отсутствие артиклей, наличие скло-
нений... То есть всё то, что есть и в этрусском языке и в латин-
ском (да и в русском, раз на то пошло), но нет в так называемых

романских. И как и в русском и в этрусском языках, знак вос-
клицания в конце простого предложения придаёт ему повели-
тельное наклонение. Могли ли римляне, чей язык вышел

из этрусского, возник на территории, занимаемой этрусками,
не знать и не понимать язык своих предков? Нет, не могли.
Тогда, откуда взялась эта фраза?

Удивительная вещь, но ещё лет шесть-семь назад мне попа-
далась на просторах Интернета история о том, как некий евро-
пейский историк-лингвист при попытке перевода этрусских

надписей воскликнул именно это: «Etruscan non legatur!»

То есть воскликнул, понимаете? То есть не «этрусское не чита-
ется», а «этрусское не читать!». Прочёл, видимо, что-то там

этакое...

78
Николай Бизин
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, —
Питайся ими — и молчи.
Лишь жить в себе самом умей
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно — волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..
Ф. Тютчев (найдено в Яндексе по запросу: Silentium)
Действительно, это не принадлежало мне. Сама земля
об этом кричала. Словно бы содрогаясь, причём не только
от моих шагов.
Но я всё ещё был слишком занят, чтобы умерить шаг. Я шёл
от Коммода-гладиатора к Юлиану Отступнику. Я уходил всё
дальше и дальше. Следовало попрощаться с женщиной. Моей
женщиной. Только моей.
Тем более — попрощаться:
— Хлоя.
— Что?
— Прощай.
— Прощаю.

79
Равнобесие

— За что? — спросил я, зная ответ.
— За занудство.

В сопровождении дожидавшегося меня у её дверей претори-
анца я пошёл по коридору. Чувствуя некоторую неуверенность

в суставе стопы. Не мог определить, что это. То ли онемение,
вызванное позвоночной грыжей, то ли не до конца залеченный

сустав. В отрочестве я возвращался затемно к месту ночлега че-
рез строительную площадку, прыгая с одного мраморного бло-
ка на другой мраморный блок, и оступился.

Врачам я ничего не сказал. Никаких примочек. Никаких на-
крепко привязанных к щиколотке дощечек. Никаких перевя-
зок. Всё сам. Всё само по себе.

Увечье (если его можно так называть) почти не мешало мо-
им атлетическим и воинским упражнениям, положенным че-
ловеку моего положения для полного образования. Почти. По-
тому что вразумляло о наличии непреодолимых сил, перед

которыми всё — ничто, а тренированная и бодрая юность по-
просту хрупка.

Увечье напоминало мне (императору) о почтительном отно-
шении к непреодолимому. Сустав (или таки позвоночная гры-
жа?) напоминал, что я (император) хрупок. Что со мной всего

лишь один преторианец (моё тело). Да и то его присутствие бо-
лее чем формально. И содержания почти не имело.

Итак, о форме и содержании моего (без смерти) Воскресе-
ния. Могло показаться, всё было точно так, как перед прошлым

покушением. Разве что не было столь точно определено, куда

(к Юлиану) и откуда (от Коммода) я иду. Согласитесь, невоз-
можно надолго всерьёз относиться к видимости.

Это как разница между внешностью женщины и реальным

(через неё) рождением в мир. Или разница видимостью соци-
ального служения (хлеб и зрелища) и прочностью каких угодно

скреп Pax Romana... Мне (и Римскому миру) прежде всего был
требовательно важен мир невидимый.

80
Николай Бизин
Потому всё было почти так, как в прошлый раз. Разве что
сейчас я своё «почтение» к непреодолимому рассматривал как

«прочтение» (текста, написанного на языке самого первого че-
ловека), а также как различение его буквальности и его истол-
кования (ведь вы обязательно спросите: откуда у прачеловека

письменность? От нас, пришедших ему на смену.
Вот откуда мои возможности: быть и ;, и ; (;;, ;;, ;;) —

сочетание первой и последней букв классического (ионическо-
го) греческого алфавита, которое является наименованием Бо-
га в Книге Откровения Иоанна Богослова, символами Бога как

начала и конца всего сущего).
Почему, я думаю, мне возможно воскреснуть без смерти?
А потому что в начале было Слово. Слово прощения.

Оно мне понадобится, если в этом дежавю (и’наче: очеред-
ным Дантовым кругом мироздания, если обратиться к аллюзи-
ям с будущим италийским классиком будущего Ренессанса) всё

опять (очень занудливо) повторится... Да, уже начал повто-
ряться. Если я прощаю мирозданию эти повторы, то и миро-
здание простит неповторимого меня.

И здесь меня опять остудило моё увечье!

Моя увечная ступня (?) напоминала мне (императору) о по-
чтительном отношении к непреодолимому. Сустав ступни (или

таки позвоночная грыжа?) напоминал, что я тоже (хотя я и бог,
и император) хрупок. Что со мной всего (и всегда) лишь один

преторианец (моё тело). Да и то его присутствие более чем фор-
мально. И не имеет отношения ни к суставу, ни к позвоночной

грыже.

Потому, когда из-за ближайшего поворота выступил его не-
посредственный командир (мне хорошо известный) в сопрово-
ждении нескольких воинов (мне неизвестных) и они ловко об-
ступили меня (а преторианец охраны даже не попробовал меня

заслонить, напротив, отступил в сторону), что я должен был
подумать? Разумеется, ничего!

81
Равнобесие

Признаюсь, как бог (в особенной, отличной от повседневно-
сти ипостаси), я вообще не думаю. Я полагаюсь на волю бога

(что сродни мировоззрению последователей галилеянина),
но — под волей бога я разумею свою волю.

То есть волю самого себя (что в корне отлично от мировоз-
зрения последователей галилеянина). В любом случае,

я и не думал «думать» — зачем?
Структура происходящего была ущёрбна, как незалеченный
сустав. Любой мой поступок был бы как неуверенная стопа
на сыпучем песке мгновений. В которых ни одной песчинки

нельзя было поправить. Каждое мгновение оказывалось само-
достаточно. Каждое мгновение оказывалось (ежели оно было

предсмертным) незабываемым (ибо вместившим в себя всю
мою жизнь).

Потому я просто поручил себя воле богов (известно, в рим-
ском пантеоне присутствовал не только я). Следовало опять же

вновь учитывать, что фактически (по всему своему виду), при-
дя меня (бога) убить, мои предполагаемые убийцы были мне

(системному противнику христианства) сомысленны.

Они либо сами хотели стать богами (вырвавшись в импера-
торы), либо избрать себе бога, чтобы пользоваться его благами.

Но они ещё не поняли: стать — значит быть.

Стать богом — довести свои мысли, чувства и силы до запре-
дельного воплощения. Вся гордая стать бытия должна претер-
петь изменения. Размножиться, вместо того чтобы исцелиться.

Много «экзи’стансов» вместо целостности Одного.
Которые «экзистансы» отрицают Одно! Просто потому, что
его не знают.
Итак, незнание. В этом суть языческого восприятия мира —
в знании деталей и потере сути. Кстати, в этом же причина

множества военных переворотов, уже едва не погубивших им-
перию.

Казалось бы, зачем переворачивать из пустого в порожнее?
Всем известно, что внутренние распри губительны, но не они

82
Николай Бизин
главное! Главное, они происходят в борьбе за Империю! За ея
экзи’станс, административно сделавший меня богом, стоило
мне занять вершину карьерной лестницы.
И теперь меня могли бы убить, ибо только так возможно
стать выше. Гордая стать.

Итак, я вышел от моей женщины. Опять. Словно бы родив-
шей меня. Опять. Каков вышел, таков и получился. Опять без

наслоения всего, нужного (недаром помянул о нужниках импе-
раторских) и неизбежного (избегая бегства от ирреальности).

Опять, всё опять и опять.

И (опять) как будто время повернуло (вспять). Сопрово-
ждавший меня преторианец «отступил» в сторону. Убийцы же

(я их прекрасно — на этот раз! — узнал, это была моя офици-
альная охрана) «обступили» и «придвинулись», сжимая в ру-
ках (что-то новое, в прошлый раз до этого не доходило) обна-
жённые мечи... Как будто в моем миросложении имеют

значение телодвижения!
Я (как и тогда, до мечей) спросил о значимом:
— Кто из вас поклялся, что будет пить мою кровь?

Они (как и всегда, с мечами или без мечей) затрепетали. Мо-
жет, кто-нибудь один из них был (если не все они были) тай-
ный христианин. Казалось бы, христиане и убийство. Но я го-
товил гонения, и они вполне бы могли «положить души свои

за други своя». Но своим вопросом о крови (моей, божествен-
ной) я вполне заставал их врасплох. Потому я и обыгрываю

мысленно телодвижение «был», чтобы оно не обернулось моей
былью.

— Я всего лишь хотел узнать, как могли бы развиваться со-
бытия, — сказал я им.

— О чём ты, император? — изумились мои заговорщики. —
Мы поклялись показать тебе, насколько ты невнимателен
к собственной безопасности!
Я вгляделся в них. Конечно, они лгали. Но важней сейчас
(и всегда) было другое: я знал, как будут развиваться события.

83
Равнобесие
Знал о будущем императоре, который проиграет мою битву.
Потому я (в моём прошлом настоящем) не должен повторять
(в его будущем настоящем) главной его ошибки.
«В год 361-й Юлиан становится повелителем всей Империи.
Это был нестандартный, талантливый, одинаково склонный
к философии, боям и походам, астрологии и мистике молодой
человек. Интеллигенция могла радоваться: впервые за сто лет
во главе государства оказался образованный лидер, человек
утонченной культуры. Легионы тоже могли радоваться — они

знали молодого императора как полководца, победителя гал-
лов и германцев.

Все могли радоваться, но... Первым его эдиктом стал указ

о возобновлении языческих жертвоприношений в качестве го-
сударственного культа. Юлиан задался невозможной целью —

повернуть колесо истории, восстановить язычество и возро-
дить весь основанный на нем уклад религиозной, культурной,

политической жизни. Он пытался реформировать языческую

жреческую касту по образцу христианской церковной иерар-
хии и место верховного жреца оставлял за собой».

Ошибкой Юлиана было то, что он позволил себя (не вовре-
мя) убить. А вовсе не то, что язычество уже умерло. Ибо (в срав-
нении с Воскресением галилеянина, поправшем любую фор-
мальную логику) все философские построения прошлого были

несущественны. Они не решали никаких проблем мироздания,
потому не отвечали ни на прошлые вопросы, ни на будущие.
Юлиан прекрасно это понимал.
Впрочем, Юлиан решился реанимировать язычество. У него

были всё внутренние основания для такой попытки: его обра-
зованность и его талант, его социальное положение. То есть его

гениальность как императора. Он никак не мог позволять себя

убивать. По крайней мере, до того момента, как его смерть ста-
ла бы полезна его Реставрации.

Тогда и я (из моего прошлого) мог бы счесть, что он (в своём
будущем) воскрес из мертвых посредством её осмысленности.

84
Николай Бизин

Чем превзошёл бы христианских мучеников, количество кото-
рых уже было весьма приумножено Нероном и (отчасти) ещё

только будет приумножено мной.

Впрочем, это мне (из моего прошлого настоящего) легко су-
дить о том, что произойдет (уже произошло) в его «будущем

настоящем» (имеется в виду подготовляемая реформация язы-
чества). В сущности, Юлиан мог бы внести элементы индуизма

(религии, благодаря походам Великого Александра) в желез-
ный фрейдизм (тоже термин из далекого будущего) греко-рим-
ских верований (достаточно, впрочем, расширенных различ-
ными мистиками египетской традиции (обещаний воскресить

весь народ Египта посредством «воскресения в Осирисе» царя-
фараона).

Но и этот подход формален. На его месте я решил бы иначе.
Раз уж речь о язычестве, быть может, следовало идти от языка?

Повторю эту мысль на новой ступени понимания: логосы Бо-
жии — это внутренняя основа и сущность всего существующе-
го. Это «смысл всех смыслов» (Св. Григорий Богослов). Святые

Отцы говорили о логосах как о «первообразах, которые суще-
ствуют помимо чувств» (М. И.), как о Божиих «идеях-волениях,

волящих мыслях» (И. Д.). Это идеи-прообразы, согласно кото-
рым Бог «и предопределил, и произвел все существующее»

(Дионисий Ареопагит). Это Его мысли, ведь «Бог творит мыс-
лью, и эта мысль ... становится делом» (И. Д.). «Слово Мое, ко-
торое исходит из уст Моих, — оно не возвращается ко Мне

тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для

чего Я послал его» (Ис. 55:12). Логосы — это и образующее на-
чало всякой твари, и орудия, посредством которых Бог творит

мир. Это «действующая причина всего сотворенного» (св. Ва-
силий Великий). Это и идея, и принцип, и закон тварного бы-
тия, и цель, к которой тварь устремлена (М. И.). «В отношении

к Богу — это Его идеи, хотения. В отношении к каждой вещи —
ее формирующий принцип, по которому она получила бытие,

85
Равнобесие

ее закон. В отношении к деятельности — ее смысл, цель, наме-
рении, план, правило» (С. Л. Епифанович).

Как мысли человеческие еще не весь человек, так и мысли
Божии еще не весь Бог. Сущность Божия превышает Его идеи.
Греческие Отцы писали, что изволения Бога о мире находятся

не в сущности Божией, а в том, что Ей последствует — в Боже-
ственных энергиях. Божественные энергии, а значит, и Его за-
мысел о мире вечны. Св. Иоанн Дамаскин называет логосы

«предвечным и всегда неизменяемым Божиим Советом» (Со-
ветом — не в смысле «совещанием», а — «волеизъявлением).

Это не естество Божие, а мысль, общая воля Пресвятой Трои-
цы, Слово Божие о мире. Именно эти мысли (логосы, слова),

«извечные причины тварных существ», и образуют вечную ре-
альность. «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут»

(Мф. 24:35) — значит, они реальнее привычной нам матери-
альной реальности.

Слово — Второе Лицо Пресвятой Троицы. То Слово, чрез
Которое все «начало быть» и без Которого «ничего не начало

быть, что начало быть» (Ин. 1:3), — это Божественная Ипо-
стась, это Сам Бог, Его Откровение в мир (Григорий Бого-
слов). Тварный мир существует вне Бога («не по месту,

но по природе» — И. Д.), но логосами «засеяно» все простран-
ство тварного мира. Таким образом, Бог сразу и «вне» и «вну-
три». Мир творится согласно логосам, но не сами логосы ста-
новятся тварными существами» (Божественные энергии

Григория Паламы, логосы Максима Исповедника и их уча-
стие в Творении мира, изложенное в современной научной

терминологии Р. Б. Галина (Руссо)» — речь о сотворении мое-
го мира! Для этого мне предстояло совершить невообразимое:

воскреснуть, не умерев.
Но (для начала) следовало реанимировать Словом самого
Юлиана Отступника.
Я замер, как галилеянин, богом языческим пораженный.
Именно что — от языка (произношения). Это было решение.

86
Николай Бизин
Итак, решение пришло. И я (император и бог) вернулся в ту
реальность, в которой мне предстояло претворить его в жизнь.
Я спросил старое, но по-новому:
— Кто из вас поклялся, что будет пить мою кровь?
— О чём ты, император? — изумились мои заговорщики. —
Мы поклялись показать тебе, насколько ты невнимателен
к собственной безопасности!

Воистину, история тщилась повториться. Но не в виде фар-
са, а в виде тщетного усердия свободных римлян. Ирония про-
исходящего заключена не во внешней форме, в которой томит-
ся действие, а в изменении сути действия. Данные «свободные

римляне» были столь же не свободны в своём предназначении,
как и я, император и властитель их дум и поступков (чистая
правда, без элементов самоиронии. На их месте я стремился бы
занять моё место).
Я, вполне безоружный, находился в обществе нескольких

профессиональных воинов. Которые под взглядами других, ни-
как с ними не связанных воинов разыграли передо мной дур-
ную пьесу. Которая (по законам жанра) и не могла быть чем-то

иным, нежели эллинской трагедией (там боги откровенно лю-
ты и радостны, и главную поясняющую роль играет хор). По-
тому я спросил:

— Где хор?

Я имел в виду: станьте профессиональными плакальщика-
ми! Из таких профессиональных плакальщиков (кстати, в Ри-
ме запрещённых), которым когда-нибудь «будет предстоять»

оплакать смертельно раненного Юлиана. Но они, конечно,
не поняли. И не изменили будущей гибели Отступника.

Я имел в виду: засейте логосами свою пустоту! Но они нахо-
дились здесь и сейчас.

Погибающего (во всех тогдашних смыслах: его будут ана-
фемствовать веками) блистательного императора-язычника

этим моим несостоявшимся плакальщикам предстояло бы

87
Равнобесие

«не» провожать в последний путь «не» здесь и «не» когда-ни-
будь (мне лень было приводить точные дату и место).

Всё «не» было так же, как и в прошлый раз. Кроме, разве
что, главного: у моего бытия появился смысл.

Почему? Потому что «не» я увидел технологию своей побе-
ды над галилеянином. Технологию победы моей божественной

гордыни над его божественным смирением. Победа была
«не»возможна и (оттого) почти достижима. Но мне следовало
(бы) продвинуться дальше.

Я пошёл дальше. Мои убийцы метнулись, выстроились пра-
вильно и изобразили, как они меня берегут. Здесь (в прошлый

раз) я должен был вспомнить ещё одну историю, не столь дав-
нюю, как с Калигулой: Во время египетского похода я поручил

Галерию (моему цезарю, помощнику) двинуться в Месопота-
мию против персов, которые оспаривали у римлян главенство

над Арменией. Галерий потерпел поражение в этом походе.
Тогда я направился к нему на помощь из Сирии и, встретив,

подверг жестокому унижению, заставив на виду у солдат прой-
ти в пурпурной императорской мантии целую милю пешком

за своей колесницей. Галерий двинулся в новый персидский

поход. На сей раз он разбил персов наголову в Армении и за-
ставил их уступить римлянам пять провинций за Тигром (297).

Я походил на своего цезаря тем, что подчинялся необходи-
мости. До вожделенной капусты было далеко.

Моя гордыня опиралась на технологию победы — изменить

будущее, чтобы (оттуда) придать прошлому новый смысл... Га-
лилеянин делал это смиренно и без усилий. Мне придётся при-
ложить силу.

— Где хор? — повторил я.
Я по-прежнему хотел осмысленности своего бытия. Хотел,
чтобы хор богов (не) объяснял мне метафизику происходящего

(но наполнял «мой» мир логосами) Уже иначе, конечно, объ-
яснил. Но я нуждался в ясности.

Ирреальность мне не подчинялась. Или таки подчинится?

88
Николай Бизин
— Стойте на месте, — сказал я.
Все замерли.
— Пойте, — сказал я.
Я не ждал, что они станут презирать себя. «Если гордость
от презрения к другим поднимается до презрения к самой себе,

она станет философией» (опять из будущего: Francis Bacon, ан-
глийский философ, историк, политик, основоположник эмпи-
ризма и английского материализма).

Философия, логически осмыслившая ирреальное, убьёт ве-
ру.

Мне не было нужды, чтобы мироздание веры стало своей
противоположностью (плоскостью неверия). Как могла бы

у меня возникнуть такая нужда, если я не верю в саму возмож-
ность мироздания без какой-либо веры? С другой стороны,

только боги могут низвергнуть богов.
— Пойте, — повторил я (ещё до того, как они услышали моё
первое «пойте»).
Мир слишком плотен, в нём слишком тесно. В любой точке
прошлое может опередить будущее, причём не единожды.
Каждая пядь и каждое мгновение окажутся (и оказываются)
заполнены многими вечностями.

Впрочем, о чём я? Сейчас меня будут препровождать из ми-
ра дольнего в мир горний. Если я, конечно, позволю.

Тогда мою автоэпитафию можно будет записать так: «Гай
Аврелий Валерий Диоклетиан — один из величайших римских

императоров (284–305 годы н. э.) (см. Историю Римской импе-
рии). Его царствование особенно знаменательно установлени-
ем новой формы монархического правления — неограниченно-
го самодержавия (домината), сменившего созданный Юлием

Цезарем Октавианом Августом принципат, при котором госу-
дарь отчасти разделял свою власть с народом и сенатом».

То есть родившегося в 284 году до н. э., убитого и обожест-
влённого несколько ранее 305 года н. э. Но и в этот раз (точно

89
Равнобесие

так же, как и в прошлый) я не мог этого допустить. И не допу-
стил, правда, иначе, нежели в прошлый раз.

— Меч, — сказал я одному из преторианцев.
— Что? — мог бы сказать тот в ответ. Но опять-таки не успел.
До его рассудка дотянулся первый посыл (пойте), и он запел
(точнее, собрался это сделать). Одновременно с ним собрались
это сделать и остальные мои убийцы.
Я стал «делать вид»: надел на лицо маску ярости и гнева

(из какой-то модной трагедии, не знаю). Потом я сделал дви-
жение, и преторианцы (зрители моего театра) «отшатнулись»

(оставшись на месте): они «вновь» осознали, кто они и кто я.

Осознали, что их коллективное сознательное (ложно понимае-
мое как единомыслие нескольких ego) имеет своей целью пре-
кращение моего физического бытия. Но не могли учесть того,

что со мной был «ещё один я» (моё единичное бессознатель-
ное).

Этот «ещё один я» протянул руку и взял меч из руки прето-
рианца. Мог бы взять вместе с рукой, но зачем мне (богу) рука

человека?
Этот «ещё один я» обозначил (намекнул на) движение

острием меча в сторону глаз обезоруженного воина. Тот отшат-
нулся (точнее, только собрался; точнее, даже не сам реагиро-
вал, а рефлексы; точнее... Впрочем, можно так «собираться»

бесконечно!), его рука, мной так и не взятая у него... и я мог

быть удовлетворён достигнутым (иного бы и не было: «Поми-
мо реставрации древней римской религии Юлиан планировал

заново отстроить Иерусалимский храм для иудеев» — чем
не выпад?)
— Август! — воскликнул ошеломлённый преторианец.

Я продолжал делать вид, что обезумел и собираюсь его по-
разить насмерть. Каким же образом я мог попробовать пораз-
ить галилеянина, не прибегая к радикальной перестройке ми-
роздания (не исполняя той своей мысли, что было бы, если б

никакого распятия Его и смерти Его не было):

90
Николай Бизин
«Наиболее чувствительный удар нанесла христианству
школьная реформа Юлиана. Первый указ касается назначения
профессоров в главные города империи. Кандидаты должны

быть избираемы городами, но для утверждения представляе-
мы на усмотрение императора, поэтому последний мог не ут-
вердить всякого неугодного ему профессора. В прежнее время

назначение профессоров находилось в ведении города. Гораз-
до важнее был второй указ, сохранившийся в письмах Юлиана.

„Все, — говорит указ, — кто собирается чему-либо учить, долж-
ны быть доброго поведения и не иметь в душе направления, не-
согласного с государственным“. Под государственным направ-
лением надо, конечно, разуметь традиционное направление

самого императора. Указ считает нелепым, чтобы лица, объяс-
няющие Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота и других ан-
тичных писателей, сами отвергали чтимых этими писателями

богов. Таким образом, Юлиан запретил христианам обучать

риторике и грамматике, если они не перейдут к почитанию бо-
гов. Косвенно же христианам было запрещено и учиться, раз

они не могли (морально) посещать языческие школы».
Преторианец ещё и ещё отшатывался, вскрикивая:
— Август! Август!

Он даже не пробовал заслониться руками. Просто оказывал-
ся вне досягаемости. Это не было нападением на меня, бога.

Но противлением воли моей являлось.
Я обернул своё безумное лицо к прочим воинам:
— Он противится?
Они молчали. Разглядывали гримасы (одна за другой)
на моём лице.
— Так он противится мне или нет?
— Да.
Что ещё они могли сказать?
— Убейте его.
Что ещё я мог сказать, чтобы заставить их проявить даже
не свои намерения, а свою суть?

91
Равнобесие
— Август! — ещё раз вскрикнул обречённый преторианец.
— Я не время года, — мог бы сказать я. — Я бог твой. Время
надо мной не властно. Я могу быть и июлем (я намекал на Юлия
Цезаря).
Но этот «Брут» сказал вдруг:

— Ты мой император, но не мой Бог! Ибо я исповедую Хри-
ста распятого и воскресшего в третий день по Писанию. И взо-
шедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и паки грядуще-
го со славою судить живых и мёртвых, и Его же царствию

не будет конца.

Я не стал рассуждать о том, как мог последователь галилея-
нина проникнуть в моё ближайшее окружение, в мою охрану,

и следовать за мной повсюду (кроме нужных мест). Более того,
я не стал оспаривать точности формулировок Символа их веры

(да ещё и не был созван Собор, которому предстоит его при-
нять).

Так же не помянул я и о своей догадке, о тайных христианах

в моём окружении; зачем? Не этим (уже прошлым) определя-
ется настоящее.

— Я твой Царь, — я произнес это слово подчёркнуто с заглав-
ной буквицы. — Я власть. Любая власть — от (твоего) Бога.

— Я подчиняюсь тебе, ибо так заповедал нам Иисус, — про-
должал преторианец. — Но мне нет дела до ложных хранителей

твоего якобы Вечного города.

Я всё же (нечего скрывать от себя) тихо радовался предви-
денному мной разоблачению.

— Но ты мне противишься!
Он возразил:

— Смерть без того, чтобы я не возразил ей, есть самоубий-
ство, предательство моего Господа.

Я знал, что последователи галилеянина не всегда признают

самоубийство именно что самоубийством, но пространство ка-
зуистики меня сейчас не интересовало.

92
Николай Бизин

— А вы? — спросил я у остальных. — Если они его «покара-
ют» (по моему ли приказу или даже опережая оный), это будет

сродни Иудову поцелую и последующему распятию. «Но ведь
ты (как и прочие) собирался меня убить», — мог бы сказать я.
— Ты собираешься принять эдикты против христиан, —
мог бы ответить он. — Мы будем подвергнуты репрессиям. —
Он смутился бы и добавил: — Но эти мои товарищи со мной
не «поэтому». Они честные язычники.

— А ведь и распяли вашего Бога «поэтому» же, — мог бы ска-
зать я. — Дабы не возмутил народ и не навлёк репрессии рим-
ских властей на иудеев.

Но я знал, что всё это слова, слова, слова. Человек всю свою

жизнь похотлив, корыстен, лжив, осуждает, к себе снисходите-
лен. Чего ждать от человека? Только честности.

— Честные язычники, — повторил бы я.
— Да, — опять подтвердил бы он.
Но ничего этого не было. Вместо этого я велел «честныи
язычникам»:
— Распните его.
Они подчинились. Наложили на товарища руки. Повели
и (наверное) «собрались» распять. Мне не было интересно, как
и где. И воскреснет ли он в третий день по Писанию, тоже
не было интересно. Да и времени не было, я уже говорил.
Я думал. На этот раз о молитве Василия Великого. Думал
о столкновении великих умов, быть может, не сводивших их

обладателей непосредственно лицом к лицу, но многое опреде-
ливших в христианском миропонимании:

«... Василий, родом из Каппадокии, был сыном знатных

и богатых родителей. Всегда первый в учении и в кругу сорат-
ников, получивший образование в лучших училищах Афин,

еще блиставших тогда языческой греческой ученостью, он был

талантлив во всем — в философии, поэзии, красноречии, мате-
матике, музыке. И он ничего не отринул из сокровищницы

93
Равнобесие

языческого знания — все взял на вооружение, соединив с би-
блейской традицией, сверив с духовным опытом православных

подвижников.
Интересно, что в Афинах он учился в одно время и у одних

наставников с Юлианом — будущим императором, племянни-
ком Константина Великого. Юлиан, как и Василий, приехал

в Афины с целью завершения образования. Он тоже любил

первенствовать и не уступать никому ни в философском дис-
путе, ни в спортивных состязаниях. Но духовный склад его был

другой. Рано осиротевший, оттесненный кузенами от трона

и едва не убитый в борьбе за власть, он с детства привык смо-
треть на христианство как на религию убийц его отца и его лич-
ных врагов.

В Афинах он знакомится с философом — неоплатоником
Максимом Ефесским и входит в его религиозно-философский
кружок, объединенный почитанием Гекаты — древней богини

чародейства и колдовства. Культ Гекаты, „ночной богини“, ко-
торую в классическое время страшились благочестивые элли-
ны, был даже для языческих времен своеобразной формой са-
танизма. Максим Ефесский, мастер магии и оккультизма,

становится духовным отцом, „вожатым“ будущего императора

Юлиана, которому суждено войти в историю с именем Отступ-
ника.

Василий, завершив образование, вернулся в родной город,
стал адвокатом, в 359 году принял крещение».

Я оглянулся и сделал открытие: Я обнаружил себя в одино-
честве. Моя языческая охрана в полном составе отправилась

совершать казнь над своим товарищем — христианином,
и до сих пор никто из них не вернулся.

Я всё ещё стоял перед дверью моей женщины. Я был безза-
щитен (по крайней мере, выглядел таковым). Я мог бы вер-
нуться назад, к Хлое, но такого намерения не обнаружил в се-

94
Николай Бизин
бе... Напротив, во мне окрепла потребность к обособлению.
Пожалуй, даже отшельничеству.

Тот, кто в толпе попросту одинок, всего лишь часть себя са-
мого, не более.

Тот, кто считает толпу материалом для строительства своего
Храма, глупец и в ристаниях божественных энергий всегда

проиграет. Но недаром же будущий император Юлиан соберёт-
ся восстанавливать разрушенный Храм иудеев. Конечно, в его

реальности у него ничего не выйдет. Так зачем он соберётся со-
вершать сие бессмысленное (как и разрушение Храма) дей-
ствие?

Просто, хорошо зная врага, он искал ему врага большего, не-
жели сам.

И здесь я понял о (прошлой и будущей) недотворённости
мира.
О том, что совершенен лишь мир настоящий.

Но и (прошлые и будущие) христиане не дремали. Вы ска-
жете, они (прошлые и будущие) должны быть смиренны?

Но смиренны (и с миром во всём) лишь настоящие. Да и для

настоящих «возлюби врага своего, а не врага Божьего» (Авва-
кум Петров, цитата по будущей памяти). Потому и Николай,

(будущий) архиепископ Мирликийский, во время дискурса

с Арием, когда помянутый человек провозглашал свою доктри-
ну о тварности галилеянина, просто ударил его по лицу.

За что на какое-то время был даже лишён сана. Потому

и «В то время, как сей угодник Божий, Великий Василий, му-
жественно боролся в Кесарин Каппадокийской за святую ве-
ру Христову, царь Юлиан Отступник, богохульник и великий

гонитель христиан, похвалявшийся тем, что он погубил хри-
стиан, шел войной на персов. Святой Василий тогда молился

в церкви пред иконой Пресвятой Богородицы, у ног Которой

было изображение и святого великомученика Меркурия в ви-
де воина с копьем. Молился же он о том, чтобы Бог не попо-

Равнобесие

пустил гонителю и губителю христиан Юлиану возвра-
титься живым с Персидской войны. И вот он увидел, что

образ святого Меркурия, стоявшего близ Пресвятой Богоро-
дицы, изменился и изображение мученика на некоторое вре-
мя стало невидимо. Спустя немного времени мученик снова

показался, но с окровавленным копьем. В это самое время
Юлиан был пронзен на Персидской войне святым мучеником

Меркурием, посланным Пречистой Девой Богородицей погу-
бить врага Божия».

Так что и в этом событии курсив. Подобных курсивов в моём
невидимом прошлом и моём невидимом будущем становилось
всё больше.
А теперь обо мне настоящем и видимом.

Настоящим и видимым я стану во второй части этой исто-
рии, где примерю к своему лицу трагедийную личину Юлиана

Отступника. Но, в отличие от того Юлиана, попробую противо-
стоять Слову словом. Если я бог, то и моё слово должно стать

богом.

96

Что за пределом совершенства?
Бог Или уже не Бог? И чьи черты,
Вернувшись вместе из глубокой
смерти,
Сестрицы сна, займут мои листы?
Niko Bizin

За пределом совершенства,
или уже Вторая часть

художественно-
публицистического романа

о сегодняшней (вчерашней или
завтрашней) мировой катастрофе

И опять прозвучало вечное:
— Диоклетиан! Ты зануда!

Я (иногда) действительно Диоклетиан. И я (всегда) действи-
тельно зануда. Я дотошен и буквален, логичен и последовате-
лен. Даже в невидимом и иррациональном я более чем реалист.

Даже в том небывалом и не определяемом, которому должно

быть (или не быть), предстоит настать (или не настать), я по-
лагаюсь лишь на реальный мистический опыт всего человече-
ства (никого не спасающий от одиночества).

Так что неоспоримо правильно (и сейчас, и когда-нибудь по-
том — правильно) прозвучало непоправимо вечное:

97
Равнобесие

— Диоклетиан! Ты зануда!

— Да! — мгновенно ответил я моей (или когда-то моей) жен-
щине. Причём ответил именно мгновенно: в тот единственный

миг (или мгновение, кто разберёт половую принадлежность

времени?), который мне приходилось уже не один раз пере-
жить. Причём делать и совершать это переживание (пережёвы-
вание) намеренно многожды и почти невыносимо (не по своей

воле) болезненно.
Иначе мне (да и никому из бывших смертных) не ощутить

тонкой грани меж смертью и бессмертием (своими собствен-
ными, естественно). Иначе это моё мгновение (ежели его

не огранить, не ввести в пределы сознания) никак не могло бы
оказаться «единственной» точкой отсчёта (и’наче, бессчётной
тоской пересчёта) любых версификаций миропорядка. Никак

не смогло бы (а ведь было должно) предстать чем-то опреде-
лённым в своей неопределённости и неизменным в своей из-
менчивости.

Потому миг этот (о)казался мне (для меня) уникальным,
именно что не (совсем) моим. Настолько, что я мог бы (из него,
из этого мгновения) попытаться разглядеть всю виртуальность

миропорядка, полагая его (весь этот многократно единствен-
ный миг) удобным началом координат для изложения моей

всемирной (и всемерной, и безмерной) истории. Но отвлечём-
ся (на время) от утешения философией, в ожидании собствен-
ной казни изложенного ещё (в моё время) не рождённым рим-
лянином Боэцием; вспомним о (прошлой и будущей) поэзии,

прозрения которой стоит выслушать: «Не начинайте с начала!
Иначе начала качнутся», — возмог (бы) сказать мне некий (так
же) ещё не рождённый человек из невообразимого будущего,
(там, в этом своём запредельном будущем, переживший два
или три возвращения из клинических смертей; согласитесь,
многократность «будущего» воскрешения из мертвых очень
актуальна: очевидный противовес плохо понятому монотеиз-

98
Николай Бизин

му); также согласитесь, что человек этот (не бог вовсе) опирал-
ся на личный опыт, раскачивая своё собственное «начало»:

— Не начинайте с начала! Иначе миры покачнутся! Уже

не качелями детскими и не игрушечным штормом. Но тебе ста-
нет просторно, так что именно этот «многократно воскресший»

простой человек объяснил бы мне (богу), что каждый (мой)
миг — это не только (моя) бесконечная мгновенность! Это ещё
и бесконечная мгновенность каждого (мгновенного) мира,
в котором какой-нибудь (пусть и официальный, то есть всего

лишь административно утверждённый) «бог» принимает ре-
шение версифицировать его (этот миропорядок) «под себя»,

под свои «начала».

Принимает, да! Поскольку не может не принять (то есть ска-
зать своё «нет»). И получит (в результате) «не совсем своё».

Просто потому, что не может не получить. Ибо приложит

«свою» стихийность к «чужой» ему иррациональности (и явля-
ется ли для змеи хвост настолько «своим», что она обречена

в него вцепляться, как уже не совсем «своё»)? Уф-ф.
Даже мне, богу, здесь проще всего хоть с чего-то начать.
Потому: не начните с начала; но! Ведь всё равно (именно

с него) вы начнёте. И вот тогда-то (нигде и никогда) не останет-
ся для вас мертвящей заданности и (везде и всегда) наступит

невыносимо живая виртуальность, ваше гордое и горестное
бессмертие.
Потому оно горькое: всё станет «никогда совсем» и «всегда
не совсем».

Потому оно гордое: вы хотите реально прожить многократ-
ную жизнь и (обязательно — после каждой жизни) виртуально

умирать? Тогда (никогда) не начинайте с одного начала! Тем

более что этот будущий (то есть сейчас даже ещё не рождён-
ный) дважды или трижды воскресший (помянутый мной, бо-
гом) человек — ещё и версификатор, и сочинитель («человек,

называющий всё по имени, отнимающий аромат у живого
цветка», А. Блок).

99
Равнобесие
То есть человек этот стихотворец. То есть к Стихиям некое
ирреальное отношение имеющий. «Сё человек», потому я бы
(в моём прошлом) обязательно его (в его будущем) выслушал.
Хотя, казалось бы, увы мне! Поскольку я (уже) родился, а он
(ещё) зарождается. И ещё увы мне! Поскольку мой мир (уже)
сотворён, а его мир (ещё) сотворяем или даже со-тварен; выход
для меня в понимании, что мир всемерен. В понимании, что

мне (как и многим до меня и многим после) к этим началам об-
ращаться (отчасти) приходится.

Так что и мне с самого начала (и — действительно) стало про-
сторно. Ведь чем дольше живу в этом (своём) теле, тем всё боль-
ше оно разрушает себя (открывая мне доступ за пределы себя).

Затем, чтобы наивозможно пристрастно и многократно рассмо-
треть (каждую часть) невидимого и неделимого (мира). Дабы

принять взвешенное решение о невесомом и нерешаемом.

Ибо и’наче возможно станет быть тому мирозданию, в кото-
ром не только мне не будет места, но и вообще никакому миру;

то есть никакого во мне не будет места никакому со мной при-
мирению.

Не мало (но и не много, а лишь наивозможное) предстоит

мне решить: каким отныне быть (и каким отныне не быть) мо-
ему прошлому, моему настоящему и моему (всегда лишь воз-
можному) будущему мировосприятию. Ибо именно в тот помя-
нутый мною миг я (почти всегда бог, а тогда ещё и император)

решил противостоять галилеянину на его же основании: в бук-
вальном исполнении Его заповедей!

Потому что «Единому Богу всё равно, поэт ты или дворник
(или Сенатом признанный бог, или ещё просто император, или

всё ещё искренний раб); Ему важно исполнение тобой Его за-
поведей» (цитата приблизительная, по памяти, принадлежит

некоему Фазилю Искандеру, человеку, также в моё время ещё
не рождённому).
Я действительно зануда. Я учитываю даже то, чему ещё
только предстоит (обязательно) быть или (не обязательно)

100
Николай Бизин
не быть. Но что такое я (аз есмь)? Что ж, займемся тем же, чем

заняты все ученики галилеянина: ежедневным самовоссозда-
нием (самоопределением) в опыте несгибаемой веры. Которая

(сказано Его учеником) есть осуществление ожидаемого и уве-
ренность в невидимом.

Итак, я верю, что: аз есмь бог (административно утверждён-
ный); кроме того (благодаря несомненной мощи Pax Romana),

аз есмь логически воплощённая Стихия и обладаю всеми её эк-
зистенциальными качествами.

Аз есмь бог, и у меня есть (не только) возможность версифи-
кации окружающего вещественного мира, но и чувственное

восприятие мира невидимого (откуда и приходят ответы
на всё); я и мои возможности, мы друг у друга есть! Отсюда моя

претензия на самость. Которая не исключает некоторой собор-
ности, как самовоссоздания уже не личного, а совместного

со всеми (кстати, о храмах рукотворных и о храмах тела).

Когда в будущем (я уже умру и не смогу вмешаться напря-
мую) Юлиан Отступник ещё только задумается восстановить

в Иерусалиме Храм иудеев (и’наче, храм Соломона), я не буду

с ним солидарен. И не потому, что разрушение Храма — бес-
смысленное действие; но и не потому, что и восстановление

этого Храма — бессмысленное действие! А потому лишь, что
не хочу умножать сущности.

Наличие Храма символически сконцентрирует врагов гали-
леянина вокруг некоего (словно бы персонифицированного)

строения, тогда как противостояние происходит везде и всегда:
один Храм означает множество Храмов! В каждом моём мире
свой Храм. Казалось бы, хорошо фарисеям, моим невольным
(ибо: тихо и люто ненавидящим меня) союзникам: каждый

мир моих версификаций может стать их заповедным (им от-
данным) миром.

Но увы и фарисеям! Не только их силу умножила бы заду-
манная Отступником реставрация. На самом деле (думаю) и га-

101
Равнобесие

лилеяне бы не возражали (причём даже не от своего всепобеж-
дающего смирения).

Ведь в каждом из Храмов стало бы возможным своё Сретение.
Когда она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона,

(автор текста Иосиф Бродский —
тоже ещё не рождённый и в разрушенный
Храм не внесённый поэт).
Вот, собственно, пример, как единым Словом созидаются
миры. И как из мира в мир уходят:
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,

102
Николай Бизин
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: он — твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем». — Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова — то какие...»
И старец сказал, повернувшись к Марии:
«В Лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

103
Равнобесие

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

Я потому столь подробно остановился на этом действитель-
но незаурядном и мне симпатичном тексте (хотя почитатель

Гомера и Гесиода, Катулла и Вергилия мог бы многое мне вы-

104
Николай Бизин
сказать за это признание), что сам факт такого человеческого
умирания есть торжество жизни «во галилеянине».
А мне надобно, чтобы и моё (в этом моём дворце) умирание

тоже оказалось сродни предпосылке христианского Воскресе-
ния (со всеми их атрибутами: сошествием в шеол и освобожде-
нием оттуда тех же Гомера и Гесиода и многих прочих).

Так что и моё неодобрение того восстановления Храма — од-
на из (возможных) причин, почему реставрация язычества так

и «не успела полностью состояться»; получается, кроме молит-
вы Василия Великого о смерти Отступника причина его столь

своевременной гибели ещё и в наших с ним разночтениях того,
что есть должное.
Конечно, я (как прошлый император и бог) понимаю и даже

разделяю его (будущего императора и бога) очевидный замы-
сел: выпустить на волю самых лютых (помимо самого лукаво-
го) врагов галилеянина! Тех, кого торжество галилеянина

столь же лишает единоличной бытийности и смысла, как и ме-
ня. Дать им такую же свободу, как и прочим течениям моего

невидимого мира (казалось бы, менее лютых к галилеянину).
Собрать все Стихии, дабы их персонифицировать.

Сказать им: вы можете всё, кроме того, что ущемит возмож-
ности остальных.

И совершить «не совсем своё всё» — при сугубом исполне-
нии Его заповедей! Пусть языческом их исполнении, но до-
стойном и последовательном. И не только заповедей, но и са-
мой Его жизни и самой Его смерти.

Ибо: «Для меня жизнь — Христос, и смерть — приобрете-
ние». Павел, урождённый Саул; Савл; Шауль (ивр. ;;;; — ,пер.

«выпрошенный», «вымоленный» иудейский «апостол языч-
ников»; не входит в число двенадцати апостолов и семидесяти

апостолов).
Потому я опять вспомнил, откуда (и когда) я воспоминаю

о будущем. Ведь хотя меня всё ещё зовут Диоклетиан и зану-
да, но (в этом моём сейчас) я уже отрекся от высшей власти

105
Равнобесие
в империи. И с чего меня теперь должны волновать эти два
взаимоисключающих друг друга экзистанса, коли я (после

двадцати лет пребывания на вершине власти) захотел пере-
стать быть богом?

И я ответил себе на этот вопрос! Но (быть того не может,
но...) лучше бы я этого не делал.
— Как там моя капуста? — спросил я у раба.
Я находился (интересно — кем? Кто именно меня искал?)

в своём дворце. Как я и обещал перед восшествием на трон, по-
сле двадцати лет правления я оставил власть, но этот мой дво-
рец в провинции тоже был своего рода deus ex machina,

экзи’станс блистательной римской инженерии, достойные чер-
тоги для олимпийских (и не очень) богов и прочих почти что

бессмертных властителей Pax Romana.
Pax Romana — это не только Августов (Октавианов) мир. Это

наш мир, мир всех и каждого (по отдельности) административ-
но утверждённого бога. Ведь мы не только (как) вочеловечен-
ные Стихии. Мы пронизаем (видимо и невидимо) весь наш

мир. Как его собственная, а также в каждом человеческом су-
ществе ветвящаяся (почти открытая Галеном, отцом медици-
ны) кровеносная система. Потому ведь мы ещё и словно бы

«времена года», все эти юлии — июли — августы и так далее.

А если отправиться ещё дальше, то мы уже — не только вре-
мена и нравы, но и материки: какие-нибудь весьма приземлён-
ные европы и азии! Далее: мы ещё и какие-нибудь населянты

небесного свода! Какие-никакие созвездия. Светильники для
любвеобильного человечества.

Впрочем, это лирика. Завтрашняя и вчерашняя. Нынеш-
няя же реальность же состоит в том, что именно я (моё эго), как

вершина Римского мира, захотел «перестать» быть богом!
Я словно бы (как и галилеянин) решил вочеловечиться. Из —

за моего понимания моего долга (совсем не эквивалента люб-
ви) к падшему человечеству.

106
Николай Бизин
И каким же я представлял себе моё вочелоовечение (а потом
и расчеловечевание)? То есть какой я представлял свою жизнь
после смерти? Точнее, после того, как императором числиться

перестану. Где я буду совершать все свои метаморфозы над со-
бой и над окружающим миром? Конечно же здесь! На моём

(рукотворном) Олимпе. Который я (загодя) велел для себя воз-
вести.

Вот что можно сказать о моём лишённом божественности

Олимпе (или о моей лишённой жертвенности Голгофе): я мно-
го лет строил резиденцию на своей родине в далматском горо-
де Салоне; эта масса дворцов, храмов, колоннад, бань, окру-
женных садом, занимала такое пространство... Что ещё

в конце XIX века город Спалатро весь помещался между разва-
линами сооружений моего, бывшего бога и бывшего императо-
ра, скромного жилища.

Здания были расположены по плану римского стана и обра-
зовали четырехугольник. Главный вход назывался Золотыми

воротами. И никакого (трижды отрекшегося) Савла с ключом
перед ними, ибо ничто (сколько ни отрекайся) ещё не окончено.
Ведь не только о фарисеях сказал галилеянин: ваш отец —

дьявол! Так же он сказал это и обо мне, и даже о своих учени-
ках.

Ибо не только в язычестве и иудаизме прорастает христиан-
ство, но и в христианстве — иудаизм и язычество! В этом суть

(почти) неизбежной мировой катастрофы: одно не существует
без другого, но — совместное их существование невозможно.

Просто-напросто потому, что в иудаизме и язычестве нет окон-
чательного решения для всего миропорядка.

Точнее, потенциально в иудаизме решение (есть) будет, ког-
да придёт Мессия (ведь для иудеев Он не приходил)! Когда во-
царится (отсюда мой императорский титул) и явит силу Бога

(отсюда моя административно утверждённая божественность)

и всех верных буквально Закону Моисееву (всем «666» — еже-
ли их отец дьявол — пунктам писаного кодекса) наградит ра-

107
Равнобесие
ной долей земельной и равной долей духовной в своем Царстве
(а будет ли эта доля взята у неверных или с же ними поступят

по «справедливости», так или иначе принудив к миру, есть во-
прос богословского дискурса «людей Книги»).

Пресловутое число 666 взято мной не случайно, а проистек-
ло из ответа галилеянина фарисеям (то есть всем нам): «Ваш

отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он
был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет
в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он
лжец и отец лжи» (цитата не по памяти).

Вопрос (с дьяволом; насколько правомочно утверждение га-
лилеянина), конечно, интересный: мне, язычнику, всё равно,

был ли уже Мессия (и ответил на все экзистенциальные вопро-
сы бытия) или Мессия ещё только будет (и ещё только ответит);

мне важно, что моё нынешнее язычество ничего не способно

решить на «крыше мира»; ещё мне важно, что галилеяне рас-
пространяют свой экзистанс на всех и объявляют исполнение

«666» пунктов кодекса всего лишь желательным (хотя бы ча-
стично), а иудеи — безусловно, буквально обязательным!

То есть для галилеянина решение всех вопросов мирозда-
ния происходит посредством (уже происшедшего) чуда веры,

причём для всех; для иудея — посредством имеющего произой-
ти в будущем, причём для буквальных исполнителей. Мне,

язычнику и зануде, механизм буквальности более естествен.

Но как запредельно логичный римлянин и экзистенциаль-
ный зануда, я никак не могу проигнорировать победу галилеян

в (если так можно выразиться) в «настоящем невидимом»; обе-
щание победы иудеям в их исключительном «будущем невиди-
мом» было бы хорошо — для моей языческой гордыни! То есть

я «языческий фарисей», если блудить словесно. То есть тот, кто
распнёт не только «вчера пришедшего» Мессию, но — готов
распять Мессию, который «придёт завтра».
На для этого мне необходимы «иудейские фарисеи», чтобы
предать их обоих (и реально пришедшего, и ещё только гряду-

108
Николай Бизин

щего) мне, «беззаконному» фарисею! Вот так невидимое пре-
даётся в руки видимому, метафизика становится физикой; но...

Но (я об этом уже говорил) для физического штурма крыши
мира, для становления моей человеческой божественности мне
необходима отстранённость!
Чтобы я версифицировал ирреальную реальность, мне надо

видеть происходящее (и там, и здесь) как бы со стороны; кста-
ти, для этого мне жизненно необходима моя (знаменитая) ка-
пуста; но! О капусте чуть позже.

Итак, положим для себя, что ирреальное (тоже) версифици-
руемо.

Положим для себя, что мироздание (тоже) персонифициру-
емо — люто и радостно. Тем более что и предполагать не надо:

так оно и есть! Но предположим, чтобы предполагать (мыслить
чтобы существовать). Что ещё столь желанно мне, язычнику?
Как и любому язычнику, даже из иудеев или галилеян?
Только очень реальные вещи ирреального.
Реальные (то есть ощущаемые) версификации невидимого.

Впрочем, я их показал (в первой части текста), живописуя про-
цесс принятия решения о том, каким образом мне поступать

с миропорядком. Почему я говорю «предположим»? Это слово
произносит моя человеческая ипостась. Пока я именно так
(от своей человечности) взираю на происходящее; тоже ведь
«как бы со стороны» — для бога нет нужды предполагать.
Но об этом и следует говорить не так. Или даже вообще
не говорить, а показывать. Например, показать мою земную
обитель, вполне божественную. Мой дворец в Салоне, вместе
с моей капустой.
Так что я опять (пусть более подспудно) использую всё

тот же метод проб и «ошибок», которых у бога (именно поэто-
му) словно бы нет: я делаю, потом я рассматриваю сделанное;

если результат неудовлетворителен, я возвращаю время вспять
и продолжаю повторять попытки до полного моего успеха.

109
Равнобесие

Так что у богов «ошибок» нет не потому, что их нет, а пото-
му, что результат должен быть (всегда — так или иначе) достиг-
нут. Точное (бесконечное) число начал (которые покачнутся,

когда я с них начну) значения не имеет.
Итак, в Салоне я, сложивший с себя власть, проведу (или

уже провёл) последние девять лет своей жизни (305–313), на-
слаждаясь сельскою тишиной, радуясь тому, что можно ухажи-
вать за своими садами без всяких забот о политических делах.

Когда через несколько времени Максимиан и Галерий попро-
буют убедить меня снова принять на себя власть, я с улыбкой

откажусь (отказался) и прибавлю (к достаточному необходи-
мое): «Если бы вы увидели капусту, которую я посадил в Сало-
не своими руками, вы не сделали бы мне этого предложения».

Разумеется, я сказал правду (как языческий фарисей). Про-
стецы (термин из Средневековья, синоним не посвященного

в таинства профана; галилеянин, впрочем, тоже свои притчи
ученикам разъяснял); на самом деле любая моя капуста (или

только самый лучший кочан на моей грядке? Или я таки пере-
нёс посадки в оранжерею? Впрочем, не суть) могла бы оказать-
ся многослойной моделью мира.

Любой (ли только один?) капустный кочан оказывался зри-
мой проекцией целостного человеческого существа на трёх-
четырёхмерную плоскость нынешнего бытия. Вот, например,

одна из версий (капустных листьев многослойного миропоряд-
ка) моей дальнейшей (вочеловеченной) судьбы: что было по-
сле моего отречения от власти? Какой была бы моя смерть,

не будь у меня экзистенциальных амбиций?

А вот какой: «Но междоусобия, которым подвергло импе-
рию властолюбие Максимиана, нарушили спокойствие Дио-
клетиана. Его жена и дочь были убиты на Востоке, и сам он,

быть может, ускорил свою смерть (313), чтобы не подвергнуть-
ся унизительным бедствиям. Римский сенат, с согласия Кон-
стантина Великого, постановил, что умершему Диоклетиану

должны воздаваться божеские почести. Это был последний

110
Николай Бизин
языческий апофеоз. Близ Салоны еще остаются развалины

огромного дворца Диоклетиана, свидетельствующие и о его ве-
ликолепии, и об упадке искусств и вкуса в ту эпоху.» Именно

его я именую моим земным Олимпом.
Кстати, я (действительно) намеревался умереть от старости.
Поскольку быть убитым или самому ускорить свою смерть —
это вошло бы в противоречие с моим божественным замыслом:
доподлинно выяснить, что было бы, если бы галилеянин

не был распят и продолжал творить свои чудеса до самой ста-
рости? Избег бы он печальной участи стать земным царём Из-
раиля?

Или Он невольно стал бы кем-то вроде меня (или мне по-
добного)?

И как тогда прошло бы Его Воскресение, если бы катастро-
фы распятия не было, а была обыкновенная человеческая

смерть от старости? Как бы Он по Своей (такой) смерти сошёл

в шеол? Как бы повел себя в нём, будь Он (предположим) язы-
ческим или иудейским фарисеем? Какими критериями руко-
водствовался бы, деля род человеческий на козлищ и агнцев?

Оказалось (с моей римской точки зрения), что вопрос этот,

если можно так выразиться, сугубо технический, подразумева-
ющий взаимозаменяемость действующих лиц (что вполне со-
гласно с грядущей концепцией глобализации, буквализации —

до 666; кстати, на самом деле их немного меньше — пунктов

кодекса бытия)... И для этого мне жизненно необходимой ока-
зывалась моя смерть! Кому ещё (кроме меня или мне подобно-
го бога) можно было доверить такое дело? Итак, моя смерть.

Да, после моего и Максимиана отречения наступила новая
эпоха междоусобий. Из политических соображений (почти

не имеющих отношения к ирреальным прозрениям) меня мог-
ли бы, невзирая на прошлый авторитет, устранить как фактор

влияния. Но распинать меня, как галилеянина, никто бы не по-
смел.

111
Равнобесие

Не имея реальной (богу «из человеков» — только его «лич-
ное» богово!) возможности дать галилеянину смерть от старо-
сти, я дал её себе. Тем самым я как бы заступил на его место.

К тому же и я (бывший бог) решил, что здесь, в моём квазио-
лимпийском дворце, мне предстоит умереть лишь от человече-
ской дряхлости и именно от неё (или — из неё) воскреснуть. Та-
кой вот капустный кочан реальности:

— Но сокрушать, быть может, города
Способна и любовь моя, хоть города не горы! -
Пел крестоносец, забираясь в норы,
Где померещилась ему вода в его пустыне.
Потом привиделось сошествие с ума -
Как бы с горы! И он сошёл в долину.
Была вокруг прекрасная сама
Природа, для которой всё едино.
Была внизу весна, и было дивно.
Прекрасное Вчера! Из всех отчизн
Сберёг он эту. На глазах у всех
Из чуда, именуемого жизнь,
На волю отпустил он Божий смех.
Смех над грехом — ха-ха! Над святостью — ха-ха!
Над вечною любовью — Боже мой, кочан капустный!
Лист за листом срывать пустые потроха,
Чтоб стало пусто наконец! Но вот не стало пусто.
(Конечно, текст откровенно подражательный Катуллу,
но автор аз есмь.)
— Так как моя капуста? — спросил я у раба божия (моего
то есть), и он мне согбенно ответил:

112
Николай Бизин
— Плохо, господин! Но я не могу понять. — Раб трепетал
не от страха.

Раб был человек и не понимал, что есть не ему предназна-
ченные хорошо и плохо. Для раба «плохо» — это ему плохо,

«хорошо» — это ему хорошо; к чему вводить в его миропорядок
абстрактные зло и добро?
— Что с ней?
Раб принялся объяснять. Я не слушал. Я знал, что (или кто;
впрочем, не знаю, есть ли персонификация у абсолюта) теперь

произрастает (возникает) на месте капусты. Там начал вырас-
тать храм Соломона. Ибо Юлиан Отступник такой же бог, как

и я. Более того, он такой же римлянин, как и я. Он не может
поступать неправильно. Как и я.
Всё дело в этом правильно. Которое у каждого не только
своё.
— Что там? — повторил я вопрос (для себя).

Раб удивился (про себя) и, как ни сдерживал себя, поблед-
нел и покрылся потом (это был эфиоп, профилем весьма схо-
жий с каждому русскому знакомым обликом; впрочем, до-
вольно! Я попробую более не давать частные ссылки на то,

какому времени и какому народу принадлежит автор той или
иной из него цитаты)... Темная кожа раба стала отвратительно
серой.

Я не стал его успокаивать. Я не галилеянин. Я адепт должно-
го, которое иногда справедливо и никогда не милосердно.

— Я не могу объяснить, — промямлил раб мёртвыми губами

(и хорошо: только соприкоснувшись с загробием, об этом и го-
ворить).

— И хорошо, — уже вслух повторил я (для себя).
— Отчего, господин? — осмелился (про себя) подумать раб.

Разумеется, я его услышал. Но и у богов есть пределы воз-
можностей. Каждый из нас узко функционален, и только гали-
леянин — всеобъемлющ (даёт каждому нищему духом стать

больше себя); я не могу позволить себе отвечать на вопросы:

113
Равнобесие
я бог и могу лишь указать дорогу к тому или другому ответу

(который будет дан по вере в меня и по неверию в галилеяни-
на); я не могу давать ответ за другого бога.

Разумеется, я услышал раба. И подумал в ответ:
Меняется причёска и костюм,
Но остается тем же наше тело,
Надежды, страсти, беспокойный ум,
Чья б воля изменить их ни хотела.
Слепой Гомер и нынешний поэт,
Безвестный, обездоленный изгнаньем,
Хранят один — неугасимый! — свет,
Владеют тем же драгоценным знаньем.
И черни, требующей новизны,
Он говорит: «Нет новизны, есть мера,
А вы мне отвратительно смешны,
Как варвар, критикующий Гомера!»
Вослед за этим текстом (принадлежащем будущему поэту)
я назойливо повторю свой тезис: наличие Храма символически
сконцентрирует врагов галилеянина вокруг некоего (словно бы
персонифицированного) строения, тогда как противостояние
происходит везде и всегда. Один Храм означает множество
Храмов! В каждом моём мире свой Храм. Казалось бы, хорошо
фарисеям (моим тихо ненавидящим меня союзникам): каждый
мир может стать им заповеданным (им отданным) миром.
Но в каждом храме не только возможно, но и обязательно
Сретение! Наступающий крах ортодоксии.
Но (в свой черёд), будь ты трижды учеником галилеянина,
тебе никуда не уйти от иудейских истоков его учения (которое
будет тебя искушать конкретикой исполнения кодекса; будь ты
трижды православным или католиком, в тебе будет прорастать

114
Николай Бизин
переплетённое с иудаизмом язычество: в каждом Храме твоего

тела (твоего мира, твоей веры) прорастут истоки того или ино-
го падения.

Твоего сугубо личного падения.
— Так что там с капустой? — сказал я опять. — Показывай.
На самом деле я не нуждался в лицезрении прорастающего.
Ясно было и так: Отступник (из своего будущего) приступил
к задуманному им восстановлению Храма (в моём настоящем).

Но что доподлинно мне известно о Храме из невидимого? Кро-
ме того видимого, что докладывали в императорскую канцеля-
рию мои подчинённые.

И вот здесь (не буду лукавить, что неожиданно для меня)

выясняется, что метафизические вольности «будущего» От-
ступника могут оказаться очень мне «прошлому» на руку

и по сердцу. В свете моих соображений о противостоянии гали-
леянину на его поле боя (в сердце человеческом). Согласитесь,

невозможно быть всем — везде и всем — всегда, если ты «то-
чечно» вочеловечен.

А также (согласитесь) мне нужен был сподвижник по (ис-
ключительно) моему возвращению из мёртвых. Юлиан, из-
вестно, погибнет от раны (нанесённой, быть может, оружием,

чем-то сходным с Копьём Судьбы — Копьё Лонгиния), которым

римский легионер Гай Кассий нанёс удар милосердия распято-
му Христу.

— Так что там с капустой? — откровенно занудливо и въед-
ливо повторял и повторял я свой вопрос (и свой миг, и свой

мир; если кто полагает, что мгновение возможно пережить за-
ново, не пересотворив всего мира, того ждёт неприятный сюр-
приз).

Точно так же я мог бы спросить: «Так что там с храмом? Так

что там с моим сердцем?» — а также со всеми храмами (и серд-
цами) в каждом мгновении каждого мира; этот Храм, в кото-
ром (по приведённому выше тексту Бродского) язычество осо-
беннымобразомвстречается сиудаизмомивероюгалилеянина,

115
Равнобесие
вполне пригоден быть символом человеческого сердца... Такое
вот поле боя, императорская грядка.
Вы скажете: при чём здесь многослойность капусты? Ведь
символически сердце выглядит крайне просто — почти что
плоскостью Птолемеева глобуса! Вполне пригодной, чтобы его
пронзал стрелами какой-нибудь (житейски трактуемый) Эрот;

это как с примитивным пониманием фарисеев: нельзя престу-
пать Закон даже в отношениях с иноверцами, но... Ежели ино-
верцы пришли к вам сами, возможны нюансы.

Впрочем, нюансы возможны у всех, кроме Всеобщего!

«Приближалась Пасха Иудейская, и Иисус пришел в Иеру-
салим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей,

и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал
из храма всех, [также] и овец и волов; и деньги у меновщиков

рассыпал, а столы их опрокинул. И сказал продающим голу-
бей: возьмите это отсюда и дома Отца Моего не делайте домом

торговли. При сем ученики Его вспомнили, что написано: рев-
ность по доме Твоем снедает Меня. На это Иудеи сказали: ка-
ким знамением докажешь Ты нам, что [имеешь] [власть] так

поступать? Иисус сказал им в ответ: разрушьте храм сей,
и Я в три дня воздвигну его. На это сказали Иудеи: сей храм
строился сорок шесть лет, и Ты в три дня воздвигнешь его?
А Он говорил о храме тела Своего (Ин. 2:13–21).
— Господин, вот она, капуста!
Я не обратил внимания на ответ раба и повторил:
— Так что там с капустой?
Точно так же я мог бы спросить: «Так что там с храмом? Так

что там с моим сердцем?» А также со всеми храмами (и сердца-
ми) в каждом мгновении каждого мира; что с ними Этот Храм,

в котором (по приведённому выше тексту Бродского) жизнь

(которая есть) особенным образом встречается с смертью (ко-
торой нет); дальше они идут вместе, как Пилат с галилеяни-
ном; известная сцена известного произведения. Зрелище этой

116
Николай Бизин
лунной дороги вполне пригодно быть символом человеческое
сердца. Такое вот поле боя, императорская грядка.
Вы спросите, при чём здесь многослойность капусты? Ведь
это символическое сердце выглядит крайне просто: почти что
плоскостью Птолемеева глобуса, вполне пригодной, чтобы его
пронзал стрелами какой-нибудь (житейски трактуемый) Эрот;

это как с примитивным пониманием фарисеев: нельзя престу-
пать Закон даже в отношениях с иноверцами; но...

Ежели иноверцы пришли к вам сами, возможны нюансы.
Разумеется, нюансы эти ограничены плоскостью всё того же
Птолемеева глобуса! Нюансы же галилеянина заключены
в том, что нам можно всё, но не хватает сил за это всё ответить
перед Всеобщим... Впрочем, нюансы возможны у всех людей
(ведь и галилеянин вочеловечился), кроме Всеобщего.

Я, в отличие от галилеянина, не претендую на то, что я соз-
дал мир (точнее, соучаствовал в сотворении, как Сын). Мне до-
статочно сохранить Pax Romana; для этого мне предстоит уме-
реть от человеческой дряхлости и (через три дня) воскреснуть!

А вот за эти три дня (внутри этих трёх дней смерти) мне при-
дётся сойти в шеол и вывести оттуда тех, кто мне дорог. Впро-
чем, я об этом уже говорил.

Да и галилеянин на это не претендует непосредственно;

но моя история — это не текст с толкованиями на догмат о Тро-
ице (какая ипостась -лично — занималась Творением?); моя

история — это мой личный подвиг: «Безразлично, будешь ли
ты наблюдать человеческую жизнь в течение сорока лет ли же

десяти тысяч лет. Ибо что увидишь ты нового?» (Марк Авре-
лий, мой предшественник, ещё не столкнувшийся с моими

проблемами самоиндентификации).

Впрочем, я и об этом говорил. Сейчас, когда решение при-
нято, мне нет нужды в бесконечном повторении (то есть рас-
толковании для самого себя) единственного мига (хотя тот же

Марк Аврелий сказал: «Всё настоящее — мгновение вечно-
сти»); имея дело с вечностью, всегда решаешь дилемму: сде-

117
Равнобесие
лать бесконечным мгновение или понять его преходящим,
но бесконечно повторяющимся?
То же самое с пространствами.
То же самое и с прилагаемыми Силами. Но «Задача жизни
не в том, чтобы быть на стороне большинства, а в том, чтобы
жить согласно с внутренним, сознаваемым тобою законом»
(тот же Аврелий). Потому мы (боги) принимаем то, над чем
не властны.

Точнее, позволяем всему совершаться «самому по себе». На-
пример:

Несмотря на свою показную снисходительность к «галилея-
нам», Юлиан Отступник не стеснялся прибегать к жестоким

насмешкам над ними. «Однажды, — пишет В. В. Болотов, —

проезжая мимо пещеры подвижника Дометия, он обратил вни-
мание на собравшуюся около пещеры толпу христиан и, желая

поиздеваться над ними, обратился к Дометию с такими слова-
ми: “Если ты желаешь спасаться, то для чего собираешь народ?

Проводи жизнь уединенную”, — и приказал заложить пещеру
камнями. Подвижник, таким образом, был заживо погребен
в ней». По приказу императора продукты, продававшиеся

на рынках Константинополя, окроплялись жертвенной кро-
вью. Изготовленный по указанию святого Константина лаба-
рум, представлявший крест и монограмму Спасителя, а также

его изображения на воинских знаменах Юлиан велел уничто-
жить, заменив их древними орлами.

Христиане, веру которых Юлиан подвергал поношениям,

встречаясь с ним, в иных случаях не скрывали своего к нему от-
ношения. Сократ рассказал о том, как однажды привели к нему

престарелого и слепого епископа Халкидонского Мариса, кото-
рый, впрочем, был одним из видных ариан и противником свя-
того Афанасия. Когда император приносил жертву в констан-
тинопольском храме Фортуны, Марис всенародно «высказал

ему много оскорбительного, называл его нечестивым, отступ-
ником и безбожником, а тот, воздавая обидой за обиду, имено-

118
Николай Бизин

вал его слепым и прибавил: “Сам Бог твой Галилеянин не ис-
целит тебя...” На это Марис смело отвечал царю: “Благодарю

Бога, что Он лишил меня зрения и не дал видеть лица того, кто
впал в такое нечестие”».

Повторю ещё раз (но с другого ракурса): из вражды к хри-
стианам Юлиан намеревался восстановить Храм в Иерусали-
ме, но этот его проект был пресечен действием силы Божией.

Язычник Марцеллин так писал об этом событии: Юлиан, «же-
лая оставить для будущих веков память о своем правлении ве-
ликими сооружениями, задумал восстановить славный неког-
да иерусалимский Храм, не жалея для этого никаких расходов...

Спешное исполнение этого предприятия Юлиан поручил анти-
охийцу Алипию, который был до того вице-префектом Брита-
нии. Алипий усердно принялся за дело; правитель провин-
ции... оказывал ему содействие, но страшные клубы пламени,

вырывавшиеся близ фундамента, сделали это место недоступ-
ным для рабочих, так как их несколько раз обожгло. Так и пре-
кратилось это начинание из-за упорного сопротивления сти-
хии». Вот зачем (на этот раз) я повторил очевидное! Передо

мной была (точнее, скоро будет) моя капуста.
— А у меня получилось (или получится), — просто сказал
я себе.
— Что получилось, господин? — переспросил осмелевший
раб. Он сообразил, что его наказывать не за что.
— Ничего, — ответил я.
И это тоже (как и соображения осмелевшего раба) была
не вся правда. Я не собирался побеждать галилеянина именно
здесь и сейчас. Я не собирался побеждать Его в каждый миг
до и после Воскресения (мы, боги, не настолько глупы, чтобы
уподобиться фарисеям и невежественно объявлять ложью это
преобразившее мироздание чудо).

У всякого, имеющего глаза и душу, сомнений в Его неизбеж-
ной победе быть не может.

119
Равнобесие

Но перевести всё в ситуацию патовую, не имеющую реше-
ния — это сколько угодно: сделать так, чтобы любой шаг на не-
видимом фронте приводил к тому, что описано в текстах един-
ственного из апостолов галилеянина, что удостоился умереть

своей смертью: Откровении Иоанна Богослова... Чтобы любой
решительный шаг необратимо приводил к Страшному суду над
родом человеческим.

Нам, богам, это возможно. И не столь страшно, ведь мы (ад-
министративно происшедшие от людей «боги») не лишены то-
го, что именуют душой (то есть мы не бесы); тезис спорный,

но дающий простор для маневра на невидимом поле противо-
стояния... Впрочем, что я о себе да о себе? Словно бы о рабе да

о рабе!

И даже если я — о Юлиане Отступнике (человеке и боге весь-
ма достойном, даже враги не могут этого не признать), что это

я всё о нём да о нём!
Не пора ли (ещё и ещё раз) взглянуть на капусту?

Ведь до сих пор, признаюсь, я так на неё и не взглянул глаза-
ми человеческими; что, если прибегнуть к вершинам внутрен-
него зрения? Что, если посмотреть сквозь крепко сжатые веки

(понимай, века: мы ведь видим именно временем! Но не про-
сто временем, а его исчислением).

Взглянуть и убедиться: что так смотреть, что эдак не посмо-
треть — результат один! Мировая катастрофа.

Мы вышли в оранжерею. Раб забежал наперед, услужливо
оглядывался, демонстрировал свою необходимость. Так же,

как и тело демонстрирует свою необходимость душе — пусты-
ми телодвижениями. Точно так же и оранжерея была излиш-
ня — умножение сущностей (опять чей-то принцип из будуще-
го): довольно и огорода (читай: Золотого века — или, иначе,

Эдема).

Мы миновали самые экзотические растения. Меня интере-
совала капуста.

— Вот она, господин! Осуди труд рабов твоих.

120
Николай Бизин
Я мог бы ответить: «О суде, что князь мира сего осуждён».
Но я действительно (как будто у меня был выбор) осудил:

«Наконец, существование суда вообще Святой Дух разъяс-
нит миру на примере суда над виновником смерти Христовой

(Ин. 13:2, 27) — диаволом, князем этого грешного мира. Так

как Свою смерть Господь рассматривает как уже совершившу-
юся, то и об осуждении диавола, которое было произнесено Бо-
жественной правдой над ним за это кровавое и неправедное

дело (он умертвил Того, Кого не имел права лишить жизни как

безгрешного; ср. Рим. 66:23), Он говорит тоже как о существу-
ющем факте («осужден»). Очень вероятно, что такое осужде-
ние диавола обнаружилось в первенствующей Церкви на тех

случаях изгнания бесов, какие имели место в деятельности
апостолов, совершавших эти чудеса силой Святого Духа. Кроме
того, в апостольских Посланиях диавол изображается уже как
изверженный из общества людей, уверовавших во Христа: он

ходит только около Церкви, как рыкающий голодный лев, рас-
ставляет свои сети опять вне Церкви для уловления верующих,

которые могут выйти из пределов Церкви (1 Тим. 3:7). Словом,

осуждение диавола, победа над ним была для сознания верую-
щих фактом состоявшимся, и они убеждали в этом и весь мир»

(А. П. Лопухин).

Итак, «осуждение дьявола» (то есть и меня, занудливо пре-
бывающего во всё том же числе 666: всё мы фарисеи).

Кстати, о дьяволе и дьяволах (и обо мне, и о прочих «богах

из людей»)! Помните, в первой части? Когда я раз за разом (за-
ходя далеко за языческий разум) выходил из опочивальни мо-
ей (тогда ещё моей) женщины, меня, императора, встречал

эскорт преторианцев-заговорщиков, твёрдо намеренных обо-
рвать моё правление (вместе с моей жизнью).

Раз за разом (что с тобой, младшая мама моя? Больно? —

А. Вознесенский) я не позволял себя убить, каждый раз немно-
го и’наче, нежели в предыдущем моём разуме; каждый раз мой

121
Равнобесие
божественный разум (словно бы выходя из лона любимой)
рождался немного иным; до тех пор, пока я не смог осмыслить
хотя бы часть той вечности, что мне предстояла.
Так вот, я (бог из людей) и есть тот дьявол с душой, который

осуждён Отцом галилеянина. Впрочем, фарисей (боги из запо-
ведей Моисеевых, ставших буквальными «кумирами») тоже

осуждены Отцом галилеянина; таким образом, экзистенциаль-
ная цель моего (и прочих фарисействующих сущностей) бы-
тия — стать в своей совокупности (ежели не получается пооди-
ночке) чем-то сопоставимым с непостижимым Отцом. Откуда

я это взял?
А вот откуда: церковь галилеянина есть его Тело! У Него нет
мёртвых, ибо все живы; и бессмысленно убивать Его учеников

(точно так же, как разрушать или восстанавливать храм Соло-
мона).

Они все уже Его Тело. И всё храмы есть Храм Его Тела.
Потому-то, раз за разом «заходя за разум, я только сейчас

(наконец-то) посмотрел на капусту. И (слава богам и мне) уви-
дел, что кочан действительно хорош. Крепкий, без следов тли

на листьях (а это ложь: куда бесы-то подевались?) и весьма
приличной (хотя и не чрезмерной) величины. То есть именно
таков, каким ему (в пределах здешнего совершенства) быть
надлежало, чтобы не выпячиваться из миропорядка.
— Вот этот мир, господин! Осуди труд рабов твоих, — так

могло бы прозвучать из уст раба (впрочем, дьявол уже осуж-
дён).

Кочан был прекрасен! Мне захотелось наклониться и потро-
гать плотный и слегка влажный (и словно бы изнутри оливко-
вым маслом напоённый) лист: вот она, победа над сущим! Вот

он, факт состоявшийся. Вот оно, возражение смерти.
Теперь предстоят истолкования этих возражений.
Я отослал раба. Остался в оранжерее один. Мои ступни
(сквозь подошвы сандалий) прикасались к посыпанной золо-

122
Николай Бизин

тистым и бархатным, как кожа Венеры (это метафора, конеч-
но), песком дорожке меж грядок. Я вдохнул лёгкую влагу, под-
нимавшуюся от грядок (каждая испарившаяся капля роднилась

с межзвёздным эфиром, становясь эссенцией бесполезной

олимпийской амброзии)... Я наклонился (наконец-то) и кос-
нулся (наконец-то) всего, о чём имел и не имел представления.

В котором из прожилок приглянувшегося мне листа будет
жить мой сомысленник; вот немногое о нём, что более менее
общеизвестно. Когда до Констанция дошли сведения о дружбе

Юлиана с язычниками, Юлиан коротко постригся и сбрил бо-
роду (в ту пору длинные волосы и борода служили атрибутами

философов — знатоков и почитателей философской классики)
и стал вести аскетическую жизнь, чтобы подчеркнуть свою

приверженность христианству и даже склонность к монаше-
ству; у него это получалось тем естественнее, что он действи-
тельно испытывал внутреннее расположение к аскезе.

Экзальтированный юноша, умевший скрывать свои дей-
ствительные чувства, стремился к приобретению экстремаль-
ного мистического опыта. И нечто подобное он пережил во вре-
мя поездки в Эфес, где общался с неоплатониками Евсевием,

учеником Ямвлиха Эдесием и Максимом, который, принадле-
жа к вульгарному направлению неоплатонизма, знаменит был

как знаток магии, мантики и теургии. Философ Евсевий предо-
стерегал Юлиана от сближения с ним, но его рассказ об одной

из ловких проделок Максима, которым он хотел отвадить юно-
шу от близкого знакомства с ним, заинтриговал впечатлитель-
ного Юлиана. Евсевий наставлял его: «Необходимо беречься

шарлатанов, к числу которых принадлежит Максим. Мы од-
нажды... вошли вместе с Максимом в храм. Здесь между про-
чим Максим сказал нам, что статуя одной богини будет улы-
баться и смотреть, как живая. Максим заметил, что он может

сделать еще больше, и в ту же минуту факел, находившийся
в руках богини, ярко запылал».

123
Равнобесие

В котором из листов он будет жить? А в любом, какого я кос-
нусь.

А сейчас и коснусь! Но пока что (никакого) листа от храма
(от «никакого из храмов») Соломона я отрывать не буду. Пусть
кочан многомерности пребывает в целости. Разве что извлеку
Юлиана Отступника из одного листа и поселю в другой — в тот,

где я! Хотя можно предположить, что Отступнику лучше бы-
ло бы прилагать свои усилия по борьбе с галилеянином не-
сколько ранее, например при Марке Аврелии... Я не уверен!

При Марке Аврелии Pax Romana процветает. Галилеяне вос-
принимаются как некая еретическая секта привычного и бес-
помощного в лютом эгоизме иудаизма, персонифицированное

(то есть очеловеченная функция) разнообразие бытия, прино-
сящее полезные изменения в устоявшееся миросозерцание.

При Марке Аврелии Отступник тоже обречён на поражение.
Сейчас ему самое время!

Напомню себе, в чём галилеяне упрекают иудеев (и чего иу-
деи никогда не простят галилеянам): «Что же? Израиль, чего

искал, не получил; избранные же получили, а прочие ожесто-
чились:

Как написано: «Бог дал им дух усыпления, глаза, которые
не видят, и уши, которые не слышат даже до сего дня» (Павел,
«К Римлянам»).
Я не стал срывать листок. Я произнёс:
— Юлиан! Выйди вон.
Ибо «... приближался праздник еврейской Пасхи, а с ним
наступали и последние дни жизни Иисуса Христа на земле.
Злоба фарисеев и начальников иудейских дошла до крайности;

окаменели сердца их от зависти, властолюбия и других поро-
ков; и они не хотели принять кроткое и милосердное учение

Христа. Они выжидали удобного случая, чтобы схватить Спа-
сителя и предать смерти. И, вот, теперь их время приближа-
лось; наступала власть тьмы, и Господь предавался в руки че-
ловеческие.

124
Николай Бизин

В это время в селении Вифании заболел Лазарь, брат Мар-
фы и Марии. Господь любил Лазаря и сестер его и нередко по-
сещал это благочестивое, семейство.

Когда же Лазарь заболел, Иисуса Христа не было в Иудее.
Сестры послали сказать Ему: „Господи! вот, кого Ты любишь,
болен“.

Иисус Христос, услышав это сказал: „Эта болезнь не к смер-
ти, а к славе Божией, да прославится через нее. Сын Божий“.

Пробыв два дня на том месте, где находился, Спаситель ска-
зал ученикам: “Пойдем в Иудею. Лазарь друг наш уснул;

но Я иду разбудить его», — об этом я думал. А также о том, что

предстоит в дальнейшем. И с кем именно мне предстоять даль-
нейшему.

— Юлиан! Выйди вон.
И Юлиан вышел.
Это был очень разносторонний человек (и бог конечно же);
он сразу сказал о главном:
— Ты воскресил меня, здесь и сейчас ещё не рождённого,
из моей будущей смерти. Что нам это даёт?
— Я не знаю, — ответил я. Что ещё я мог сказать Отступнику
и богу?

Передо мной стоял Флавий Клавдий Юлиан, который ро-
дится в 331 году. Его дедом будет император Констанций Хлор,

а отцом — единокровный брат святого Константина, родив-
шийся от Феодоры Юлий Констанций. Он окажется третьим

сыном в семье отца. Свою мать, азиатскую гречанку Василину,

Юлиан потеряет на первом месяце жизни, а когда ему испол-
нится шесть лет, его отец, вместе с другими потомками Кон-
станция I от Феодоры, обвиненными в отравлении Константи-
на Великого, погибнет в резне, учиненной ради того, чтобы

обеспечить преемство власти родным сыновьям умершего им-
ператора. Будет убит и старший брат Юлиана — сын первой же-
ны Юлия Констанция Галлы. Уцелеют лишь Юлиан, пощажен-
ный ради младенческого возраста, его единокровный брат

125
Равнобесие

Галл, который по своей болезненности не подавал надежд до-
жить до взрослых лет, и их двоюродный брат Непоциан, сын их

тетки Евтропии, в ту пору тоже еще ребенок... Христианство
христианством, но нравы вполне римские!

— Ты отвечаешь не как язычник, — сказал он мне. Он дей-
ствительно был мне ровней.

— Я знаю, — сказал я ему. Что ещё я мог сказать ровне? От-
ступнику и богу, с которым нам предстоит выйти за пределы

человеческой веры? Только то, что говорил (или ещё только бу-
дет говорить, не всё ли равно) первый патриарх дзен — буддиз-
ма в Китае, отвечая на вопрос императора:

— В чём смыл твоей святой веры?
— В пустоте, в которой нет никакой святости.
— Тогда кто стоит передо мной?
— Я не знаю.

Цитата, разумеется, по памяти (из воспоминаний о буду-
щем); мы оба (боги и императоры) знали, что нам не нужна пу-
стота, но мы ей нужны. И в этом превосходство веры галилея-
нина над исповеданием индийского (или ещё какого, не всё ли

равно) принца: во взаимности! Бог нам нужен, но и мы нужны
ему.
— Это очень вульгарная трактовка, — сказал мне Отступник,
выросший в христианской среде и прекрасно образованный
(в отличие от меня) в христианском учении.
«Юлиан и Галл были крещены в детстве, раньше, чем было
принято тогда, раньше их дяди Констанция, который, хотя

и близко к сердцу принимал церковные дела, оставался, подоб-
но своему отцу, не крещенным почти до конца жизни. Но, во-
шедший в историю с прозвищем Отступника, Ренегата, Юлиан,

похоже, уже в отроческие годы возымел предубеждение про-
тив христианства. Этому способствовали дух противления, ко-
торый выработался в нем под влиянием трагических обстоя-
тельств, сложившихся вокруг него, а также невысокие

моральные качества епископа Евсевия, которого он близко на-

126
Николай Бизин

блюдал и об участии которого в устранении отца и родственни-
ков (Евсевий был главным лжесвидетелем по обвинению жертв

расправы в отравлении императора Константина) был осве-
домлен. Обладая рано приобретенной проницательностью, вы-
работанной и усугубленной внутренним отчуждением от окру-
жавшей его среды, Юлиан научился скрывать свои мысли

и чувства, в особенности затаенную мстительную враждебность

к дяде, лично пощадившего его, но бывшего главным виновни-
ком гибели его отца. При многих своих пороках Констанций

был убежденным и ревностным христианином, хотя и еретиче-
ского направления, и уже из этого обстоятельства в душе Юли-
ана могла зародиться антипатия к христианству, столь неудач-
но представленному в лице дяди.

После смерти Евсевия в 344 году Галл и Юлиан были от-
правлены в своего рода ссылку: их поместили во дворце быв-
ших царей Каппадокии в Макелле, расположенной близ Кеса-
рии. Хотя братья жили там в обстановке, соответствующей их

высокому положению, но Юлиан, как он писал об этом впо-
следствии, замечал, что они окружены соглядатаями и шпио-
нами, по большей части евнухами, бдительно наблюдавшими

за их поведением, за их поступками, подслушивавшими их раз-
говоры: обстановка, развивавшая склонность к скрытности,

притворству и лицемерию, ставшими условиями выживания.
Окружение Юлиана и Галла составляли в основном христиане

арианского толка; общение с ними раздражало юношу, настра-
ивало его на скептическое отношение к христианству, но он ак-
куратно скрывал чувства и мысли, часто приходил в церковь

для участия в богослужении, строго соблюдал посты и даже,
как и его брат, был посвящен в чтецы».
Он стоял передо мной. Настоящий римлянин, который

мог бы стать великим правителем. Человек и бог, о смерти ко-
торого молился (святой) Василий Великий: «Смерть Юлиана

Отступника (363 год).

127
Равнобесие

Когда святой Василий Великий молился пред иконою Пре-
святой Богородицы — при которой было изображение и свято-
го великомученика Меркурия с копьем, как воина, — чтобы

злочестивый царь Юлиан Отступник, великий гонитель и ис-
требитель правоверных христиан, не возвратился с Персид-
ской войны для истребления христианской веры, то увидел,

что там, при иконе Пресвятой Богородицы, образ святого Мер-
курия сделался на некоторое время невидимым, а потом пока-
зался с окровавленным копьем. В то самое время Юлиан От-
ступник на Персидской войне был пронзен копьем

неизвестного воина, который тотчас после того сделался неви-
дим. Окаянный Юлиан, схватив рукою хлынувшую из раны

горсть крови, бросил ее в воздух, обращаясь к небу с такими
хульными словами на Христа:
— Ты победил, Христос! Насыться, Галилеянин! — И тут

со злобой на устах извергнул он, умирая в муках, свою злодей-
скую и скверную душу.

Это чудо сделалось тогда явным, ибо, по молитвам святого
Василия Великого, сама Пресвятая Богородица послала сего

угодника Божия и своего, святого победоносного великомуче-
ника Меркурия, от церкви торжествующей к церкви воинству-
ющей, на казнь богопротивного отступника Юлиана, на защи-
ту святой веры и православных христиан. Его святым

предстательством и защитою пусть будем и мы сохранены
от богопротивных врагов, побеждаемых с помощью его и будем
вместе с ним славить Бога и Богородицу, во веки веков, аминь»
(Из Житий св. вмч. Меркурия и мч. Артемия по св. Димитрию
Ростовскому).
Так что он всё понимал И когда я только подумал повторить
(для себя) пресловутое «я не знаю», он меня (тоже мысленно)
перебил:
— Нет, ты знаешь.
— Что именно?

128
Николай Бизин
— Что ты умрёшь от старости и я должен сойти за тобой
в шеол и вывести тебя оттуда. Но ведь галилеянина никто
не выводил.
— Да. Но...
— Именно, — согласился со мной Отступник. — Он от Бога
воплотился в человека, а мы из человеков произведены в боги,
deus ex...
Внешне он был как я, человек как человек. Внутренне мы
были боги как боги (доведённый до уровня Стихий экзиста’нс
какого-либо человеческого качества), ничего из ряда вон.
Я сказал (вслух):
— Я думаю не об этом.
— Я знаю.
Конечно, он знал: «Устранение и убийство Галла по приказу
императора поставило в смертельно опасное положение его
младшего брата. Юлиана срочно доставили в Медиолан, где

тогда находился Констанций, и в течение семи месяцев он со-
держался под домашним арестом, против него велось след-
ствие, которое легко могло закончиться казнью. Но Юлиана

выручила императрица Евсевия. Она посоветовала мужу осво-
бодить юношу, не причастного ни к какому заговору, и позво-
лить ему продолжить образование уже в Афинах. Юлиан про-
вел там несколько месяцев, слушая лекции знаменитых

профессоров — знатоков классической философии и литерату-
ры, остававшихся язычниками. Впоследствии он тепло вспо-
минал о времени, проведенном в этом городе, в котором по-
всюду были следы классической древности, «о садах,

об афинском предместье, о миртовых аллеях и о домике Сокра-
та». Там он, как считает большинство историков и биографов

Юлиана, «был посвящен элевсинским иерофантом (жрецом)
в элевсинские мистерии. Это было, по словам Буасье, как бы
крещением новообращенного», иными словами, ритуальным
актом отпадения от христианской Церкви. В Афинах Юлиан
познакомился с обучавшимися там же выходцами из христи-

129
Равнобесие

анских семей Каппадокии, ставшими впоследствии вселенски-
ми Учителями Церкви, — Василием Великим и Григорием Бо-
гословом».

С теми, кто будет молиться о его смерти.
— Ты полагаешь? — спросил он меня.
Я не ответил.

— Нежели ты думаешь, что когда я буду тебя вести к (наше-
му) свету, эти сущности будут нам препятствовать?

— Кто знает, что мы встретим? — Я (отчего-то) подумал, что
мог бы подумать и о некоем Алигьери; впрочем, можно было
поразмыслить и о Одиссее в Аиде или даже Орфее — это всё
праздно, не имеет отношения к нашим реалиям.
Я никогда не придавал определяющего значения внешнему.
Но сейчас я внимательно посмотрел на моего сомысленника:

«Святой Григорий, вспоминая свое знакомство с Юлианом, на-
бросал его выразительный портрет: „По мне, не предвещали

ничего доброго: шея нетвердая; плечи движущиеся и выравни-
вающиеся; глаза беглые, наглые и свирепые; ноги, не стоящие

твердо, но сгибающиеся; нос, выражающий дерзость и презри-
тельность; черты лица смешные и то же выражающие; смех

громкий и неумеренный; наклонение и откидывание назад го-
ловы без всякой причины; речь медленная и прерывистая; во-
просы беспорядочные и несвязные; ответы ничем не лучшие,

смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные пра-
вилам... Тогда же, как увидел это, сказал я: «Какое зло воспи-
тывает Римская империя!» — и, предрекши, желал быть лож-
ным прорицателем“».

Юлиан и сам был писатель и в памфлете «Мисопогон» («Не-
навистник бороды»), написанном уже в бытность императо-
ром, предлагает читателю ироничный, хотя при этом и наце-
ленный на самооправдание и даже самовозвеличивание

автопортрет, рисуясь и стилизуя себя под философа-киника:

«Природа не дала мне ни большой красоты, ни величественно-
сти, ни привлекательности, и я по своей нелюдимости приба-

130
Николай Бизин
вил еще эту большую бороду, как бы назло природе, что она
не дала мне красоты. И вот в ней разводится вошь, что в лесу
звери, и я испытываю то неудобство, что не могу свободно

ни есть, ни пить из опасения захватить волосы вместе с пи-
щей... Но у меня не только длинная борода, я мало ухаживаю

и за головой, редко стригусь и обрезываю ногти, и руки мои ча-
сто запачканы чернилами... Я непривлекателен и в образе жиз-
ни: по моей грубости не хожу в театр, а по моей необразован-
ности не допускаю во дворце представлений, кроме

новогодних... Я не люблю цирковых представлений... В моей

частной жизни я провожу бессонные ночи на подстилке из со-
ломы и довольствуюсь скромной пищей, едва утоляющей го-
лод. С детских лет я веду войну с моим желудком и не позво-
ляю ему наполняться пищей».

Апологет Юлиана Аммиан Марцеллин так описывает его

внешний вид: «Среднего роста; волосы на голове очень глад-
кие, тонкие и мягкие; густая, подстриженная клином борода;

глаза очень приятные, полные огня и выдававшие тонкий ум;

красиво искривленные брови; прямой нос; рот несколько круп-
новатый, с отвисшей нижней губой; толстый и крутой затылок;

сильные широкие плечи; от головы и до пяток сложение впол-
не пропорциональное, почему и был он силен и быстр в беге».

И здесь Юлиан улыбнулся, напоминая мне мысленно:
— Диоклетиан! Ты зануда.
Кто бы спорил? Но от него, ещё не рождённого, услышать
это было неожиданно (хотя и вполне наперёд предсказуемо);
замечу, что никто так и не настоял, чтобы я (зачинщик этого

противостояния с галилеянином) прибег к описанию собствен-
ной внешности, используя исторические (ещё не написанные,

ибо их составители тоже не рождены ещё) документы.

— Кто бы спорил? — сказал Отступник. — К подобному сар-
казму лучше прибегать безответно.

Я промолчал. Тоже безответно, ибо он продолжил:
— С чего начнём рассаду (Соломоновых) кочанов по миру?

131
Равнобесие

— Очевидно, что с твоей смерти, долженствующей произой-
ти здесь (в моём времени), а не в твоей последней (твоего вре-
мени) битве. Ты должен дожидаться меня в преисподней уже

ко всему готовым
Он опять улыбнулся.
Но на этот раз я опередил:
— Да, я зануда. — И повторил, славно бы другую гамму: —
За-ну-да. За-ну-нет.

Это было интересно. Эта обновлённая партитура мира тре-
бовала мнения Боэция с его утешением философией (о музы’ке

небесных сфер нам, богам, незачем рассуждать); мы, римские

боги, существа более прагматические, нежели римские импе-
ратрицы, отравительницы, распутницы и кровосмесительни-
цы.

Это было интересно, но требовало времени, которого
и на необходимое не достаёт.
— Боэций более чем практичен, — возразил Отступник
и процитировал Утешение:
В бездну повергнутый ум быстро тупеет,
Свет погасил свой. В мрак его увлекают,
Тянут его в темноту неоднократно
Тьмы предрассудков земных и человечьих,
Вредных ненужных забот, рост чей безмерен.
Я возразил, опять же цитатой Боэция:
— «Но сейчас время для лечения, а не для жалоб». К тому же
это всё человеческие представления о преисподней... —

Я не стал договаривать банальное: умрём — увидим. Просто по-
тому, что если уж предстояло нам умирать (мне от старости,

Отступнику от раны), почему бы не вспомнить будущую смерть
автора Утешения философией?
И, быть может, пригласить его в спутники.

132
Николай Бизин

«В правление короля остготов Теодориха Великого, захва-
тившего Италию, Боэций занимал ответственные государ-
ственные должности: сенатор, в 510 году консул, в 522–524 го-
дах magister offi corum, первый министр королевства (высшая

административная должность). Боэций упоминал о своём кон-
сульстве в написанном в 510 году комментарии на „Категории“,

жалуясь на недостаток времени для научных занятий [14]: 329.

С 510 по 522 год продолжал заниматься науками и филосо-
фией, в период с 519 по 522 год написал несколько небольших

теологических трактатов, вероятно, вследствие возобновления
в Риме богословских споров:330.

В 523 году (датировка бургундского хрониста второй поло-
вины VI века Мария из Аванша: 331) или 524 году в результате

придворной интриги был обвинён в государственной измене,
заключён в тюрьму и спустя год или два казнён. Точные дата
и место смерти неизвестны (в качестве даты рассматривались
524, 525 и 526 годы, в качества места — Павия и Кальвенцано).
Казни предшествовал суд, по сути бывший инсценировкой

и проходивший в отсутствие ответчика. Боэция обвиняли в ря-
де преступлений: заговоре против власти, стремлении вернуть

Риму утраченную свободу и святотатстве (осквернении святынь

или злоупотреблении магией). Кенотаф (символическая гроб-
ница) Боэция находится в павийской церкви Чель д’Оро.

Смерть Боэция произвела глубокое впечатление на совре-
менников и на потомков. В Павии в раннее Средневековье су-
ществовал культ Боэция как мученика церкви, узаконенный

в 1883 году».
— Ты умрёшь иначе, — сказал я Отступнику.
— Но это, пойми, потом! — сказал он (явно кого-то цитируя;
кого же? Алесандр Галич, конечно, разговор с чёртом).
— А сейчас не пора ли тебе приступить к твоей смерти.
Брать ли Боэция в спутники — вопрос праздный, всё так или
иначе произойдёт само по себе.

133
Равнобесие
После того как рассеялась ночь и растаяла в свете,
Снова вернулась ко мне моя прежняя сила.
Так же бывает, когда собираюся тучи нежданно,
Северо-запад их шлет, гонит ветром их Кавром.
Ливни хлестать начинают, скрывается солнце со свода,
Звезд еще нет, хотя тьма уже все затопила.
Если ж с фракийских просторов Борей принесётся
холодный,
С туч он завесу сорвет, снова день засияет,
Выйдет сверкающий светом лучистым из тучи внезапно
Феб, изумленных людей всех глаза ослепляя.
— Брать.
— Тогда многих следует брать. Рильке. Данте. Бродского.
— Мы возьмем их «как вещь в себя», не во плоти.
— И как же я не догадался! Разве что потому, что нам (богам
из людей) хочется, чтобы души имели очертания.
— Именно — хочется. Перехочется. Но в любом случае (и как
угодно) брать.
Всё эти соображения не принадлежали конкретно ни мне,
ни Юлиану; они были всеобщими (такими же, как те, кого мы
берём из жизни в смерть, дабы они делали нас уверенней;

именно что не сильней — уверенней: каждому по вере, галиле-
янин прав).

— Но ведь и меж нами есть коренное различие, — помолчав,
выразил наше общее сомнение Отступник. — Я отведал веры

галилеянина и вернулся из неё. Ты же обычный государствен-
ник, патриот своего мира (имелось в виду, что христианство

оказывалось настолько неудобно для римской ментальности,
что император-державник, который искренне хотел «навести
порядок» и «закрутить гайки», начинал гонение.)
— Вот именно, — сказал я. — Ты вернулся. Я (здесь, в моём
настоящем) умру от старости, а ты (там, в твоём настоящем)
воскресишь меня, вернувшись вместе со мной.

134
Николай Бизин
— Любое невидимое со-сверше’ние (здесь и везде) потребует
видимых шагов (здесь).
— Да.

Видимое: я вспомнил моё присутствие на гладиаторских бо-
ях! Тогда я (постигая свою человеческую божественность, при-
влёк нуждающуюся в постоянных самоутверждениях рабскую

ипостась императора Коммода, одержавшего несчётное коли-
чество побед на арене) перескочил через «поребрик» (отсылка

к питерскому снобизму автора «Сретения») царской ложи
и сразился с только что одержавшим победу над германцем
римским офицером... Зачем мне это потребовалось? (Это
из первой части истории, о Вчерашнем с-неге.)
А именно для ради видимого! Человеческие телодвижения

(и человеческая победа бога на глазах у людей) мне потребова-
лись, чтобы ещё раз обозначить закон моего бытия: опора

только на свои силы.
Видимое: «На кого мог опереться Юлиан в осуществлении
задуманного им плана возрождения язычества? К середине IV

столетия число христиан, возросшее за время правления хри-
стианских императоров, все еще значительно уступало числу

язычников. Язычники явно преобладали в сельской местности,

потому их и стали называть pagani, в то время как среди горо-
жан Азии и Сирии, Египта и Африки, Балкан и Италии, от ко-
торых в гораздо большей степени зависел ход дел в государ-
стве, чем от крестьян, христиане составляли уже большинство.

Правда, существовали и относительно влиятельные языческие

круги, на которые можно было попытаться опереться реставра-
тору официального языческого культа: римские сенаторы, ин-
теллигенция в грекоязычной части империи, с особым блеском

представленная профессурой высшей школы в Афинах, — кор-
поративная сплоченность этого круга сделала его закрытым

для христиан, хотя среди афинских студентов, судя по обучав-
шимся там великим каппадокийцам Василию Великому и Гри-
горию Богослову, да и по самому Юлиану, который, занимаясь

135
Равнобесие

в этой школе, носил еще маску христианина, было немало хри-
стиан.

Языческие увлечения Юлиана носили черты, не способство-
вавшие успеху его предприятия. Традиционная римская рели-
гия, официальный культ Римской республики, который грел

души сенаторов и других «стародумов» Рима, закоснелых
в приверженности старине, питавшей их патриотизм, ставший,

впрочем, в мировой империи, в которую вырос Рим, провинци-
альным и региональным, был чужд Юлиану, так что в Риме,

и даже среди римских язычников, он не сумел снискать попу-
лярность. Характерен такой эпизод. Когда Юлиан вступил

на стезю мятежа против Констанция и фактически уже овладел

Западом, он «послал в сенат резкую обличительную речь про-
тив него, в которой поносил его и расписывал его недостатки.

Когда Тертулл, бывший в ту пору префектом города, читал ее
в курии, высшая знать, как пишет Марцеллин, выразила свое

благородство верным и благожелательным отношением к им-
ператору: раздался общий единодушный возглас: “Просим ува-
жения к тому, кто тебя возвысил”.

Сам Юлиан называл усвоенные им религиозные взгляды
эллинизмом».
— Видишь, — сказал я ему. — Ты (ежели в одиночку) будешь
обречён.
— Незачем видеть, — ответил Отступник. — Ты тоже (ежели
в одиночку) был обречён.
Хорошо прошлому разговаривать с будущим. Всё вопросы
и ответы находятся во взаимной гармонии. По крайней мере,
хотелось бы так думать.
— Пора.
— Да, пора.
— С чего начнём?

— Конечно, с молитвы Василия Великого. Кто бы сомневал-
ся, что она (где бы она не звучала) произноситься будет в раз-

136
Николай Бизин

рушенном Храме Соломона (то есть в одном из наших коча-
нов).

— Ну, это общеизвестно. Потому повторим сию молитву
(и не только её) ещё раз.

Он имел в виду: ещё раз, но — и’наче (кстати, я и сам не усле-
дил, кто был этот «он», который сказал «ещё раз»? Кто сказал,

мы и сами не уследили).

Итак, «когда святой Василий Великий молился пред ико-
ною Пресвятой Богородицы — при которой было изображение

и святого великомученика Меркурия с копьем, как воина, —
чтобы злочестивый царь Юлиан Отступник, великий гонитель

и истребитель правоверных христиан, не возвратился с Пер-
сидской войны для истребления христианской веры, то увидел,

что там, при иконе Пресвятой Богородицы, образ святого Мер-
курия сделался на некоторое время невидимым, потом пока-
зался с окровавленным копьем. А в то самое время Юлиан От-
ступник на Персидской войне был пронзен копьем

неизвестного воина, который тотчас после того сделался неви-
дим. Окаянный Юлиан, схватив рукою хлынувшую из раны

горсть крови, бросил ее в воздух, обращаясь к небу с такими

хульными словами на Христа: «Ты победил, Христос! насыть-
ся, Галилеянин!» — и тут со злобой на устах извергнул он, уми-
рая в муках, свою злодейскую и скверную душу.

Это чудо сделалось тогда явным, ибо, по молитвам святого
Василия Великого, сама Пресвятая Богородица послала сего

угодника Божия и своего, святого победоносного великомуче-
ника Меркурия, от церкви торжествующей к церкви воинству-
ющей, на казнь богопротивного отступника Юлиана, на защи-
ту святой веры и православных христиан. Его святым

предстательством и защитою пусть будем и мы сохранены

от богопротивных врагов, побеждаемых с помощью его, и бу-
дем вместе с ним славить Бога и Богородицу, во веки веков,

аминь».

137
Равнобесие
— Красивая сказка, — сказал Юлиан. — На этот раз всё было
не совсем так.
— То есть совсем не так, — сказал я.
Отступник промолчал. Как и я, он должен был всё понимать.

Даже боги не вольны избегнуть долга и необходимости. А по-
нимание происходящего (и с миром, и без мира в душе) есть

и долг, и необходимость.
«Главной внешнеполитической задачей Юлиан считал

борьбу с сасанидским Ираном, где в это время правил шахан-
шах Шапур Великий II (Длиннорукий, или Длинные Плечи).

Поход в Персию (весна — лето 363) поначалу складывался весь-
ма успешно: римские легионы дошли до столицы Персии, Кте-
сифона, — но закончился катастрофой и гибелью Юлиана.

Ктесифон был найден неприступным даже для 8-тысячного
войска, хотя ранее римские войска уже трижды овладевали

этим городом. Положение усугублялось тем, что римские под-
крепления и армянские союзники, которым надлежало нане-
сти удар по Ктесифону с севера, не явились. Один перс, человек

старый, уважаемый и очень рассудительный, обещал Юлиану
предать Персидское царство и вызвался быть проводником
внутрь Персии. Юлиан сжёг свой флот, стоявший на Тигре,

и излишек продовольствия; но изменник завёл римлян в Кар-
манитскую пустыню, где не было вовсе воды и никакой пищи.

После бегства проводников, Юлиан был вынужден начать от-
ступление, теснимый неприятельскими войсками. 26 июня

363 года в битве при Маранге Юлиан получил три ранения:
в руку, грудь и печень. Последняя рана была смертельной.
По некоторым сообщениям, раны были нанесены солдатом его
собственной армии, чем-то обиженным им. Согласно другим
слухам, смерть Юлиана была на самом деле самоубийством:
поняв, что положение его армии безнадёжно, он искал смерти

в бою и кинулся на вражеское копье. Из всех его современни-
ков лишь его друг, знаменитый оратор Либаний, сообщает, что

его убил христианин, однако и он признает, что это лишь пред-

138
Николай Бизин
положение. Языческий историк Аммиан Марцеллин (XXV. 3.
2–23) пишет о смерти Юлиана как о трагическом несчастном

случае, вызванном неосторожностью; я выделю эту смерть кур-
сивом, дабы и моё воскресение (которому следует быть когда-
нибудь потом) тоже оказалось выделено из неизбежной пло-
скости (сколь угодно многомерного) восприятия:

Вдруг император, который в этот момент вышел немно-
го вперед для осмотра местности и был без оружия, получил

известие, что наш арьергард сделано нападение с тыла.
Взволнованный этим неприятным известием, он забыл

о панцире, схватил в тревоге лишь щит и поспешил на по-
мощь арьергарду, но его отвлекло назад другое грозное изве-
стие о том, что передовой отряд, который он только что

оставил, находится в такой же опасности.
Пока он, забыв о личной опасности, спешил восстановить

здесь порядок, персидский отряд катафрактов совершил на-
падение на находившиеся в центре наши центурии. Заставив

податься левое крыло, неприятель стремительно стал нас
окружать и повел бой копьями и всякими метательными

снарядами, а наши едва выдерживали запах слонов и издавае-
мый ими страшный рев.

Император поспешил сюда и бросился в первые ряды сра-
жавшихся, а наши легковооруженные устремились вперед

и стали рубить поворачивавших персов и их зверей в спины
и сухожилия.

Забывая о себе, Юлиан, подняв руки с криком, старался по-
казать своим, что враг в страхе отступил, возбуждал оже-
сточение преследовавших и с безумной отвагой сам бросался

в бой. Кандидаты, которых разогнала паника, кричали ему

с разных сторон, чтобы он держался подальше от толпы бе-
гущих, как от обвала готового рухнуть здания, и, неизвест-
но откуда, внезапно ударило его кавалерийское копье, рассек-
ло кожу на руке, пробило ребра и застряло в нижней части

печени.

139
Равнобесие
Пытаясь вырвать его правой рукой, он почувствовал, что
разрезал себе острым с обеих сторон лезвием жилы пальцев,
и упал с лошади. Быстро бежали к нему видевшие это люди

и отнесли его в лагерь, где ему была оказана медицинская по-
мощь.

Все умолкли, лишь сам он глубокомысленно рассуждал
с философами Максимом и Приском о высоких свойствах духа

человеческого. Но вдруг шире раскрылась рана на его проби-
том боку, от усилившегося кровотечения он впал в забытье,

а в самую полночь потребовал холодной воды и, утолив жаж-
ду, легко расстался с жизнью...»

«Кто же был его убийцей? — стремится услышать иной.
Имени его я не знаю, но что убил не враг, явствует из того,
что ни один из врагов не получил отличия за нанесение ему
раны. ...И великая благодарность врагам, что не присвоили
себе славы подвига, которого не совершили, но предоставили

нам у себя самих искать убийцу. Те, кому жизнь его была не-
выгодной, — а такими были люди, живущие не по законам, —

и прежде давно уже злоумышляли против него, а в ту пору,
когда представилась возможность, сделали своё дело, так

как их толкали к тому и прочая их неправда, коей не было да-
но воли в его царствование, и в особенности почитание бо-
гов, противоположное коему верование было предметом их

домогательства. Либаний. Надгробная речь Юлиану».

Юлиан по смерти был похоронен в языческом капище в Ки-
ликии; впоследствии же тело его было перенесено на его роди-
ну в Константинополь и положено в церкви Святых Апостолов

рядом с телом его супруги, в пурпурном саркофаге, но без от-
певания, как тело отступника.

— Сам бросился в бой, — сказал я. Словно бы я ожидал от От-
ступника чего-то иного. Потому и услышал, а не предугадал:

140
Николай Бизин

— Так отправимся из твоего «загородного дома» в Констан-
тинополь, — сказал Юлиан. — Очевидно, что наш путь лежит

в церковь Святых Апостолов.
Он не только сам (и не только по моему слову) бросался

в бой. Он хорошо различал свои (и чужие) действия. Если не-
посредственный дискурс с первоисточником (при всём своём

постоянстве и повсеместности этого общения) представлялся

несколько отвлечённым (ежемоментно воссоздавая своё пони-
мание трехэпостасности Творца), то ученики Иисуса (особливо

осведомлённые либо о факте своего отречения от галилеянина

в пользу иудаизма, либо об отречении от ортодоксального иу-
даизма в пользу христианства) представляются более менее

членораздельным.

И мы отправились. Как? Разумеется, посредством Соломо-
нова кочана. Согласитесь, если в каждом мгновении (капуст-
ном листе) существует своё противостояние, то и каждый Храм

существует в каждом Храме.

И в каждом чужом отречении — своё отречение. Быть мо-
жет, поэтому я сказал о своём кочане: капуста как капуста,

и ничего кроме. Потому что всё происходящее (на деле) проще
простого, то есть невыразимо. Капуста как капуста. Миг, и мы
(все вместе) в одном из её листов. Точнее, в одном капилляре её

листа. И, одновременно, мы все вместе на него смотрим (из дру-
гого его капилляра)...

Вот он, Храм Святых Апостолов в Константинополе! Что мо-
жет быть проще? Уничтоженный в 1461 году православный

храм на месте нынешней мечети в районе Фатих города Стам-
бул (Турция); что может быть ближе? Ряд святынь и сокровищ

храма, похищенных в ходе Четвёртого крестового похода
(1204), хранятся в базилике Св. Марка в Венеции (Италия).
«Первоначальное здание базилики было построено около

330 года Константином Великим как главный храм новой сто-
лицы Константинополя, закончено его сыном Констанцием II,

который поставил в нем гроб с телом своего отца, тем самым

141
Равнобесие
положив начало традиции захоронения в храме императоров

Восточной Римской империи. Об облике первой церкви Апо-
столов известно из свидетельства Евсевия о том, что храм был

высок, прекрасно украшен кусками облицовочного камня раз-
ных цветов от основания до кровли, которая была украшена

изящной резьбой и позолочена, ажурная каменная резьба
по бронзе и золоту опоясывала купол.

С окончанием строительства собора Св. Софии церковь Апо-
столов оказалась в тени этого грандиозного сооружения. Что-
бы исправить положение, император Юстиниан поручил Иси-
дору Милетскому возвести на месте Константиновой базилики

новый храм, призванный стать усыпальницей всего импера-
торского семейства. Освящен он был 28 июня 550 года и оста-
вался вторым по значению храмом Византии на протяжении

семисот лет». Это был пятиглавый храм, прообраз всех много-
главых церквей, которые получили широкое распространение,

в частности, в России.
«Василий I македонянин предпринял обновление храма,
а при его внуке Константине Багрянородном поэт Константин
Родосский составил описание этого храма в стихах.
Среди хранившихся в храме святынь были главы апостолов
Андрея, Луки и Тимофея, мощи патриарха Иоанна Златоуста
и фрагмент столпа, к которому был привязан Иисус во время
бичевания (ныне в соборе Святого Георгия в Стамбуле). Храм
был разграблен крестоносцами в 1204 году, гроб Юстиниана

подвергся осквернению, а из вскрытой гробницы Ираклия бы-
ла похищена золотая корона с волосами.

После падения Латинской империи Михаил VIII воздвиг

в храме статую своего покровителя, Архангела Михаила, одна-
ко восстановлением храма пришлось заниматься его сыну Ан-
дронику. Тем не менее скудеющая императорская казна была

не в состоянии поддерживать грандиозный храм в должном со-
стоянии, и к моменту взятия города турками в 1453 году он из-
рядно обветшал и был полузаброшен.

142
Николай Бизин

После падения Константинополя в 1453 году Патриарх Ген-
надий Схоларий перенёс в храм Апостолов свою кафедру, где

она находилась до 1456 года, когда была перенесена в Церковь
Богородицы Паммакаристы.

После сноса храма в 1461 году на месте последнего по пове-
лению султана Махмеда II в 1463–471 годы была возведена ме-
четь Фатих».

— Капуста как капуста. Если бы увидели её, не уговарива-
ли бы меня вернуться к власти, — сказал (более романтич-
ный) я.

— Почти всё здесь, — сказал (более прагматичный) Юлиан
Отступник.

— Кто все? — подзадорил я (лукаво поменяв ё на е). Как буд-
то не знал, что «согласно описаниям, комплекс зданий второй

церкви апостолов составляли мартирий апостолов Тимофея,

Луки и Андрея; мавзолей императоров, где находились погре-
бения правителей Византии IV — начала VI веков, в том числе

святых равноапостольных Константина и Елены, святых Фео-
досия I Великого и Феодосия II; мавзолей императора Юстини-
ана I, где были погребены почти все византийские императоры

с середины VI века до начала XI века, в том числе сам Юстини-
ан I, императрица Феодора, Юстиниан II, Константин III. По-
следним из византийских императоров в церкви апостолов был

похоронен Константин VIII (умер в 1028 году). Алтарь церкви
апостолов находился над мощами святых апостолов Тимофея,
Луки и Андрея. Также в алтаре располагались раки с мощами

святителей Иоанна Златоуста и Григория Богослова (Назиан-
зина)».

— Всё. Или почти всё, то есть достаточно. — Отступник
не имел в виду персоналии, в отличие от меня.

Я был фарисей из язычников, личная гордыня во мне мог-
ла бы поглотить многие миры; он же был фарисей из ренега-
тов — христиан (чьё язычество было более чем символично);

впрочем, мы были вместе и собирались делать одно дело.

143
Равнобесие
Мы смотрели прямо на церковь. Там было с кем обсудить
и времена, и нравы. Именно обсудить. В начале было Слово.
Это христианство; но! Мы не они, мы — фарисействующие
язычники. Мы дотошно разбиваем Слово на языки (на слога);

конечно же это и символично, и безнадёжно: всё равно в нача-
ле было Слово! Мне ли об этом не знать?

— Кажется, кабан по-латыни aper? — сказал Отступник (от-
ступивший от Слова). — Именно с этого слова aper и началось

правление императора (в том числе и царя Иудейского по фак-
ту), называвшего себя Диоклетианом.

«Приход этого человека к власти был не менее удивитель-
ным. В молодости он встретился с друидской пророчицей,

предсказавшей ему, что тот станет императором, если убьет ка-
бана. С тех пор Диокл (таково было его исконное имя) убил

множество этих животных, но власть всегда получали другие.
Так было до 284 года, когда в Римской империи разыгралась
очередная борьба за власть. Диокл прошел путь от простого
солдата до командующего войском при императоре Каре.

Вспыхнул мятеж, и префект преторианцев Аррий Апр убил сы-
на императора по имени Нумериан. В этот момент солдаты за-
ковали Апра в кандалы и провозгласили императором Диокла.

На первой же сходке он собственноручно заколол Апра мечом
и по преданию воскликнул:
— Наконец-то я убил кабана.

С этого момента и началось правление императора, назвав-
шего себя Диоклетианом, — эхом повторил я. — В том числе

по факту ставшего последним гонителем царя Иудейского.

Знающим, что и зачем; но! Все иезуитские изыски ортодок-
сального иудаизма так и не применившего к галилеянам. Про-
сто-напросто потому, что не осознавал (тогда) вселенского мас-
штаба противостояния.

— Именно за этим тебе понадобился я, — сказал Отступ-
ник. — Я не только осознаю, но — знаю.

144
Николай Бизин
— Именно. Как Моисей, пытавшийся выпытать у Бога его
отцов Его имя, чтобы иметь возможность примитивно и пошло
заклясть. То есть ты мне необходим, но лишь для-ради моей
власти.
— А зачем ещё мы — здесь, кроме как? — криво улыбнулся
Отступник. — Только для ради власти. Но какой? Не для-ради
какой-либо её части, но ради всей. Мы, боги из людей, хотим
быть всем, тогда как Отец галилеянина не знает слова «хотеть».
Ибо Он — «может»; причём — «всё», причём — не сейчас
и здесь, но везде и всюду, и всегда.

Мы стояли перед церковью Апостолов и видели эти все (воз-
можные и невозможные) мироздания. А так же и не эти (но то-
же все) возможные и невозможные мироздания. И каждые до-
ли каждого мгновения этих миропорядков и хаосов.

— Ну и где там молитва Василия Великого?
— Тоже здесь. В капусте, которую я вырастил.
— Они говорят, что Бог есть любовь. Ты говоришь, Бог есть
власть. То есть и ты говоришь не обо всём Боге, а лишь о части
Бога.
— Любовь тоже власть. Ведь ты часть этой любви, которая
всегда больше тебя. Ты подчинен.
— Со-подчинён.
Мы говорили об одном и том же — о смерти, которая есть
мера всему, что допустило над собой власть смерти. Именно
здесь смысл молитвы Василия Великого: смерть просто часть
нашей жизни! Если мы станем (являемся) жизнью, то и смерть
будет (оказывается) нашей частью.
— Ты говоришь об Антихристе, — улыбнулся Отступник. —
В галилеянине нет смерти. Смерть есть в его антиподе.
Здесь уже улыбнулся я:
— А ведь это тебя будут называть Антихристом, антиподом
галилеянину. Именно как его антипод ты пойдёшь за мной
и в иудейский шеол, и в эллинский Аид.

145
Равнобесие
— Так вот на самом-то деле почему именно я! — воскликнул
Отступник. — Тебя ещё не называли Антихристом (не дозрел

твой кочан). Но почему не Нерон или (российский) Петр Вели-
кий (тоже «антихристы»)? Ах да, они не возвращались из хри-
стианства в язычество.

— Поэтому именно ты, — сказал я. — Потому что ты фарисей.
— Я уже говорил: всякий, кто разлагает Слово на языки
(симпатичная мне аллюзия с днём пятидесятницы), подлежит

«геенне огненной»; но зачем нам те, кто не понимает, что тво-
рит? Они не годны в «боги из людей».

— Хорошо. Будем считать, что Василий Великий уже помо-
лился — за мою смерть.

И я опять сказал:
— Хороша капуста! Что мне империи? Такое вот утешение
философией.
Какое уж тут утешение (философией Боэция)? «После того

как рассеялись тучи скорби, я увидел небо и попытался распоз-
нать целительницу. И когда я устремил глаза на нее и сосредо-
точил внимание, то узнал кормилицу мою — Философию, под

чьим присмотром находился с юношеских лет.
— Зачем, — спросил я, — о наставница всех добродетелей,

пришла ты в одинокую обитель изгнанника, спустившись с вы-
соких сфер? Для того ли, чтобы быть обвиненной вместе

со мной и подвергнуться ложным наветам?
— О мой питомец, — ответила она, — разве могу я покинуть

тебя и не разделить вместе с тобой бремя, которое на тебя об-
рушили те, кто ненавидит самое имя мое! Ведь не в обычае Фи-
лософии оставлять в пути невинного без сопровождения,

мне ли опасаться обвинений и устрашат ли меня новые наве-
ты? Неужели ты сейчас впервые почувствовал, что при дурных

нравах мудрость подвергается опасности? Разве в древние вре-
мена, еще до века нашего Платона, я не сталкивалась часто

с глупостью и безрассудством в великой битве? А при его жиз-
ни учитель его Сократ разве не с моей помощью добился побе-

146
Николай Бизин

ды над несправедливой смертью? А позже, когда толпа эпику-
рейцев и стоиков и прочие им подобные стремились захватить

его наследие, каждые для своей выгоды, они тащили меня, не-
смотря на мои крики и сопротивление, как добычу, и одежду,

которую я выткала собственными руками, разорвали, и, вы-
рвав из нее клочья, ушли, полагая, что я досталась им целиком.

Поскольку же у них [в руках] были остатки моей одежды, они

казались моими близкими, а неблагоразумие низвело некото-
рых из них до заблуждений невежественной толпы. Если бы ты

не знал ни о бегстве Анаксагора, ни о яде, выпитом Сократом,
ни о пытках, которым подвергли Зенона, так как все это было

в чужих краях, то ты мог слышать о Кании, Сенеке, Соране, вос-
поминания о которых не столь давни и широкоизвестны. Их

привело к гибели не что иное, как то, что они, воспитанные

в моих обычаях и наставлениях, своими поступками резко от-
личались от дурных людей. Поэтому не должно вызывать удив-
ления то, что в житейском море нас треплют бури — нас, кото-
рым в наибольшей мере свойственно вызывать недовольство

наихудших [из людей]. Их воинство хотя и многочисленно, од-
нако заслуживает презрения, так как оно не управляется ка-
ким-либо вождем, но влекомо лишь опрометчивым заблужде-
нием и безудержным неистовством. Если же кто-нибудь,

выставляя против нас войско, оказывается сильнее, наша пред-
водительница стягивает своих защитников в крепость, а вра-
гам же достаются для расхищения лишь не имеющие ценности

вещи. И мы сверху со смехом взираем на то, как они хватают

презреннейшие из вещей; а нас от этого неистового наступле-
ния защищает и ограждает такой вал, который атакующие во-
ины глупости не могут даже надеяться преодолеть».

— Хороша капуста! Ты действительно вырастил то, что будет

определять прошлое и будущее человеческого рода; Бесконеч-
ную недотворённость (понимай — недоговорённость) беско-
нечного мира. Получается, что и иудаизм — язычество. Полу-

147
Равнобесие
чается, что и христиане — иудеи (кроме самого галилеянина),

то есть язычники. Ведь и сверхмонотеистический иудаизм тол-
кует Слово, разлагает его на слога (а это и есть язычество),

жаждет (посредством какой-либо комбинации этих слогов)
вульгарной власти над всем Словом.
— Потому мы стоим перед церковью Апостолов. Где ты,
кстати, похоронен. Или ещё только будешь похоронен.
— Да, пора подумать о моей смерти. И выбрать, в какую
из преисподних отправиться. Какую внешность придать тому
вульгарному шеолу, в котором нет ни богов, ни демонов, лишь
бесплотные тени умерших.
Так мы стояли перед несуществующей (ибо когда-то или

когда-нибудь будет разрушена) церковью Апостолов, и в реше-
нии судеб миропорядка соучаствовали с нами те, кто был в ней

захоронен. Но и те, кто не был в ней захоронен, соучаствовали
тоже.
Разумеется даже разумом.

— Преисподняя очевидна. Она разумеется — даже разу-
мом, — сказал я. — Раз все мы (и христиане, и язычники) по су-
ти своей «буквальные» иудеи, то преисподней окажется осу-
ществление их Царства Израиля: воцарение Мессии и раздел

мироздания на наделы, в котором каждому (нет ни эллина,

ни иудея; впрочем, некоторые из иудеев могут полагать, что де-
лёжка касается всего мира, а наделы отойдут только их народу)

будет дан равный вещественный и интеллектуальный пай.

Я не сказал главного, о котором мы оба ведали: там, в Цар-
стве преисподней, не будет ни богов, ни демонов, но всё будут

людьми без трансцендентного будущего (о чём они будут до-
подлинно извещены: в этом и мука); даже галилеянину, чтобы

сойти в преисподнюю (как Богу), пришлось сначала умереть
(как человеку)... Главное, мы оба об этом ведали.
— Да и ты настоящий сверхфарисей! — улыбнулся Юлиан. —
Галилеянин именно о таких сказал: «Ваш отец — дьявол, и вы

148
Николай Бизин

рады исполнить все отцовские прихоти. А он всегда был чело-
векоубийцей, и правда ему чужда, ведь в нем нет правды. Он

говорит на родном языке, когда лжет, потому что он лжец
и отец лжи» (Евангелие от Иоанна 8:44— Ин 8:44, которое
я выше уже цитировал).
— Да. Здесь, на земле, галилеянин не нужен никому. Но он

всем понадобится в аду. Дабы вывел оттуда всех. Если и мы мо-
жем это сделать, то (даже ставши ненужны здесь и сейчас) мы

станем необходимы везде и всегда. — Я помолчал. Потом доба-
вил: — И да, я настоящий фарисей, то есть за-ну-да. Нам пора

приступать к смерти. Или ты хочешь пообщаться с погребён-
ными в этой церкви? Узнать, взяты они сразу на небо или всё

ещё находятся у самой глотки ада? Я не могу заменить их тебе,
кажется, в моей реальности этого строения ещё не было.
— Но отсутствие строения у тебя не помеха нашей беседе
здесь.

Здесь мне стало казаться, что Отступник (при всей своей не-
сомненной отваге) в преисподнюю явно не торопился.

Он услышал эту мою мысль.

— Я смотрю на церковь, — сказал он. — По-своему, для лю-
дей во плоти и крови, вокруг и есть преисподняя. Я не оттяги-
ваю время, но приноравливаюсь половчее взяться.

Он имел в виду меня. Приноравливался взяться за меня. Со-
бирался меня из моей преисподней выкорчевать.

— Ну умри же ты наконец! — словно бы вослед Василию Ве-
ликому взмолился я.

Он кивнул и принялся умирать. Причём делал это как бог:

с приличествующими (и даже должными) героизмом и трагиз-
мом (как будто удосужился прочитать тексты Ницше об исто-
ках греческой трагедии).

«Сам Юлиан приносил жертвы ежедневно. Перед каждым

важным решением он консультировался с авгурами и жреца-
ми, весьма значительное число которых сопровождало его по-
всюду; впрочем, и сам он стал весьма отменно разбираться

149
Равнобесие
в кишках и внутренностях животных. Количество его жертв

было так велико, что цены на мясо в некоторых областях зна-
чительно понизились.

Однако сами язычники весьма прохладно относились к пы-
лу Юлиана и посмеивались над его верой во всё. Для интеллек-
туалов он был слишком суеверен и слишком религиозен, а для

простого народа вся его система казалась заумной интелли-
гентской выдумкой. Привыкшим к вольной жизни жрецам

не нравились те обязательства, которые он наложил на них.

Юлиан чувствовал это и все более и более приходил в отчая-
ние. Он не понимал причин такого отвержения своих высоких

идей и приписывал его «разлагающему всё изнутри безумию
назарян». Именно тогда начались первые признаки гонения
на христиан. Юлиан решил доказать всем силу старых богов

своей персидской кампанией, которую он проводил по указа-
ниям авгуров и жрецов и пренебрегая военным здравым смыс-
лом. В стычке 26 июня 363 года Юлиан получил три ранения:

в руку, грудь и печень. Последняя рана была смертельной.
По некоторым сообщениям, раны были нанесены солдатом его
собственной армии, чем-то обиженным им. Согласно другим
слухам, смерть Юлиана была на самом деле самоубийством:
поняв, что положение его армии безнадежно, он искал смерти

в бою и кинулся на вражеское копье. Из всех его современни-
ков лишь его друг, знаменитый оратор Ливаний, сообщает, что

его убил христианин, однако и он признает, что это лишь пред-
положение. Языческий историк Аммиан Марцеллин пишет

о смерти Юлиана как о трагическом несчастном случае, вы-
званном неосторожностью. Один из телохранителей Юлиана

уверял, что император был убит завистливым злым духом.
Так же противоречивы сведения относительно последних слов
Юлиана. Современный ему источник сообщает, что император,
собрав свою кровь в пригоршню, бросил ее в солнце со словами
к своему богу: «Будь удовлетворен!» Около 450 года Феодорит

150
Николай Бизин
Киррский записал, что перед смертью Юлиан воскликнул: «Ты
победил, Галилеянин!»
Невзлюбив насмешки антиохийцев, Юлиан просил, чтобы

его похоронили в Тарсе. Вся тщетность его усилий по возрож-
дению язычества была явлена в том, что сразу после его смерти

армия провозгласила императором престарелого генерала Ио-
виана — христианина-никейца.

Однако время меняет все, и голос императора-отступника стал

слышнее после его смерти: его письма и сочинения весьма широ-
ко распространились. Более чем пятьдесят лет спустя после гибе-
ли Юлиана св. Кирилл Александрийский счел необходимым на-
писатьпространныйответнатрактатЮлиана «Противгалилеян».

В памяти язычников Юлиан остался идеальным героем, по про-
званию «благословенный». В своей прощальной речи, произне-
сенной в конце 365 года, Ливаний утверждал, что Юлиан на не-
бесах был возведен в божественный сан и что молящиеся ему

верные язычники уже получали помощь и поддержку».

— Патетично, — согласился с процессом я. — Настоящая пре-
исподняя страстей. Завершай.

— Конечно.
«Свое мировоззрение и свои верования Юлиан выразил
в словах, произнесенных им на поле битвы после смертельного
ранения: „Слишком рано, друзья мои, пришло для меня время
уйти из жизни, которую я, как честный должник, рад отдать
требующей ее назад природе. Не горюю я и не скорблю, как

можно думать, потому что я проникнут общим убеждением фи-
лософов, что дух много выше тела, и представляю себе, что вся-
кое отделение лучшего элемента от худшего должно внушать

радость, а не скорбь. Я верю и в то, что боги небесные даровали
смерть некоторым благочестивым людям как высшую награду.
И мне дан этот дар — я в этом уверен, — чтобы я не изнемог под
бременем страшных затруднений, не унизился и не пал“.
Слова эти действительно были созвучны идеям философов,
но не близки сердцам простых людей, застрявших в языческих

151
Равнобесие
суевериях. Участвуя в языческих молебствиях и совершая

жертвоприношения богам, они помышляли не столько о смер-
ти и вечной жизни, сколько о своих земных заботах, надеясь

на помощь богов в житейских попечениях. Да и оккультные
опыты, которые манили страстное воображение императора,
язычникам из народа представлялись опасным колдовством,
прибегать к которому дерзали лишь немногие из них, когда их
изводили ненависть к недругам или безответная любовная
страсть. Даже раздосадованные потерей прежних доходов

и униженные своим изгойством жрецы плохо понимали импе-
ратора-идеалиста, когда он требовал от них религиозной рев-
ности, бескорыстия и жертвенного служения бедным и боль-
ным, словно он так и остался христианином, или, как он сам

любил выражаться, галилеянином, а не вернулся к вере отцов,
не предполагавшей ни бескорыстия, ни жертвенности, ни тем
более милосердия и благотворительности».
— Главное сказано: возведен в божественный сан.

— Да, но после смерти, — сказал я, зная: людей в божествен-
ный сан возводят не так! А вот как: по силам их жизни! Будьте

как боги! Ступайте в собственную преисподнюю! И победите её.
— Я пошёл, — сказал Юлиан.

И, внемля слову его, земля пред ним расступилась, провали-
ваясь. Не медля, Юлиан Отступник направился к проёму. Клу-
бы горячей пыли вылепились в ступени, ведущие вниз (прооб-
раз иконописной Лествицы, ведущей вверх): «Всем,

поспешающим написать имена свои в книге жизни на небесах,
настоящая книга показывает превосходнейший путь. Шествуя

сим путем, увидим, что она непогрешительно руководит после-
дующих ее указаниям, сохраняет их неуязвленными от всякого

претыкания и представляет нам лествицу утвержденную, воз-
водящую от земного во святая святых, на вершине которой ут-
верждается Бог любви. Сию, думаю, лествицу видел и Иаков,

запинатель страстей, когда покоился на подвижническом ло-
же. Но взойдем, умоляю вас, с усердием и верою на сей ум-

152
Николай Бизин

ственный и небошественный восход, начало которого — отре-
чение от земного, а конец — Бог любви» (преподобный Иоанн

Лествичник, Лествица, или Скрижали духовные).
— Что вверху, то и внизу, — сказал я.

— Да, — сказал Отступник. — Поднимаясь вверх, мы опуска-
емся; тогда как опускаясь, мы поднимаемся.

И он пошёл «вверх по лестнице, ведущей вниз»; напоми-
наю, что во времена, когда это происходит, я давным-давно

умер. И Юлиан Отступник направляется в рай моей преиспод-
ней (то ли вверх, то ли вниз), ступая по клубящимся ступеням,

которые есть Слово (разбитое на слоги ;):
Предисловие книги сей, именуемой Скрижали духовные:
Слово 1. Об отречении от жития мирского.
Слово 2. О беспристрастии, то есть отложении попечений
и печали о мире.
Слово 3. О странничестве, то есть уклонении от мира.
Слово 4. О блаженном и приснопамятном послушании.
Слово 5. О попечительном и действительном покаянии
и также о житии святых осужденников и о темнице.
Слово 6. О памяти смерти... — Но здесь он тряхнул головой,

отгоняя от себя слога! Все перечисляемые слова были прекрас-
ны, но не имели отношения ко внешнему. Меж тем события

из внутреннего дискурса переместились в (ирреально) реаль-
ную плоскость (которая есть вселенский объём).

Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.
Был правдою мой Зодчий вдохновлён:
Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворён.
Древней меня лишь вечные созданья,

153
Равнобесие

И с вечностью пребуду наравне.
Входящие, оставьте упованья.
Он давал мне понять, что наблюдать за его продвижением
я могу откуда угодно; церковь Апостолов сыграла свою роль,

теперь нам предстояло сыграть свои... С этим было трудно спо-
рить! («Я, — сказал Агафон, — не в силах спорить с тобой, Со-
крат. Пусть будет все по-твоему.

— Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с исти-
ной, а спорить с Сократом — дело нехитрое» (Платон, Диа-
логи)).

Я не стал задерживаться у церкви Апостолов и вернулся

на свою виллу (или дворец), к своей капусте. Всё равно всё (та-
кая тавтология очень точна, на деле всё в какой-то степени есть

одно и то же), происходящее с моим единомышленником, ста-
нет мне ведомо.

Сам же я отправился в прошлое умирать, дабы он в будущем
меня из смерти извлёк. Впрочем, об этом уже сказано:
Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось, — в самом начале моей
правдивой истории.

154
Николай Бизин

Хотя я и не стал задерживаться у церкви Апостолов в Кон-
стантинополе. Но всё уже успел бросить взгляд на удаляюще-
гося от меня (и от всего «живого», то есть здешнего) Юлиана

Отступника. Но ничего примечательного в этом самом обыч-
ном «равноудалении от всего» (на взгляд бога) не было

и не могло быть.
Тоннель, по которому он двигался (что на верх, то и вниз),
был самым обычным, напоминавшим римские катакомбы

с вкрапленными в них захоронениями (после эпидемий) и бур-
ливыми сточными водами (от общественных уборных и бань);

на каменной кладке порой встречались корявые надписи
на вульгарной (но по-своему тоже звенящей) латыни... Юлий
удалялся... Юлий удалялся... Юлий удалялся... Iulius spatium...
Iulius spatium... Iulius spatium...
Я мог бы сказать перевёрнутыми словами Крестителя:

— Ему следует умаляться (очевидность умаляется доказа-
тельствами), а мне следует возрастать (умирать для этой жиз-
ни). — Само собой, это было бы моё (и только моё) толкование

слов галилеянина.
Но Отступник действительно умалялся. Я уже не был с ним
телесно, потому лишь невидимо увидел (или догадался душой),

что по обе стороны от него на стенах тоннеля появились над-
писи на арамейском (хотя здесь я должен происходящему воз-
разить: не мне сравнивать изначальность того или иного наре-
чия); мне, чтобы (в самом скором времени) достойно принять

удел смертного тела, предстояло обратиться к такому опыту
самовоссоздания, который противоположен всему тому, что
сделало меня богом.

«... Слово 22. О многообразном тщеславии (это ведь о каж-
дом из людей и о тех, кто всё ещё люди).

Слово 23. О безумной гордости (это ведь о единственной
движущей силе (в единственной системе координат) Pax
Romana, что двигала какого-либо императора (и бога), дабы он
(начиная себя с нуля) становился императором и богом).

155
Равнобесие
Слово 23. О кротости, простоте и незлобии, которые

не от природы происходят, но приобретаются тщанием и тру-
дами, и о лукавстве (это ведь об альтернативе вышеприведён-
ным пунктам).

Слово 25. Об искоренителе страстей, высочайшем смирен-
номудрии, бывающем в невидимом чувстве.

Слово 26. О рассуждении помыслов и страстей, и добродете-
лей.

Слово 27. О священном безмолвии души и тела.
Слово 28. О матери добродетелей, священной и блаженной
молитве, и о предстоянии в ней умом и телом.

Слово 29. О земном небе, или о богоподражательном бес-
страстии и совершенстве, и воскресении души прежде общего

воскресения.
Слово 30. О союзе трех добродетелей, то есть о вере, надежде
и любви.
Слово особенное к пастырю, научающее, каков должен быть

наставник словесных овец», — вот ступени, по которым Отступ-
ник шёл то ли вниз, то ли вверх.

Но меня (наблюдателя за его продвижением) рядом с ним
уже не было. Хотя и я (тоже) шёл в свой Аид (или на Олимп),
но и’наче: я не шёл (в отличие от евангельского Симеона)
по пространству, лишённому тверди; зачем? Там было кому
идти.

Я же шествовал там, где было по силам мне. То есть и по вре-
менам, и по пространствам, и по правдам человеческим:

«О правде, что Я иду к Отцу Моему, и уже не увидите меня» —
так мы с Юлианом не могли сказать, но... А если бы могли? Мы

князи мира сего, сказал (бы) я себе и тотчас бы вспомнил «о су-
де, яко князь мира сего осужден бысть»; и тотчас я решил

за Отступника, как он будет судить галилеян:

«При этом Юлиану доставало здравого смысла, чтобы, поль-
зуясь властью, не прибегать к прямому насилию над христиа-
нами. Он знал, что ответом на прежние гонения были мучени-

156
Николай Бизин
чество и исповедничество христиан и умножение числа

последователей Галилеянина, как он обыкновенно презри-
тельно именовал Спасителя. Миланский эдикт, а следователь-
но, и провозглашенная им свобода вероисповедания при нем

оставались в силах: „Пусть, — говорил он, — галилеяне веруют
в своих мертвецов, мы не будем силой привлекать их к культу
богов“. Ученик блаженного Августина Павел Орозий в связи

с этим заметил: „Преследуя христианскую религию скорее хи-
тростью, нежели открытым насилием, он старался побуждать

людей больше наградами к тому, чтобы те отвергли Христа
и приняли культ идолов, нежели принуждать пытками“».

— Мы князи мира сего, — повторил (бы) я, удаляясь от одно-
го мира и приближаясь к другому!

Здесь, посреди моего дворца (рукотворного Олимпа),

и я мог бы повторить за галилеянином: «Ещё многое имею ска-
зать вам; но вы теперь не можете вместить. Когда же приидет

Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину, ибо он

не от себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и бу-
дущее возвестит вам. Он прославит меня, потому что от Моего

возьмёт и возвестит вам. Всё, что имеет Отец, есть Моё; потому
я сказал, что от моего возьмёт и возвестит вам».

Разве что под духом истины (с прописной буквиицы) я по-
нимал Юлиана, который приидет в мой ад; мы, язычники

(разъявшие Слово на слога) — те же фарисей, и отец наш —
дьявол (впрочем, фарисействующие христиане — а это все они
или почти все — в том же положении).
Так что в полном соответствии нашей с ним договорённости

мы с Юлианом (теперь разве что в разные времена) отправля-
лись к нашему отцу.

Юлиан, философ и воин, никак не мог определить, куда же

он направляется. Приходится ему опускать стопу или подни-
мать её. Но не это его сейчас занимало. Он прекрасно понимал

157
Равнобесие
(как и я, кстати), что всё наше деяние есть (так или иначе)
не более чем магический (или оккультный) опыт.
Каждый его шаг в посмертие имел аналогию с его шагами
при жизни. Камни стен прохода (сходные с камнями римских

катакомб) одновременно являлись символами поступков. На-
пример:

«Юлиан тем временем ездил по городам эллинистического

Востока (где христиан было большинство) и проповедовал про-
свещенное язычество, устраивал гигантские жертвоприноше-
ния, на которых сам закалывал животных. Он делал это с непо-
добающим его сану жаром и увлечением. В результате он все

более становился всеобщим посмешищем. Он жаловался, что

провинция Каппадокия стала настолько христианизирован-
ной, что та небольшая группка язычников, которая там еще

оставалась, даже не знала, как правильно принести жертву.

В одном месопотамском городке, куда он заехал, языческая ку-
рия настолько стремилась показать ему свое усердие в вере, что

буквально задушила весь город облаками жертвенного дыма.

Юлиан горько заметил, что и их ритуал был организован не-
профессионально и чудовищно безвкусно.

Юлиан был интеллигентом-идеалистом. Покончив с днев-
ными государственными делами, он романтически погружался

в вечерние или даже ночные занятия с классическими писате-
лями, вел беседы с профессорами философии, участвовал в ми-
стериях. Свою интеллигентскую выдумку воскрешения мертве-
ца (язычества) Юлиан превратил в идею создания новой

синкретической религии бога-солнца (не без влияния фарао-
на-реформатора Аменхотепа, жившего за 14 веков до Рожде-
ства Христова). Юлиан очень серьезно относился к своему ти-
тулу pontifex maximus.

Но для борьбы с христианством за образец он мог взять
лишь его же. Греко-римская религия, как правило (за редкими

исключениями), не знала настоящего профессионального жре-
чества и уж тем более настоящей организованной и централи-

158
Николай Бизин

зованной иерархии. Жрецы являлись выборными должност-
ными лицами, которые не имели специального образования

и нужной подготовки. В созданной им религии Юлиан попы-
тался создать языческую иерархию по образцу христианской.

Во главе культа он поставил епископа-отступника Пигасия.
Еще один его друг, Саллюстий, составил краткий катехизис
догматов язычества.
Первосвященники, назначенные Юлианом, должны были

играть роль христианских митрополитов. Они имели право на-
блюдать за жрецами и могли отрешать от должности негодных

членов иерархии. Жрецов должно было избирать не из бога-
тых и знатных граждан, а из среды стойких борцов за языче-
ство, преимущественно философов. Жрецы должны были от-
вечать высоким нравственным требованиям, заниматься

благотворительностью и даже регулярно проповедовать. Юли-
ан часто обращался к ним с посланиями о нравственности. На-
пример, он писал: „Вы никогда не увидите еврея, просящего

подаяния, а нечестивые галилеяне поддерживают не только
своих бедных, но также и наших“. По его мнению, служители

языческого культа должны были сравняться по щедрости с ев-
реями и христианами. Как и христианским священникам, жре-
цам было запрещено посещать неприличные зрелища, театры,

таверны, работать на сомнительных работах и читать легко-
мысленные книги. Внутри храмов жрецы должны были обла-
дать полной властью. Подобно христианскому обычаю, жрецы

должны были запрещать высоким должностным лицам вхо-
дить в храмы в сопровождении своей стражи и напоминать им,

что внутри святыни они не более чем частные граждане. Вво-
дились общие уставы языческих богослужений».

Но и это его (и меня, кстати) не занимало. Как и то, что его
методика через тысячи лет будет успешно применяться против

всего христианского (невообразимо разросшегося) мира и на-
звана будет глобализацией — превращением каждого человека

(потенциально носителя всего Слова) в атомизированное (нам

159
Равнобесие
с моим Отступником, в нашей Античности, уже известно такое
понятие) собрание слогов... Но и это его не занимало!
Пусть даже homo sum станет взаимозаменяем, как песчинки

на берегу моря; что с того? Ведь на любом песке можно изобра-
жать тот или иной Архимедов рычаг для переворачивания

Птолемеевой (всего лишь трёхмерной) плоскости глобуса.
А песчинку (любую) использовать как точку опоры.
А потом прилив той или иной нужды смоет «изображение»
рычага, и всё можно будет воплотить ещё и ещё раз (это ли нам

не знакомо?); ибо Отступника (и меня, кстати) занимало толь-
ко одно: в версифицированном мироздании (в котором он шёл

то ли вверх, то ли вниз) он мог сохранить себя таким, каков он
есть, при одном несомненном условии.

Только при наличии стороннего (но и равного ему, при не-
обходимости взаимозаменяемого) наблюдателя. Который на-
блюдатель будет определять его как императора и бога Юлиа-
на (или же меня определять Диоклетианом, императором

и богом). Всё, как в помянутом ранее рассказе Рэя Брэдбери
«Сущность», который будет написан тысячелетия спустя.
Кому ещё мы могли бы доверить это лукавое фарисейское
священнодейство — определять нас? Только друг другу!

Потому для Отступника таким сторонним наблюдателем бу-
ду я, император и бог Диоклетиан. Потому для меня таким сто-
ронним наблюдателем является сейчас император и бог Юли-
ан Отступник... А ведь когда-то я доверял моё самоопределение

моей женщине; звали её Хлоя!
Вечная иллюзия: мужчина противостоит смерти благодаря
женщине! Ведь есть и другая иллюзия: мужчина питает смерть

посредством женщины; женщина (никогда) не рождает муж-
чину в рай! Обещает и не исполняет.

Но отправить её в ад (даже зная о предательстве) я никак бы

не хотел. Просто из беспощадной практичности. Просто пото-
му, что никто не может быть уверен в том, что она (его женщи-
на) готова умереть не за жизнь (для женщины это естествен-

160
Николай Бизин
но — отдать себя за жизнь), а за абстрактную идею, что
отдельный слог (даже отдельная буквица) может быть равен
всему Слову.

А вот мужественный Юлиан, который и без того доброволь-
но шёл за мной в общий наш с ним ад, это совсем другое дело.

Итак, он шёл. И стены клубились. И ступени под ногами

клубились. Он ничего не чувствовал. Ибо он тоже версифици-
ровался. И если бы я не видел его (идущего то ли вверх, то ли

вниз), этот «он» никогда никуда бы не пришёл.
Поскольку тогда бы (когда-то) пришёл (иной) кто-то.

Но я его видел, и (поэтому) шёл он. Дабы прийти именно на на-
ше (разделённое на слога: на ад и рай) небо.

— Согласись, — сказал я ему (из своего времени и из своего
дворца). — Галилеянин тебя победил (не возражай: ты сам так

скажешь перед смертью), потому что довёл человеческое миро-
восприятие до наивозможных величин — до постижения непо-
стижимого Бога и до Воскресения из мёртвых! И всё это — каж-
дому.

— Ничего равного этому никто никогда не предлагал, — со-
гласился Отступник.

Впрочем, согласие наша было очевидным. Разве что иуда-
изм (задолго до галилеянина, словно бы в ответ на неизбеж-
ный в будущем экзистенциальный вызов) попробовал перене-
сти такое фарисейское со-гласие в будущее. Дескать, лишь там

(в будущем) и произойдёт главное событие мировой истории.
В противном случае иудаизм перестал бы быть иудаизмом
и стал бы христианством, со всеми вытекающими для гордыни

фарисеев унизительными последствиями; но из-за этого «бу-
дущего» иудаизм перестал быть настоящим (экзи’станосом бы-
тия) здесь и сейчас.

— Согласен, — донеслось до меня со-гласие Юлиана (из его
времени и из его потустороннего).

Он тоже имел в виду Слово, сопряжение в нём гласных с со-
гласными, дабы каждый слог Слова мог бы стать самовоссозда-

161
Равнобесие
ваем до всего Слова; нам это было (ведь, как и у фарисеев, наш
Отец — дьявол, то есть разложение), потому Юлиан обратился

(от себя: из какой-то то ли небесной, то ли преисподней части-
цы и претерпев метаморфозу, приняв образ самой Философии)

к помянутому выше (ещё не или уже да) казнённому Боэцию:
«— Скажи мне, поскольку ты не сомневаешься, что миром
правит Бог, с помощью каких установлений осуществляет Он
свое правление?
— Мне, — ответил я (Боэций), — не совсем понятен смысл
твоего вопроса, и я даже не могу найти на него ответ.

— Неужели, — спросила она (Философия) снова, — я ошиба-
юсь, думая, что в тебе есть изъян, через который, как через про-
боину в крепком валу, проникла в твою душу болезнь смяте-
ния? Ответь же мне, какова цель всего сущего, к чему

направлено стремление всей природы?
— Я слыхал об этом, но скорбь притупила мою память.
— А знаешь ли ты, откуда все берет начало?
— Это я знаю и утверждаю, что Бог существует.

— Как же могло случиться, что, зная начало, ты не представ-
ляешь, что есть конечная цель всего сущего. Но таковы уж

свойства страстей. Они могут потрясти человека, но отдалить
его от самого себя и изменить до основания не могут».

Это обращение означало, что Юлиан сошёл-таки в (или взо-
шёл на) преисподнюю неба; на деле он обращался не к Боэцию,

а нашему «отцу», перед троном которого он (миновав тоннель

и вступив в зал, наполненный эхом всех звуков) внезапно ока-
зался... Видение этого трона потрясло меня до основания,

но моего основания «моего бытия» не изменило (да и не могло
изменить: основание у всех одно).

Пока Юлиан передвигался по тоннелю и приближался к на-
шему с ним (а также и всех прочих фарисеев; я говорил уже,

что и иудеи, и язычники, и христиане — фарисеи, апеллирую-
щие к буквальному воспроизведению — т. е. исполнению —

162
Николай Бизин

каждого отдельного звука, но не всего звучания небесной ли-
ры) «отцу», я спокойно пребывал в моей оранжерее

и любовался выращенной мною капустой.
— Да, — сказал я. — Хороша.

Меж тем я даже не вглядывался в кочан, не проникал взгля-
дом в каждый его лист. Просто-напросто знал, что где-то по его

(отдельного листа) прожилкам передвигается не менее отдель-
ный Юлиан Отступник, тщащийся восстановить свой отдель-
ный храм Соломона.

А ведь все эти храмы произрастали в моей капусте! Впрочем,

пусть его; ничто не бессмысленно. Тем более что это был про-
шлый Юлиан (человек), ведь нынешнему (богу) уже была ясна

бессмысленность человеческих созиданий и разрушений хра-
мов; однако ж он передвигался, и я опять обратился к Лествич-
нику:

«Когда хотим выйти из Египта и бежать от Фараона (читай:
из шеола, примеч. Диоклетиана), то и мы имеем необходимую
нужду в некоем Моисее, т. е. ходатае к Богу и по Боге, который,
стоя посреди деяния и видения, воздевал бы за нас руки к Богу,

чтобы наставляемые им перешли море грехов и победили Ама-
лика страстей. Итак, прельстились те, которые, возложив упо-
вание на самих себя, сочли, что не имеют нужды ни в каком пу-
теводителе; ибо исшедшие из Египта имели наставником

Моисея, а избежавшие из Содома — ангела. И одни из них, т. е.
исшедшие из Египта, подобны тем, которые с помощию врачей

исцеляют душевные страсти, а другие подобны желающим со-
влечься нечистоты окаянного тела, потому они и требуют по-
мощника — Ангела, т. е. равноангельного мужа, ибо по гнило-
сти ран потребен для нас и врач весьма искусный.

Покусившимся с телом взойти на небо поистине потребны
крайнее понуждение и непрестанные скорби, особенно в самом

начале отречения, доколе сластолюбивый наш нрав и бесчув-
ственное сердце истинным плачем не претворятся в боголюбие

и чистоту. Ибо труд, поистине труд и большая сокровенная го-

163
Равнобесие

ресть неизбежны в сем подвиге, особенно для нерадивых, до-
коле ум наш, сей яростный и сластолюбивый пес, через просто-
ту, глубокое безгневие и прилежание не сделается

целомудренным и люборассмотрительным. Впрочем, будем

благодушны, страстные и изнемогающие; немощь нашу и ду-
шевное бессилие несомненною верою, как десною рукою, пред-
ставляя и исповедуя Христу, непременно получим помощь Его,

даже сверх нашего достоинства, если только всегда будем низ-
водить себя в глубину смиренномудрия».

Это продвижение могло бы стать бесконечным. Как и чело-
веческая история. Но человеческая история конечна (если

не считать концом истории провозглашенное в будущем тор-
жество пошлого глобализма). Потому, как я уже видел из свое-
го далека, Юлиан Отступник подошёл к выходу из тоннеля

и вступил в огромный (а был ли он на деле таким: ограненным
громом?) тронный зал. В котором громыхала тишина.

И в этой огромной (ограненной громом) тишине некто пре-
красный сидел на некоем не менее прекрасном (но и тёмном

и тяжёлом) троне, резанном из янтарно светящегося (солнеч-
ного изнутри) монументального мрамора. При появлении не-
званого (но предвиденного) гостя этот прекрасный человек

(?) приветливо поднялся и даже сделал несколько шагов на-
встречу.

Похоже, эти шаги (навстречу Юлиану) ему давались так же

трудно, как прежде были трудными в тоннеле шаги Отступни-
ка (навстречу ему).

Я (подле своей капусты) принялся его (предположим, наше-
го «отца», который, по галилеянину, есть дьявол) разгляды-
вать. Я был горд тем, что только благодаря мне Юлиан сразу же

(там, перед троном) не распался на вероятности, а сохранил ту
ограненность (очертание) души, с какой отправлялся в путь.

Что, впрочем, фигуру на троне (тоже очертание сущности) ни-
чуть не разочаровало, а, напротив, привлекло внимание.

164
Николай Бизин
Я знал: моя жизнь в том моём ничтожном отрезке времени

и пространства, в котором я сейчас нахожусь, совершенно несо-
вершенна (хотя я и приложил все доступные мне возможности

к благоустройству «моего Олимпа»); стремясь к гармонизации
всего мира, казалось бы, что я был бы должен приветствовать
преобразование всей массы homo sum во взаимозаменяемые

корпускулы (отбрасывая неудачные их комбинации и состав-
ляя новые); чем не сотворение мирового Олимпа?

Но в этом случае я (в русле жесточайшей логики) должен

был бы отказаться от моей административно утверждённой бо-
жественности! Должен был бы взглянуть на «отца», как тварь

на Творца. А ведь я был горд: это я сохранил очертанность
и конкретность Юлиана Отступника.
Впрочем, с точки зрения галилеянина, мы не тварь дьявола;
он наш (духовный) «отец», а не Творец.
Но ведь и (духовный) «отец» наш был горд. Ведь (с одной

стороны) это я уже пребывал в его царстве (а не он в моём). Тог-
да как (с другой стороны) я наблюдал из моего настоящего, как

Юлиан Отступник будет убеждать нашего (духовного) «отца»,
дабы он отпустил меня из-под своей опеки; тем самым мы

с Юлианом признавали, что земной мир (и в прошлом, и в бу-
дущем) есть иудейский шеол!

Но тем самым мы признавали, что (на самом деле) мир

не подвластен дьяволу (полностью): в шеоле, как известно, бес-
сильны и боги, и демоны! Потому и приходится людям (и нам,

богам из людей) обходиться без непосредственного влияния

невидимых сил; только опосредствованно мы слышим неслы-
шимое и совершаем невозможное.

Тем самым мы признавали, что (для настоящего) невероят-
но важно, чтобы нам с Юлианом удалось вывести умершего

в прошлом бога в тот наш (реальный) мир, где боги и демоны

станут видимы... Это будет (разумеется даже разумом) пораже-
нием не только галилеянина, но и любого монотеизма (как по-

165
Равнобесие
чвы, на которой неизбежен экзи’станс галилеянина); нам это
будет смыслом бытия.
Этакая глобализация (атомизация) невидимого!

И всё бы хорошо (это я заранее рассматриваю наше торже-
ство), если бы любое поражение галилеянина не увеличивало

основу для его Церкви! Впрочем (опять чей-то перефраз),
я не буду думать об этом сегодня...
Я подумаю об этом завтра.

Юлиан принялся рассматривать того, кто двигался ему на-
встречу.

— Здравствуй, мёртвый, — сказал ему хозяин зала.
Юлиан не мог его рассмотреть: детали множились,
но не складывались. Очевидно, эта сущность выступала

из трех-, четырёх-, пяти- и т. д. мерной плоскости бытия, в ко-
торой находился (находил себе) Отступник. Тогда он ответил

тем же, сказав:
— Здравствуй, мёртвый.
И тогда (только тогда, а не через годы пути) хозяин здешних
мест возмог к гостю своему подойти. Так, по крайней мере, это

выглядело на деле, а не в романтических эмпиреях о бесчис-
ленных мастерах-скульптора’х и их галатеях (о големах из кам-
ня и человеках из праха земного). Казалось, его стройная

«средневековая» фигура «речи» (являющееся центром притя-
жения веков и тел человеческих) словно бы поступательно про-
питывает ту пустоту, что наполняла тронный зал.

— Тебе тоже (!) трудно здесь? — изумился Юлиан. — Так
пойдём отсюда! Дождёмся моего товарища (он сейчас тоже

должен себя здесь определить); словно бы сам не собираясь ни-
чего подобного предпринимать, он предложил строителю

здешних мест извлечь себя (как камень) из главы угла сего ми-
стического шеола, состоящего из механистических представле-
ний о загробном миропорядке.

166
Николай Бизин

Замечу: поначалу даже я бы не обратил бы внимания на сло-
ва Отступника (если забыть, конечно, что я зануда и ничего

не забываю).
— Ты не совсем прав, мертвый, — сказал Юлиану «почти»
такой же, как он сам, человек (и более чем такой же, нежели он
сам, бог). — Точнее, ты совсем не прав.
Он не имел в виду классическое римское право. Он даже
не имел в виду какую-нибудь его альтернативу (божественное
право, например). Он имел в виду помянутое выше «почти»,
имеющее отношение и к человеческому, и к божественному...
О другом понимании речь пока что не шла.

Речь, разумеется, шла (всего лишь) о почтительном отноше-
нии к непостижимому. Ведь он полагал себя непостижимым

для отступника-христианина Юлиана (и уж тем более для

язычника Диоклетиана, то есть меня). Тогда Юлиан проком-
ментировал саму используемую лукавым «фигуру речи», по-
строение её, механическое крючкотворство:

— Homo denatus (человек зубастый) даже здесь! — Он имел

в виду не заурядное Homo homini lupus est, а сам принцип тако-
го бытия: событием является тот субъект, чей смысл вберёт (со-
жрёт) все прочие смыслы (первое упоминание выражения

встречалось у древнеримского комедиографа Плавта в произ-
ведении «Ослы». В противоположность тому Сенека писал, что

«человек есть нечто священное для человека». Оба афоризма
были использованы Томасом Гоббсом в посвящении к своей
работе «De Cive» (1651): «Если говорить беспристрастно, то оба
высказывания верны; человек человеку является своего рода
Богом»).

— И опять ты не совсем прав. Точнее, совсем не прав, — ска-
зала затянутая в правила грамматики и в облегающее чёрное

трико «фигура речи», также (как и всё человеческое миропо-
нимание) состоящая из слогов: он был то, о чём говорил

Потом человек (а также скопище богов и «фигура речи»),
белея бесстрастным лицом, распахнул гостю свои объятия:

167
Равнобесие

— Иди ко мне (стань мной).
Я (в своём прошлом настоящем) ничего не успевал решить.

Становилось, впрочем, понятно, что за персонаж предстал пе-
ред Отступником: как все ученики галилеянина (живые и мёрт-
вые) составляют Церковь Христову, так и вся Церковь Христо-
ва представляет из себя Тело галилеянина... Так что и этом

персонаже не было ничего нового.
Перед Юлианом было тело антихриста. Оно состояло

из множества тел — всех тех, кто положил себе быть богом: эта-
кое чудовище Франкенштейна! Однако же все (доведённые

до экзи’станса, ставшие Стихиями) части этого овеществлённо-
го символа глобализма пребывали меж собой в искусной гар-
монии deus ex (...), и сама персона оказывалась неотразимо

прелестна.
— Ты думал, ты в аду? — сказал хозяин зала гостю. — Нет, ты
всегда в его (моей) прихожей. Всегда в предвкушении ещё
большего ада: готовишься встретить превосходящих тебя!
А что может быть большей мукой для гордой души, нежели
чьё-либо неоспоримое превосходство?

Юлиан промолчал. Но более с места не двинулся. Тогда хо-
зяин зала продолжил (вослед за моими героями и мной) цити-
ровать Боэция:

«— Позволь мне немного выяснить с помощью вопросов со-
стояние твоей души, чтобы я поняла, какого рода лечение не-
обходимо тебе.

— Спрашивай, о чем желаешь, — сказал я, — дам тебе ответ.
Тогда она спросила:

— Думаешь ли ты, что этот мир приводится в движение ли-
шенными смысла и случайными причинами или же он пови-
нуется разумному управлению?

— Никогда не допускал мысли, — ответил я, — что организо-
ванное в таком порядке создание может быть движимо слепой

случайностью. Напротив, я знаю, что создатель руководит сво-

168
Николай Бизин

им творением. И никогда не наступит час, который сможет по-
колебать мою уверенность в истинности этого суждения».

Юлиан опять промолчал. Я знал: он молчит оттого, что лу-
кавый (так проще всего: воспользоваться привычным опреде-
лением явления) оказывался категорически не прав! Я (из сво-
его далека) прервал молчание Юлиана и его устами ответил

лукавому:

— «Даже некоторые из скитающихся Иудейских заклинате-
лей стали употреблять над имеющими злых духов имя Господа

Иисуса, говоря: заклинаем вас Иисусом, Которого Павел про-
поведует.

Это делали какие-то семь сынов Иудейского первосвящен-
ника Скевы.

Но злой дух сказал в ответ:
— Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто?

И бросился на них человек, в котором был злой дух, и, одо-
лев их, взял над ними такую силу, что они, нагие и избитые,

выбежали из того дома.
Это сделалось известно всем, живущим в Ефесе Иудеям

и Еллинам, и напал страх на всех их, и величаемо было имя Го-
спода Иисуса».

Фасеточные (бесконечно зрячие) глаза на фасеточном (бес-
конечно эмоциональном) лице остановились (минуя находя-
щегося в прихожей шеола Юлиана) непосредственно на мне.

— Ты сравниваешь меня с иудейскими шарлатанами?
— Точнее, он сравнивает тебя с заклинателями. Впрочем,
все мы таковы, — ответил (вместо меня) сам Отступник. — Это
к вопросу о том, какого рода исцеление нам всем необходимо.
— Ты хочешь сказать, я не целостен.
Лукавый говорил утвердительно.
— Нет, не хочу! — воскликнул Юлиан. — Но ты не есть весь
мир (или и’наче, ты «всего лишь» князь мира сего), а весь мир
целокупен; ты тоже его часть!

169
Равнобесие

Лукавый (на это) не захотел ответить. Ибо чему здесь воз-
можно возразить? Ответил он (причём, на другое) своим рав-
нодушием к вышесказанному:

— Тогда самые ничтожные ученики галилеянина больше
нас всех, вместе взятых, ибо они смиренны.
— Да, — ответил я из своего далека. — Это очевидно.

Хотя, по мне, ответить так должен был (прежде всего) От-
ступник. Мы (в гордыне своей) оказываемся нивелированы

(обезличены) в огромности, а смиренные в уничижении своём
оказываются велики во всеобщности.
— Это ещё и неразрешимо, — подвёл (свой) итог лукавый. —

Но именно в неразрешимости мироздания и таится наша пре-
лесть: Бог непостижим. Если что-либо постиг — откажись и иди

дальше. Дальше — это гордыня, то есть мы.
Мы (оба, но порознь) вежливо слушали.
— Но и смирение: если я полагаю, что постиг что-либо,
я ошибаюсь, — вновь подвёл (свой) итог лукавый; он тоже (раз
за разом) готов был версифицировать любые итоги. Потом

спросил у Отступника: — Так какой божественности (наилуч-
шего для себя: своего экзи’станса) ты хочешь? Не быть, не су-
ществовать, быть никем. Или второе по предпочтительности:

скоро (как можно скорее) умереть?

Замечу (из своего далека), что лукавый обращался к мертве-
цу. Такому же, как сам, разве что ещё не вполне атомизирован-
ному.

— Что для тебе (из перечисленного) наилучшее, а что пред-
почтительное? — так просто (в который уж раз) мёртвые реша-
ли судьбу человечества (каждый представитель которого пола-
гал себя живым).

— Ничто, — ответил Отступник.
Он был бог из людей (в смысле: произошёл из человека). Он
тянул время.

Лукавый, тоже бог из людей (в смысле: составленный из бо-
гов, произошедших из людей), прекрасно это понимал.

170
Николай Бизин

— Времени просто нет, — сказал лукавый и продолжил уте-
шать философией: «— А знаешь ли ты, откуда все берет нача-
ло?

— Это я знаю и утверждаю, что Бог существует.

— Как же могло случиться, что, зная начало, ты не представ-
ляешь, что есть конечная цель всего сущего. Но таковы уж

свойства страстей. Они могут потрясти человека, но отдалить

его от самого себя и изменить до основания не могут. Я бы хоте-
ла, чтобы ты ответил вот еще на что: помнишь ли ты о том, что

ты — человек?
— Как же, — ответствую, — мне этого не помнить?
— Можешь ли ты определить, что есть человек?
— Так ты спрашиваешь, знаю ли я, что представляю собой
разумное смертное существо. Знаю и признаю, что я именно
таков.
Тогда она сказала:
— Не знаешь ли ты еще чего-нибудь относительно своей
сущности?
— Нет, больше ничего.
— Теперь мне понятна другая, или, точнее сказать, главная,

причина твоей болезни. Ты забыл, что есть сам. Так как я пол-
нее выяснила причину твоей болезни, то придумаю, как найти

средство, чтобы возвратить тебе здоровье».
Тогда я (из своего далека) крикнул лукавому:
— Это не исцеление! Не исцеление человека.

Я был прав (имея в виду целостность внутреннего мира). Хо-
тя мировой (внешний) глобализм — это и не смерть (во все-
мирном масштабе). Но лукавый услышал меня (я кричал свои-
ми губами, а не Отступника) и обратил на меня внимание.

— Ты ведь (в своём прошлом) всё ещё жив? — вопросом
на вопрос ответил он мне.
— Зачем говорить с ним? — спросил меня Отступник. —
Ни к чему придавать ему (имеется в виду — лукавому) ещё
большее значение. Ты всё можешь сам.

171
Равнобесие

Как будто он не догадывался зачем!
Созидающий башню сорвется,
Будет страшен стремительный лет,
И на дне мирового колодца
Он безумье свое проклянет.
Разрушающий будет раздавлен,
Опрокинут обломками плит,
И, Всевидящим Богом оставлен,
Он о муке своей возопит.
А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки.
Не спасешься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь.
Но молчи: несравненное право —
Самому выбирать свою смерть, — процитировал бы

на это некий расстрелянный заговорщик из города Петро-
града (образца 1921 года от Рождества Христова); здесь

можно было бы задаться простым вопросом: неужели даже
мученики и люди чести (пусть они даже поэты-акмеисты)

находят себя в посмертии — мёртвыми, то есть пребываю-
щими в глобальном шеоле атомами?

Но ведь это пустой вопрос! Либо мы уже в шеоле, либо ника-
кого шеола для нас нет. Да и лукавый прекрасно понимал, что

Отступник сейчас лукавит. Более того, само определение «где
мы» представляло из себя известную натяжку: иудаизм (всё
«язычество иудаизма») тоже не стоял на месте.
«Вот три вида учения:

172
Николай Бизин
Учение об устранении материи посредством прояснения
мерзости и отвратности всего плотского и материального — это
учение Мусар.
Учение о признании величия формы и духовного уровня
в эмоциях и в познании и прояснение способов сближения
с ними — это учение Хакира (философия).
Учение о превозможении формы над материей, прояснение
величия очищенной материи и величия материализованной
формы и об их взаимопоглощении до исчезновения начала

и конца, поскольку „их начало вклинивается в их конец, а ко-
нец — в начало“, они творение Одного Б-га, с одной целью —

раскрыть свет Святости и Его сокрытой власти, и только вместе
они составляют эту цельность, задуманную Им, — это учение
Хасидизма» (взято у Боруха Горина).
Лукавый смотрел на меня (Диоклетиана), но произносил
для Отступника (Юлиана):

— Ты думал, что попадешь в Аид, только лишь умерев; како-
во тебе осознать, что ты в нём родился, прожил жизнь и даже

стал богом? И всё это в шеоле, в котором нет ни богов, ни демо-
нов, ни Стихий, но все люди.

Он явно не хотел, чтобы я (там, в своей дали) сейчас умер
и присоединился к их с Отступником беседе непосредственно
здесь, в аду; в чём состоит адское (преисподнее) бытие? А вот
в чём: признавать тщету ада, но (при этом) идти против ада
словом и делом ада. Об этом, собственно, все три учения.
Я посмотрел на лукавого.
Лукавый смотрел на меня. Сказал:
— Хорошо, тебе незачем идти ко мне. Я сам к тебе приду. —
Помолчал, потом поправил (версифицировал) сказанное: —
Собственно, я уже с тобой.

Он имел в виду всю эту историю. Историю, которую я (вто-
рую часть) назвал «За пределом совершенства». Но не только

её. Полагаю, что всё обстоит гораздо серьёзней: сам вопрос ста-
новления бога (из человека) поставлен даже не лукавым (непо-

173
Равнобесие
средственно), а самим вдыханием души в глиняную (или ещё
из чего) заготовку (см. первоисточник, Книгу Бытия).
— Да-да, — заулыбался лукавый. — Потому в Преисподней

и нет богов, что боги в ней все! Со всеми болезнями и немоща-
ми (которых нет) и со всею смертью (которой тоже нет).

— Спасибо! — сказали мы (я и Юлиан) одновременно.

— Кушайте на здоровье! — издевательски воскликнул лука-
вый.

Через всю разделявшую нас бесконечность мы (я и Диокле-
тиан) переглянулись и вздохнули облегчённо:

— Попался!

— Кто попался? Я? — Лукавый ещё не сообразил, что мы (бо-
ги из людей) «купили» его (выражение сленговое, причём

из времён ещё не наступивших) нашей с ним гордыней. При-
чём ему (богу, непостижимо составленному из богом), чья гор-
дыня (величием своим пытающаяся стать вровень с мирозда-
нием) оказывалась механически составлена из гордынь

влившихся в его «глобализм» богов, было невозможно полно-
стью осознать, что выращенная мной капуста — это (в какой-то

степени) он и есть.

Потому я (там у себя), столь неохотно (хоть и демон-стратив-
но: как-никак делал именно для лукавого!) отошедший от мо-
ей капусты, тотчас поспешил к ней вернуться; всё бесконечное

мгновения, пока я возвращался в оранжерею, стоящий супро-
тив лукавого Юлиан нетерпеливо приплясывал на месте!

— Так говоришь: кушайте?
Лукавый моргнул. Он всё ещё не понимал. Точнее, не хотел

понять. Тогда как каждая из его бесчисленных (когда-то быв-
ших отдельными личностями) частей понимать — не хотела!

Ибо попросту всё знала и так.
Лукавому же, чтобы просто знать, надо бы было прекратить
всё в себя включать. То есть отказаться от себя; он мог бы на это
пойти, но... Как известно, в начале было Слово! Потому мы
и сказали ему:

174
Николай Бизин
— Спасибо!
После чего я (уже вернувшийся к капусте) склонился над
моим прекрасным кочаном и, оторвав от него лист, сунул себе

в рот. И немедленно принялся пережёвывать. Причём не толь-
ко в буквальном (как всякий фарисей) смысле.

— Все, что не чудесно, чудовищно, и если мы в этом чудо-
вищном обречены жить — это не значит, что оно — закон, это

значит только, что мы — вне нашего закона, — сказал я, жуя ка-
пустный лист.

Юлиан, глядя прямо в фасеточные глаза лукавого, усугубил:
— Это мир вне мира; (silentium) тишина превыше тишины,
душа над душой, душа души. — Он даже не имел в виду музы’ку
небесных сфер Боэция. Он простодушно растолковывал, что

все три помянутых выше учения иудаизма (совершенного ме-
ханизма буквальности, в котором нет места Христу) — всё

тот же сверхглобализм! Всё тот же лукавый на троне.
Разве мы хотим быть (остаться) гордыми настолько, чтобы
перестать быть персонифицированы?
Юлиан, продолжая глядеть в фасеточные глаза, ещё более
усугубил:
— Что может быть понятней дикарю, чем поедание сердца
врага?
Я (там, в своём далёке) доел один лист, оторвал от кочана

ещё один и принялся его поедать. Лукавый (здесь, вдалеке От-
ступника) схватился за свою фасеточную грудь своею затяну-
той в чёрное трико рукой...

Я жевал. Я смотрел на лукавого глазами Отступника. Я знал,
что (в отличие от Юлиана) я не отступал от веры своих отцов.
Потому (хотя Отступник и напоминал сейчас апостола Фому,

влагающего свои персты в раны на Теле Спасителя) я оказы-
вался честен даже перед тем адом, в котором прожил свою не-
вероятную жизнь (банального императора и буквального бога).

Я жевал капустный лист (а также все листы всех мировос-
приятий и все сноски на полях этих листов). Юлиан (заинтере-

175
Равнобесие
сованно) смотрел на лицо лукавого. Я дожевал и наклонился,

дабы оторвать от кочана следующую вселенную (даже не ду-
мая, зная: гордый собой лукавый долго не выдержит).

Не выдержал (впрочем, он не молодое вино)! Испил первым
из этой чаши, которую: «Если только можешь, авва отче...»
— Ты правильно мне кланяешься, — сказал мне лукавый,
пробуя лишить меня уверенности. Причём сказал уже

не от (дальнего) пространства передней (преддверия преиспод-
ней), а где-то непосредственно рядом (то есть совсем-совсем

здесь и сейчас, везде и всегда); там, в передней, лукавый пере-
стал паясничать и «погибать»!

Оттого (якобы) что я поедом ем его (якобы) сердце.

— Ну-у, ты мне ещё (в своём дворце, а не в камере) «Розу ми-
ра» напиши, — сказал мне лукавый.

И только потом он заметил, что мы оба (я в своём дворце,

а Юлиан в передней его преисподней) вовсе перестали ему от-
вечать; зачем? Ведь он (князь мира сего) всегда понятен зара-
нее, как бы ни поступил.

Как бы не предал. Как бы не убил.
Есть такое определение: непоправимо пошло! Как бы кто
кого (либо он нас, либо мы его) не погубил, любая погибель

окажется непоправимо пошла’ (никому ведь не дано буридано-
вого осла все желания не переосмыслить! Они совершенны

в своей пошлости); «непоправимо пошло» я оторвал очеред-
ной лист от кочана.

Лукавый на меня «непоправимо пошло» посмотрел, персо-
нифицируясь рядом со мной в оранжерее. Но вновь за фасеточ-
ную (хоть и затянутую в трико) грудь хватиться демонстратив-
но не стал; вестимо, даже если там и находятся все сердца мира,

то (что очевидно) нет среди них ни одного настоящего (сердца
над сердцем).
Юлиан же (не менее «непоправимо пошло») так и остался

в прихожей своей преисподней. Хотя, в сравнении со всеобъем-
лющим лукавым, мы с Отступником были ничтожны (и как

176
Николай Бизин
люди, и как боги), но тем не менее... Но (тем не менее) лукавый
остался — и с ним! Не потому, что счёл нужным приглядывать
за возможной мне подмогой (и, случись надобность, пресечь
её), но потому, что всегда там был.
Лукавый улыбнулся. Нам обоим. Мне, всё ещё жующему
лист — в моей оранжерее, Отступнику — в своей прихожей; Он

вполне резонно полагал, что мы всё друг о друге знаем и в про-
шлом, и заранее... Но я, хотя и жевал (как самый настоящий

сатир) капусту, сумел почти что вслух измыслить то, чем пре-
жде щеголял сам лукавый: «Что же, о человек, повергло тебя

в такую печаль и исторгло скорбные стенания? Думаю, что ты
испытал нечто исключительное и небывалое. Ты полагаешь,

что Фортуна переменчива лишь по отношению к тебе? Ошиба-
ешься. Таков ее нрав, являющийся следствием присущей ей

природы. Она еще сохранила по отношению к тебе постоянства
больше, чем свойственно ее изменчивому характеру. Она была

такой же, когда расточала тебе свои ласки и когда, резвясь, со-
блазняла тебя приманкой счастья. Ты разгадал, что у слепой

богини два лица, ведь еще прежде, когда суть ее была скрыта

от других, она стала полностью ясной для тебя. Если ты одо-
бряешь ее обычаи, не жалуйся. Если же ее вероломство ужасает

[тебя], презри и оттолкни ту, которая ведет губительную игру,
ведь именно теперь то, что является для тебя причиной такой

печали, должно и успокоить. Ибо покинула тебя та, от преда-
тельства которой никто и никогда не может быть защищен. Не-
ужели имеет для тебя цену преходящее счастье и разве дорога

тебе Фортуна, верная лишь на мгновение и чуждая постоян-
ства, уход которой приносит печаль? Если же ее невозможно

удержать по воле [людей], а, удаляясь, Она делает их несчаст-
ными, что иное представляет быстротечное [счастье], как

не некое предзнаменование будущих невзгод? Ведь недоста-
точно видеть лишь то, что находится перед глазами, — благо-
разумие понимает, что все имеет конец и что как добро, так

177
Равнобесие
и зло переменчивы. И не следует поэтому ни страшиться угроз
Фортуны, ни слишком сильно желать [ее] милостей».
Лукавый так же мысленно продолжил: «Наконец, следует
тебе запастись терпением, чтобы перенести то, что происходит
во владениях Фортуны, если уж однажды ты склонил шею под

ее ярмом. И если бы ты пожелал установить закон, чтобы удер-
жать ее или предугадать уход той, которую ты по своей воле из-
брал своей госпожой, разве было бы это правильным, ведь от-
сутствие терпения лишь ухудшило бы жребий, который

изменить ты не в силах. Если ты отдаешь свой корабль на волю

ветров, он будет двигаться не сообразно твоим желаниям, а ку-
да повлекут его их яростные порывы. Когда ты засеваешь паш-
ню семенами, то предвидишь годы урожайные и бесплодные.

Ты отдал себя во власть Фортуны, следует, чтобы ты подчинил-
ся обычаям повелительницы. Зачем ты пытаешься удержать

стремительное движение вращающегося колеса? О глупейший
из смертных, если Фортуна обретет постоянство, она [утратит
свою природу] и перестанет быть зависящей от случая».

Но на этот раз его перебил Отступник: «Но я хотела бы не-
много обсудить [это] с тобой, пользуясь языком самой Форту-
ны. Ты же примечай, каковы ее права. «Почему ты, человек,

ежедневно преследуешь меня жалобами, какую несправедли-
вость я причинила тебе? Какие блага отняла? Порассуждай же

со мной об обладании богатством и чинами и сравни [наши

мнения]. И если ты докажешь, что хотя бы нечто из принадле-
жащего мне является неотъемлемой собственностью кого-ни-
будь из смертных, я тотчас сделаю так, чтобы стало твоим то,

чего ты потребуешь.
Когда тебя природа произвела из материнской утробы, еще
не владеющего ничем и беспомощного, я поддержала тебя,

осыпала своими щедротами и благосклонно, с любовью и неж-
ностью воспитала, свершив все, что было в моей власти, окру-
жала тебя роскошью и блеском, — и все это делает тебя теперь

нетерпимым по отношению ко мне. Сейчас угодно мне отвести

178
Николай Бизин
свою руку. Когда ты пользовался моей благосклонностью, ты

обладал данным взаймы, поэтому ты не имеешь права жало-
ваться, словно утратил нечто принадлежащее тебе. Почему ты

стонешь? Я не проявила к тебе никакой жестокости. Богатства,
почести и прочие блага такого рода находятся в моей власти,
служанки знают свою госпожу и, когда я покидаю несчастного,

удаляются вместе со мной. Я решительно утверждаю, что ес-
ли бы принадлежали тебе блага, на утрату которых ты жалу-
ешься, ты бы ни в коем случае не мог их потерять. Или мне,

единственной, запрещено осуществлять свое собственное пра-
во? Ведь разрешено небу рождать светлые дни и погребать их

в темных ночах, позволено временам года то украшать цветами
и плодами облик земли, то омрачать его бурями и морозами.
У моря есть право то ласкать взор ровной гладью, то ужасать

штормами и волнами. Неужели только меня ненасытная алч-
ность людей обязывает к постоянству, которое чуждо моим

обычаям? Наша сила заключена в непрерывной игре — мы
движем колесо в стремительном вращении и радуемся, когда

павшее до предела возносится, а вознесенное наверх поверга-
ется в прах. Поднимись если угодно, но при таком условии, что

ты не сочтешь несправедливым падение, когда того потребует
порядок моей игры... И что иное оплакивают трагедии, как
не безжалостные удары Фортуны, внезапно сокрушающей
счастливые царствования?.. Подумай, не досталось ли тебе
благ больше, чем горестей? Что, если от тебя я не полностью

отвернулась? Ведь сама моя изменчивость дает законные осно-
вания надеяться на лучшее. Поэтому не падай духом и, подчи-
няясь общему для всех закону, не стремись жить по своим соб-
ственным установлениям.

Что же, о смертные, стремитесь к внешнему, когда счастье
лежит внутри вас? Смущают вас ошибки и заблуждения.

Я очерчу тебе кратко границу высшего счастья. Есть ли что-
нибудь более ценное для тебя, чем ты сам? Нет, ответишь ты.

Если бы ты познал себя, ты обладал бы тем, что никогда бы

179
Равнобесие

не пожелал бы выпустить и что Фортуна, покидая тебя, не смог-
ла бы унести. И запомни, блаженство не может быть заключе-
но в случайных вещах. Рассуди так: если блаженство есть выс-
шее благо природы, обладающей разумом, то высшее благо

не есть то, что может быть отобрано. Значит, непостоянство
Фортуны может способствовать обретению блаженства.
Тот, кого влечет быстротечное счастье, и знает и не знает,

что оно изменчиво. Если не знает, то разве может быть счаст-
ливой судьба из-за слепоты познания? Если знает, то обяза-
тельно боится, как бы не упустить того, что, как он не сомнева-
ется, может быть утрачено. Поэтому постоянный страх

не позволяет ему быть счастливым. Возможно, зная, что сча-
стье может быть утрачено, следует этим пренебречь? Но ни-
чтожно благо, потеря которого переносится с легким сердцем.

А так как ты убежден на примере многих доказательств, что ду-
ши людей никоим образом не являются смертными, тебе будет

ясно, что зависящее от случайности счастье прекращается
со смертью тела; ведь нельзя усомниться, что смерть может
унести счастье, а в таком случае весь человеческий род должен
погружаться в несчастье за смертной чертой. Но поскольку мы

знаем, что многие вкусили плод блаженства не только в смер-
ти, но и в страданиях и муках, каким же образом такое суще-
ствование могло сделать [людей] счастливыми, если своим за-
вершением оно не сделало их несчастными?» (Утешение

философией, естественно.)

Не менее естественно, что все эти бесконечные цитаты не за-
няли никакого времени! Совсем-совсем никакого! Просто на-
просто потому, что я дожевал-таки капустный лист, который

был нашей с Отступником реальностью. Кроме того, все эти пи-
сания казнённого философа.

«Казнь Боэция свершилась в 524 (согласно Марию из Аван-
ша) или в 526 году, как склонны считать некоторые современ-
ные исследователи, относящие и дату его ареста на более позд-
ний срок (осень 525 года). Аноним Валуа рассказывает, что

180
Николай Бизин

казни предшествовали тяжелые пытки. Вообще же гибель Боэ-
ция оставила глубокий след в памяти и его современников

и потомков. В области Павии уже в раннее Средневековье воз-
ник своеобразный культ Боэция как мученика церкви».

— В церкви Апостолов его не было, — уточнил лукавый.
Мы опять не обратили внимания.
— Ты напрасно ждёшь, чтобы я тебя убил лично, — сказал
мне лукавый. — Тебя должны убить твои преемники, как-то
бишь их... — Лукавый сделал паузу, полагая, что я назову имена
тех, кто растранжирит моё наследие; напрасно!
Был ли лукавый личностью — вот вопрос!
— И что есть личность бога? — сказал мне из преисподней
(глядя в лицо своему лукавому) Отступник.
— Это просто, — сказал я (глядя в лицо своему лукавому)
в своём дворце. — Когда каждая личная мысль и каждое личное
чувство возведены до величия Стихии.

Над этой очевидной (личной) нелепостью мы оба (и одно-
временно, и каждый своему лукавому) рассмеялись.

И пошатнулся мир. И только лукавый (у каждого из нас —

свой) остался совершенно незыблем. И даже не счёл оскорби-
тельным то, что мы оба старательно его (полагая, что каж-
дый — своего) игнорировали.

Был ли лукавый личностью — вот вопрос! Но то, что он был
огромней любой частности (просто потому, что все частности
были в него включены), было несомненной очевидностью;
а вот то, что очевидностью не было, давало нам возможность

если не одолеть его мощь, то быть как бы вне её. Ибо и бесы ве-
руют и трепещут!

А ведь это вопрос на века: что спасать — мир или личность?

Это только галилеянин провозвестил единство личности и ми-
ра (при сохранении индивидуальности, в отличие от принца

Сиддхартхи); впрочем, этот вопрос и есть ответ: мир есть лич-
ное дело каждого и всех, и ничто не окончательно.

181
Равнобесие

А раз так, то не только над нами (язычниками, иудеями и уче-
никами галилеянина), но и над ними есть страх Божий; погиб-
нуть может любой; но! Никогданеполностью, не весьине во всей

полноте — всегда сохранится часть, которой можно спастись.
Так что перед лукавым мы стояли именно той (некасаемой)
своей частью, душою души. И мне очень кстати вспомнился
пример из будущего:
«Однажды вечером я лег отдохнуть после службы в храме

и домашней молитвы. В комнате было полутемно. Пред ико-
ной горела лампада.

Неожиданно явился бес. В каком образе? Бесы не всегда яв-
ляются в образе. Бесы безобразны, и им более свойственно яв-
ляться без образа. Впрочем, они могут принять любой образ

или видимость образа. Явившийся бес сказал мне: „Ты — веру-
ющий, и я — верующий“.

Я подумал: „Какой же он верующий?! Ведь он против Бога.

Хотя... в Евангелии сказано, что бесы верят в Бога, «И бесы ве-
руют и трепещут» (Иак. 2:19). Но эта вера не спасает“.

Я перекрестился и помолился Господу Богу моему Иисусу
Христу со Отцом и Святым Духом об избавлении от искушения.

Я знал, что бесы нападают и на святых и на грешников — и са-
ми, и через людей. Я не испугался. Они и прежде досаждали

мне, но всегда по молитве Бог прогонял их. Но этот бес отли-
чался от других; он сказал:

— Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я не такой веру-
ющий, как ты. Ошибаешься! Ты читал у Святых Отцов и слы-
шал от знакомых батюшек, что бесы по темноте своей не могут

читать мыслей в человеке? Можем, мы видим мысли и чувства.
Потому что мы сами и внушаем эти мысли и чувства, строим
образы, особенно в тех, кто любит пофантазировать.
Действительно, я читал и слышал это, но ничего не отвечал

явившемуся, ибо с ними нельзя разговаривать. Потом бес до-
бавил:

— Ты — Православный, и я — Православный».

182
Николай Бизин
— Я такой же бог, как вы, но я ещё и бог всех богов, — мог бы

сказать (но не сказал) лукавый; мы все знали, что его всеобщ-
ность возможно трактовать таким образом, и трактовка будет

почти что безошибочна... Всё дело в этом «почти». В нём дыха-
ние жизни живой, которую следует вдохнуть во всё: в глину,

в вещь (чтобы она стала вещей), в собрание богов или людей!
Лукавый знал, что его всеобщность разобщена, ибо — жива
лишь мёртвой жизнью.
— Возражай нам, — сказали мы с Юлианом.
И лукавый возразил нам именно так, как мог (хотя и не хотел).
«— Думаешь, не могу изобразить крестного знамения? —
спросил лукавый. — На, смотри!

И он изобразил в воздухе, светлыми линиями, православ-
ный осмиконечный крест, одну из величайших святынь право-
славной веры.

Не знаю, тогда или после пения „Иже херувимы“, я подумал:

„А не ангел ли это Божий, не чистый ли это дух, который толь-
ко притворяется бесом? Ведь он явил столько Православного...“

— Нет, я не ангел Божий, — услышав мои мысли, отвечал бес
и в доказательство скверно выругался.

Потом он сказал, что есть бесы православные, бесы католи-
ки, бесы сектанты, бесы язычники (в зависимости от места тру-
доустройства)».

Разумеется, бесы не могут быть поистине православными,
но они могут делать все православное, что делают люди. Ведь

изображают же актеры святых, монахов, священников, апосто-
лов, Матерь Божию, Иисуса Христа. Все, кто смотрели эти

фильмы о Христе и Божией Матери, должны понять, что они
видели работу бесов, бесов во плоти. Актеры курят, ругаются
матом, блудят, прелюбодействуют, делают аборты и при этом
изображают из себя Христа или Богородицу — это кощунство,

поругание веры, насмешка сатаны над Богом. Так и антихри-
ста, еврея из колена Данова, примут за Христа. Подмена уже

совершилась.

183
Равнобесие
Не напрасно Святые Отцы установили правило (оно есть
в Номоканоне — византийский сборник церковных правил

и императорских указов, касающихся церкви, один из источ-
ников византийского права — и в писаниях Иоанна Златоуста):

если колдун, или волхв, то есть маг, или обаятель (экстрасенс,
говоря по-современному, или гипнотизер), при колдовстве
употребляют имена святых мучеников, или Богородицы, или

имя Святой Троицы или крестное знамение наводят, то долж-
но бежать от таковых и отвращаться. Слуги сатаны могут ис-
пользовать святыню, но она не спасает их, а губит.

«Святыня не освящает вора, укравшего ее, а будет ему в суд
и осуждение» (Владимир, мирянин Русской Православной
церкви).
— Убедил? — спросил лукавый.

— В чём ты можешь убедить? — ответили бы мы хором, ес-
ли бы в таких ответах был смысл.

— И что мы с ним будем делать? — спросил я Отступника.

— А ничего не будем! — задорно ответил бородатый римля-
нин Юлиан.

— А что он с нами будет делать? — вполне закономерно про-
должил я.

— А всё, что пожелает! — всё так же задиристо ответил боро-
датый римлянин.

Я пожал плечами и опять наклонился к моему кочану.
Кочан выглядел так, словно его только-только сбрызнули

водой. На зелёных прожилках крепких широких листьев вид-
ны были капли слёз Бога. Конечно, я знал, что каждый лист

этого кочана есть отдельный мир.
Конечно, я не мог бы променять все эти миры на когда-то

(вполне добровольно) оставленный мною пост императора Ри-
ма (одного из двух, кстати, опять-таки из-за моих администра-
тивных реформ); конечно, в каждом отдельном мире этого ко-
чана сейчас есть такой вот я, а в каждом «предбаннике»

184
Николай Бизин
преисподней стоит перед своим лукавым такой вот Отступник;
конечно, это ничего не меняло.
— Ты и дальше будешь этим питаться? — спросил лукавый.
И тотчас процитировал: — «Иногда тебя объедают так, что
остается одна вишневая косточка. Не по-плохому объедают,
просто питаться — то нужно для организмов. И лежишь ты

у самого себя на ладони таким мизерным, сухоньким, даже за-
плакать пытаешься; как вдруг через пару часов — бац! — гром-
кий треск, крушатся кости, радуется кровь, и вот ты — дерево

вишневое, вполне теплое на ощупь. И продолжается жизнь»
(Таня Либерман).
— Возвращайся, — сказал я Отступнику.
— Я ещё не дошёл до конца, — отозвался тот. — Уже виден
твой финал. Ты и сам пришёл к своему лукавому.
— Да. Словно никуда (куда бы и когда бы ни направлялся)
не уходил.
— Да.
— Эй, ты!— сказал каждому из нас его (многожды)личный
лукавый. — Делайте что-нибудь. Поступайте наконец-то хоть
как-нибудь.
— Да, — сказали мы оба: Юлиан моими губами, а я его.

— Что да?! — взревела вокруг нас Вселенная (нашего лично-
го, одна от другой ничем не отличного) не-бытия. — Что да?!

— Возвращайся, — сказали мы друг другу. — Не к ноте

до от самой ноты си; хочу, чтоб гамму новую мой мир превоз-
носил (пусть даже никакая это не дантова Nova Vita).

И возвращается ко мне бесценный
Певучий дар любви, парящей над геенной
За долго до! За да-ля-ми!
Скрижалями, которые разбил.
Потом собрал, потом их вновь скрепил

185
Равнобесие

Живым дыханием тех, кто просто жил
По росту сам себе...
И здесь (и там) лукавый торопливо перебил:
— Теория Боэция! Она ни к чему не применима.
— Да.
Именно, что ни к чему. Когда лукавый протягивает тебе

сжатые кулаки и предлагает выбрать, не выбирай. Как бы лука-
вый не предлагал тебе какую-нибудь свою неоспоримую исти-
ну, например:

«Всякое восприятие чувств настолько непосредственно
и естественно присуще некоторым живым существам, что без
него нельзя и понять, что такое животное. Однако не столь же
просто получается познание и надежное понятие об ощущениях
чувств в результате исследования их духом. Ведь нам привычно

применять чувства к восприятию ощущаемых предметов, но ка-
кова природа самих чувств, на основании которых мы действу-
ем, каково свойство ощущаемых вещей, известно не всякому

и не может быть объяснено всякому, если не будет руководить
им надлежащее исследование истины путем умозрения. Ибо
у всех смертных есть зрение, между тем для ученых остается под

сомнением, осуществляется ли оно посредством образов, дости-
гающих глаза, или посредством испускаемых глазом лучей,

а у простого народа даже такого сомнения не возникает.

Далее: когда кто-нибудь смотрит на треугольник или ква-
драт, то легко распознает видимое глазом, однако по необходи-
мости должен он спрашивать у математика, в чем же заключа-
ется природа квадрата или треугольника.

То же самое важно сказать и о прочих предметах ощущения,

в особенности о тех, которые доступны ушам, ощущающая спо-
собность которых улавливает звуки так, что не только судит

о них и распознает их различия, но и нередко наслаждается

ими, если они приятны и слаженны, испытывая, наоборот, не-
удовольствие, если они поражают чувства разрозненно и бес-

186
Николай Бизин

связно. Вот почему из четырех отраслей математики все про-
чие, кроме музыки, трудятся над исследованием истины, тогда

как музыка связана не только с умозрением, но и с нравствен-
ным строем души» (Наставление к музыке).

— И возвращается ко мне бесценный... — сказал я.

— Певучий дар любви, парящий над геенной, — сказал От-
ступник.

Всё это означало совсем простую вещь: если мы (и так и этак)

в аду, зачем нам вообще лукавый (и личный — каждому, и все-
общий)?

Вот так мы и пришли к общеизвестному «выводу». Или ни-
когда от него не уходили, всегда в нём находясь.

— Получается, — сказал Юлиан.
— Что? — сказал я.

— Ничего, — сказал Юлиан. — Получается, что прав Пара-
цельс (только не тот, просто реальный, а ушедший дальше ре-
альности: измысленный Борхесом в Розе Парацельса, которая

сродни моей капусте).
— Конечно, прав. Что создать мог Господь, кроме рая?
На лукавого мы не смотрели. Не видели его, хотя он был везде.
— Потому я только в передней, что за ней нет никакого шеола.
— Кто бы мог подумать! А надо бы думать заранее (за-раной,

за-рекой, которая течёт в неупокой), — усмехнулся я. — За дол-
го до! За да-ля-ми!

Скрижалями, которые разбил.
Потом собрал, потом их вновь скрепил
Живым дыханием тех, кто просто жил
По росту сам себе.
И без погоста то есть
Задолго до.
Всегда по росту долга.

187
Равнобесие
— Всё начиналось с этой ноты „си“, — сказал Юлиан.

Но нам сейчас не время голосить. Мир, что в душе (когда ду-
ша в раю), ждет от меня совсем иную гамму... Всё начиналось

с этой ноты си!

— Но вы же боги, homo демонические, — только и мог воз-
разить на это лукавый. — Глобальная гордыня. Каждое каче-
ство вашей персоны есть (какая-либо) Стихия. Господь не мог

создать ничего, кроме рая, а я могу произносить Его имя. Вы

(из гордыни) не способны принять Его рай, а я могу предоста-
вить вам свой.

— По росту сам себе, — сказал я. — Всё начиналось с этой но-
ты «си»!

— Обо мне не забывай! — одёрнул меня Юстиниан. — Мы
оба у предела совершенства. Мы оба определяем мироздание

как гармонию, высшую любого простого сложения (или деле-
ния); гармонию даже гордынь, достигших служения этому ми-
ропорядку гармоний: гамма возможна такой, где на месте ноты

вселенная...
— Вселенная — вселить, — просто сказал Отступник.
«Сначала, следовательно, рассуждающему о музыке нужно,

очевидно, сказать, сколько видов музыки насчитывают изуча-
ющие ее. Таких видов три. Первый — это музыка мировая

(mundana), второй — человеческая (humana), третий — осно-
ванная на тех или иных инструментах (instrumentalis), как-то:

кифаре, флейтах и т. п., подражающих кантилене. И прежде

всего первая, мировая, должна быть в особенности усматривае-
ма в том, что мы видим в самом небе, или в сочетании элемен-
тов, или в разнообразии времен года. Ведь возможно ли, чтобы

столь быстрая махина неба двигалась в бесшумном и беззвуч-
ном беге? Даже если по многим причинам этот звук и не дости-
гает наших ушей, столь быстрое движение столь великих тел

не может не производить звуков, в особенности потому, что
движения светил так приноровлены друг к другу, и нельзя
и помыслить ничего иного, что было бы столь же слаженно,

188
Николай Бизин
столь же приноровлено друг к другу. Ведь одни движутся
на большей, другие — на меньшей высоте, и все вращаются

столь ровно, что сохраняется должный порядок в неодинако-
вом их различии. Вот почему в этом небесном кружении не мо-
жет отсутствовать должный порядок модуляции. И различие,

и противоположные силы четырех элементов разве могут об-
разовать единое тело и единую махину, если бы не соединяла

их какая-то гармония. А это все различие порождает различие
времен года и плодов так, что вместе с тем получается и единое

целое года. И, таким образом, если ты в душе мысленно что-
либо удалишь из того, что создает такое великое разнообразие

в вещах, все погибнет и не сохранится, если можно так выра-
зиться, ничего созвучного. И, подобно тому, как в низких стру-
нах есть такая мера, которая не позволяет понижению дойти

до полного безмолвия, а в струнах высоких соблюдается такая
мера высоты, которая не позволяет слишком натянутой струне
лопнуть от тонкости звука, целое всегда сообразно и согласно
само с собой, так и в музыке мира, как видно, не может быть

ничего настолько чрезмерного, чтобы оно своей чрезмерно-
стью разрушило другое; наоборот, все, что бы то ни было, либо

приносит свои плоды, либо помогает другому приносить пло-
ды. Ибо зима скрепляет, весна распускает, лето сушит, осень

делает зрелым, и времена года поочередно либо сами приносят
свои плоды, либо способствуют тому, чтобы другие приносили
плоды. Об этом позднее надо будет сказать подробнее.
А что такое человеческая музыка, понимает всякий, кто

углубляется в себя. Ведь что сочетает бестелесную живость раз-
ума с телом, как не согласие и не темперация, подобная той, ко-
торая создает единое созвучие из низких и высоких голосов?

Что иное связывает друг с другом части души, состоящей,

по мнению Аристотеля, из части рациональной и иррацио-
нальной? Что смешивает друг с другом элементы тела или дер-
жит друг с другом части в должном согласии? Впрочем, об этом

я скажу потом.

189
Равнобесие
Третья музыка та, которая называется инструментальной.
Она получается либо путем натягивания жил, например либо

путем выдыхания, как в флейтах, либо посредством инстру-
ментов, приводимых в движение водой или каким-либо уда-
ром, например по вогнутым медным инструментам, отчего по-
лучаются различные звуки».

— Вселитесь в меня, — сказал лукавый.

Мы не услышали. Мы (вместившие каждый свою вселен-
ную) слушали музыку сфер.

— Но и это не предел совершенства, — сказал лукавый. —

У каждого из вас он один, а во мне из вас (и для вас) будет мно-
го совершенств.

Он не пояснял, что для нас — будет, а нас — не будет, зачем
нам «не мы» (то есть немота)? Все всё понимали (и молчали,
немотствуя). Пора было завершать историю, которая и так всем
известна.

P. S. Повторю ещё раз: «Для римлянина его времени рели-
гия была не столько средством связи с Богом или богами,

сколько своеобразными договорными отношениями. Почита-
ние богов было признаком верности, бывшей одной из основ-
ных гражданских добродетелей. Все началось со второго рим-
ского царя Нумы Помпилия, который торговался с Юпитером.

По преданию, бог потребовал принести в жертву головы, и Ну-
ма принес ему в дар головки чеснока. Бог сказал, что головы

должны быть живыми, и Нума принес в дар ему несколько ры-
бок. Юпитер расхохотался, и в римской религии не было чело-
веческих жертвоприношений, кроме нескольких случаев до-
бровольной жертвы за страну. С тех пор римляне строили

отношения с богами на основе договора. Им было важно пра-
вильно совершить все обряды, прочитать нужные молитвы

и принести жертвы. Божество, получив все предписанное,
в свою очередь помогало своему почитателю, выполнившего
свои условия договора. Религия для римлян также была и спо-

190
Николай Бизин

собом выражения государственной лояльности, что ярко проя-
вилось при гонениях Диоклетиана.

Дело в том, что общество уже не хотело видеть в христианах
опасность, как это было в I — II веках. Христиане и язычники
в разных частях империи жили бок о бок, а потому почти никто
не хотел, чтобы их соседи страдали за веру.
Лактанций в своем сочинении о смерти гонителей пишет:
«Цезарь Максимиан, распаленный преступными желаниями

подстрекать пустого старика (Диоклетиана. — Ред.) к пре-
следованию христиан, начало чему он уже положил». Вслед

за этим античным автором многие историки стали говорить

о том, что инициатором гонений был не император, а его со-
правитель, но дело обстояло все-таки не совсем так. Диоклети-
ан видел в христианах опасных для единства империи экстре-
мистов, не желавших приносить жертвы, а потому захотел

избавиться от этой крамолы в своем государстве.

Именно против христиан как граждан был направлен пер-
вый эдикт Диоклетиана. Болотов так описывает суть импера-
торского рескрипта: «Приказано было места общественных

собраний христиан, как обширные церкви, так и маленькие,

разрушить, священные книги от христиан отобрать. За-
тем все христиане подвергались, так сказать, гражданской

смерти. Без различия своего ранга и состояния все христиа-
не объявлены подлежащими пытке. Те, которые занимали

должности, объявлены лишенными этих должностей. Сказа-
но, что все могут обвинять христиан, но христиане не име-
ют права выступать против кого бы то ни было обвините-
лями на суде и даже обращаться к гражданскому суду

с просьбою о защите».

Фактически христиане объявлялись «негражданами», людь-
ми вне закона, чем сразу же воспользовались воры и злые лю-
ди, начавшие грабить последователей молодой религии. Одна-
ко общественное мнение было уже на стороне христиан,

191
Равнобесие

а потому выдача священных книг и принесение жертвы пре-
вратилось в формальность.

Историк Церкви Евсевий Кесарийский описывает, как рим-
ские солдаты помогали христианам выполнять императорские

указы, не отрекаясь от веры: «Вот одного схватывают за ру-
ки и тащат к жертвеннику, на правую руку кладут ему

жертвенное мясо и освобождают, как будто он совершил
жертвоприношение. Другой даже и не дотрагивался

до жертвенного мяса, даже близко не подходил к жертвенни-
ку, но стоящие около него говорят, что и он принес жертву,

и он молча уходит. Третьего, наконец, полумертвого подни-
мают на воздух и бросают почти как мертвого, оттаскива-
ют далеко за ноги, освобождают от уз и записывают в числе

совершивших жертвоприношение. Этот, наконец, кричит,

что он христианин, что он не приносил и никогда не прине-
сет жертвы богам, но его бьют по устам поставленные око-
ло жертвенника солдаты, прогоняют с насилием, хотя он

и не приносил жертвы».

Напомним, что в гонения предыдущих веков, особенно в де-
киево, некоторые христиане пытались давать взятки, чтобы их

записали в число людей, принесших жертву. Это считалось

меньшим грехом, чем вероотступничество. При этом в преж-
ние времена, когда гонения не были столь жестоки и тотальны,

как пишет Болотов, судьи или радеющие о мире и стабильно-
сти правители провинций порой помогали христианам найти

такую формулу уклончивого ответа, которая исключала бы по-
читание и римских богов, и императора как бога.

Одного клирика просили выдать священные книги. Тот от-
ветил: «Есть, но не отдам». Судья попытался подсказать ему,

предложив избавиться от любых рукописей (многие отдавали
солдатам сочинения еретиков или трактаты по медицине).

Клирик повторил свой ответ. Наконец, римский чиновник де-
лает последнюю попытку спасти кандидата в мученики, гово-
ря: «Отдай книги, или у тебя их нет». Следует первоначаль-

192
Николай Бизин
ный ответ, и христианин осуждается на казнь. Многие
мученичества эпохи Диоклетиана вообще выглядят как цепь

случайных событий. Христиане часто искали смерти и не про-
являли ни малейшей хитрости. Например, возвращаясь после

посещения мучеников в темнице, они правдиво говорили сол-
датам, где были, тем самым обрекая себя на смерть.

Жестокость гонений Диоклетиана компенсировалась фор-
мальным выполнением приказов и разной интенсивностью

преследований в провинциях. Так отец Константина Великого

Констанций Хлор, правивший на западе империи, практиче-
ски не преследовал христиан. Лактанций пишет: «Констан-
ций, видимо чтобы не противоречить приказам старших,

допустил разрушение собраний (т. е. стен, которые можно
восстановить), истинный же храм божий, что находится
внутри людей, оставил в целости».

Гонения Диоклетиана были последней попыткой уничто-
жить Церковь. Они были жестокими, но недолгими. Отошед-
ший от власти император, умерший в 313 году, мог своими гла-
зами увидеть самое начало действий Константина Великого,

который сделал христианство сперва религией терпимой в им-
перии, а затем и предпочитаемой им самим. Впрочем, Диокле-
тиан не был фанатичным язычником. Он лишь хотел продлить

время существования Рима. До падения Вечного города остава-
лось уже чуть меньше ста лет.

— Ну так что же ты не завершаешь историю? — спросил От-
ступник (не о той истории, конечно, которую я здесь измыс-
лил).

— Я думаю, — сказал я (думая о той истории, которую я про-
должал измышлять).

— О чём?— спросил Отступник — И главное, зачем (он имел
в виду последовательность пределов)?
— Как спасти лукавого, — ответил я (повторяя и повторяя
очевидное: спасают лишь личность, которая и так спасена).

Равнобесие
— А-а! — демонстративно протянул он. — Гордыня!

Он показушно восхищался невозможным (никому), но до-
стижимым (для нас); на его спасение мы лишь надеялись; ско-
рей всего, мы надеялись напрасно. Он сделал вид, что не пом-
нит о той своей проговорке-подсказке (когда он предложил

вывести лукавого из жизни мёртвой в жизнь живую): пусть эта
скромность станет ему превыше гордыни.

— Да, — безнадёжно согласился я (выпей море, Ксанф, отде-
ли и самоопредели себя от всех ручейков и дождей): пусть это

согласие станет мне превыше гордыни. Победой нашего безна-
дёжного дела.

— Спасая лукавого (бесконечно), мы останемся богами (ко-
торые бесконечней богов); отрекаясь от лукавого, мы стано-
вимся Церковью галилеянина, его телом (непрерывно себя са-
моопределяя)... Погоди!

— Ты понял?

— Да. Мы (всё же) должны спасти (не только) лукавого. Вы-
вести его (и себя) из преисподней, которая и есть он сам (со-
ставленный из таких, как мы); это ли не предел совершенства?

Дать личность безликому.
— Нет. Не предел.

— Да. Не предел. Ведь лукавый — отец лжи; стало быть, да-
же будучи спасён, солжёт, что спасен. За пределом последует

понимание, что отсутствие предела и есть предел.

P. P.S. На этом и закончилась история. На словах: да, не пре-
дел, но — пределы. Которые «не царское это дело, а Богово»

(неведомая сторона лукавого сестерция).

Литературно-художественное издание
Николай Бизин
Равнобесие
Роман
в двух частях

Выпускающий редактор Р. Залетов
Редактор И. Панкратова
Корректор Т. Антонова
Компьютерная верстка Т. Мосолова
Художественное оформление А. Телиус

16+

Знак информационной продукции согласно
Федеральному закону No436-ФЗ 29.12.2010 г.
Подписано в печать 05.02.2020 г.
Формат 60х90/16. Усл. печ. л. 12,25.
Гарнитура «Georgia».
Тираж 100 экз. Заказ No
Адрес