Частично совпадающие множества. 2

   На остановке стояли какие-то люди. Разговаривал по мобильнику высокий парень в длинном, чёрном пальто с поднятым воротником. Его тень, старательно выпестованную электрическим светом, поддел с асфальта на капот "Жигулей" какой-то бомбила.  Тень вспорхнула на переднее крыло, поизвививалась на дверцах, соскользнула с заднего крыла и снова уткнулась в асфальт, пошептаться с тенями комковатого снега.
   - Ты же любишь меня, Ден. Любишь. Почему же ты такая сволочь?
   Ритка рукавицей вытерла с верхней губы два безцветных ручейка.
   Я тормознул иномарку. Ритка села, неуклюже задирая ноги, упираясь коленями в семимесячного зародыша. Фонари таращились в тёмное стекло иномарки, старались разглядеть внутри салона так и не обломившиейся им кусочек человеческого тепла. Я не предполагал, что так приятно выгуливать любовницу, даже беременную от другого. Наверное, я Ритку действительно люблю.
   Иномарка разгонялась по бело-бело- бело-зелёной трассе. Улица старалась схватить автомобиль своими согнутыми отражениями, вскрыть, абортировать, вынуть из тёмного, нагретого салона не понятную причину жизни. Уличные фонари не боятся открытости и не  шарахаются от людей.
   Готовые фотографии, три больших отпечатка, я отвёз на следующей неделе.
   Фотографии приняли сразу, без претензий.
   До Нового Года оставалось две недели. Я стоял у метро и ждал Ритку.
   Автомобили давили мокрый снег.
   Снег цеплялся за холодный асфальт, таял, но не молил о пощаде.
   До Нового Года две недели. а температура ни разу не опускалась ниже пяти градусов. Небо сбрасывало новые. жидкие, недолгие снегопады. Ритка не любила, когда я называю ей Глафирой. Она называла себя при знакомстве Фёклой, Сашей, Яной или любым другим именем, пришедшим в её голову. Мне она представилась Ритой и только в роддоме, когда Ритка рожала Ксану, я узнал её настоящее имя.
   Ленинградский проспект гудел моторами, бубнил голосами прохожих, выдыхал табачный дым, дым с запахом жареной тухлятины, угарный газ и предлагал на все вопросы два ответа. В эти стороны шли и ехали люди. Дома в ответ просвечивали полузакрытыми окнами и открывали в улыбке витрины, забитые шмотками и манекенами.
   А снег сыпался сверху большими снежинками.
   Риткин автомобиль выделялся из общего потока нарисованной на капоте огромной полураспустившейся розой. Бутон откровенно напоминал залупу. Над бутоном яркие кошачьи глаза.
   В Лианозовском парке фонари испуганно шарахались от ограды.
   У её шефа едет крыша от какой-то люстры.
   Москва освещает по ночам облака оранжевым светом.
   Вдоль ограды Лианозовского парка гулял какой-то человек, напоминающий меня. Сегодня этот неизвестный идёт по городу и смотрит на витрины.
   Ритка притормозила у остановки. Я сел в её "Жигули", щёлкнул фотоаппаратом.
   - Здравствуй, Ритка!
   Ритка отвернулась, смотрела в зеркало заднего вида, и я её не поцеловал. Снял с рычага скоростей риткину руку и укусил за мякоть у большого пальца. Я вдыхал запах её ладони, смотрел ан её живот, на ноги, раздвинутые для автомобиля, лежащие на педалях, словно на акушерском кресле.
   - Я тебе всё бы равно не дала. Ритка вытянула руку, вложила в ладонь рычаг скоростей. - Даже не отсосу. 
   Тщательно выставленные из-под платка голые пряди и отдельные волосы вздрагивали, вырывались наружу, расталкивали друг друга.
   Сзади просигналил автобус, щёлкнул затвор.
   Ритка переключила скорость и надавила на педаль газа.
   Для маленького, незаметного междусобойчика, устроенного банком, лучшего места для выставки, чем ближайшее кафе, не придумать. Обстановка от центрального офиса, уютная компания своих людей, несколько чужаков с новыми идеями, неожиданными приёмами, не зависимыми характерами. Свежая кровь. небольшая доза, прививка самоуверенности и наглости, надежды и упорства.
   Риткин шеф пашет сутками и не устаёт. Работоспособность у него выросла, за год тренировок стал мастером спорта по бодибилдингу. Нет, не дрочит. У него две постоянные любовницы на стороне и две в фирме. Нет, кого попало шей не трахает, избирательный. Три девчонки уволились из-за того, что шеф их не трахал, а они устраивали истерику после каждого отказа. Не хами. Одна на восьмом месяце, вторая на четвёртом. Отчего она так заботится о своём шефе? Из-за зародыша, наверное. чего только не наплетёшь бабе, чтобы дала. крыша у него едет от люстры... Нет, он никого к люстре не подпускает. Его собака всё время лежит под люстрой. В кафе будет Риткина знакомая, редакторша какого-то журнала, финалистка чемпионата по бодибилдингу. За год тираж журнала вырос почти на восемь тысяч, почти семь тысяч подписчиков и больше тысячи экземпляров в розничной продаже. Редакторша хочет напечатать нашу испанскую серию. Истёк срок запрета на публикацию.
   Ритка переключила скорость, свернула в боковую улицу. Она переключала скорости, переставляла ногу с педали на педаль, словно не было у неё огромного живота в розовых растяжках, с шефским зародышем внутри. С правой стороны к нам подъехало ничем не привлекательное двухэтажное кирпичное здание. В таких обычно находятся ЖЭКи, строительные конторы, ателье. На первом этаже было кафе, на втором частная галлерея.
   Редкие, большие, медленные снежинки обозначили дистанцию между нами и кафе.
   Ритка остановила "Жигули" у подъезда соседнего дома, за иномаркой. засыпанной снегом. Мы вышли из автомобиля. Ритка, в левой руке сумочка и пакет, взяла меня под руку.
   Мы шли, осыпаемые снегом. Ритка смотрела на свой живот.
   В витрине кафе, на красном бархате, перед красной, бархатной, тяжёлой занавеской россыпь стекла и мельхиора.В витринном стекле отражались фонари, деревья, растоптанный снег, снег, не замечающий воздуха, не различающий, где наши головы, где плечи, а где риткин живот.
   И я снова почувствовал Того, Кто Гулял Вдоль Ограды Лианозовского парка, вдоль витрин.
   Открыл перед Риткой дверь. Ритка доставала из сумочки десятку для швейцара, я держал в руке пригласительный на двоих.
   - Ксана!... У меня перехватило дыхание. Ксана ударила меня кулаком в живот.
   - Мама! Я вчера подслушала ваш разговор! Я хочу с вами!
   Ритка всем своим животом развернулась ко Ксане.
   С плеч, с платка, обрамлявшего лицо, с шубы на животе слетели белые крылья хлопьев снега. Ритка покраснела, глаза яростно горели, выставленный вперёд живот размахивал сверкающим снегом, словно копьями и саблями.
   - Паршивая девчёнка! Ах, ты, маленькая, дерзкая девчёнка! Ты посмела подслушать разговор взрослых! Ты посмела следить за нами! Ритка шагнула на Ксану.
   Ксана не шевелилась.
   - Мне надо учиться жизни! Книги этому не учат, учителя в школе берегут собственное спокойствие и благополучие, друзья сопляки, отец с братом препарируют в гараже свою дохлятину, а родная мамочка гуляет со своим фотографом! Я видела твои фотографии. Ты самая красивая из всех моделей, а Ден понимает тебя лучше всех.
   Ритка смотрела на меня глазами, налившимися слезами, и кусала нижнюю губу.
   В кафе пришли посетители, и нам пришлось отодвинуться от двери.
   - Для тебя не забронировано место.
   - Я и на столе могу.
   - Дерзкая девчёнка.
   - Мама, мы же ходили с тобой в баню и на пляж...
   - Здесь другое дело.
   - А мне нравиться думать, что люди хотят посмотреть, какая ты красивая. Мне нравиться думать, что ты самая красивая. Ден, - Ксана взяла меня за руку, смотрела снизу вверх, в лицо, сквозь снег, - попросите маму.
   - Рита! Наша..., - я поперхнулся, чуть не сказал "наша дочь", - Ксана взрослая, у неё растут сиськи.
   У Ксаны отвалилась нижняя челюсть, её смеющиеся глаза расталкивали снежинки, мешающие нашим взглядам.
   Ритка старательно сжигала в глазах всплывающих овечек и барашков, кусала нижнюю губу, сжала горячими пальцами мою руку.
   - Это будет тайной нашей маленькой семьи. Я сгрёб в ладонь дочкины пальцы. - Об этом должны знать только мы.
   В Риткиных глазах мелькнули радуги, зажаренные живьём овечки с барашками были посланы на помощь тающему снегу.
   Ксана взглянула Ритке в лицо, закусила нижнюю губу, свела зрачки к переносице.
   - У меня самая обалденная мамуля во Вселенной! Ксана смахнула снег с шубы, раздираемой риткиным животом, и прошла в кафе.
   Ритка взглянула на меня огромными глазами плачущей оленихи и всхлипнула.
   Вместо швейцара нас встретил молодой плечистый охранник с ледяными, широко расставленными голубыми глазами на скуластом лице. Он проверил пригласительный, сверил фамилии в пригласительном со списком, сверил наши лица с фотографиями в списке, провёл вдоль наших тел ручным металлоискателем. Охранник внимательно посмотрел на нашу Ксану, провёл взглядом по нашим лицам.
   - Для посетителей отдельные столики, отдельное меню и прейскурант.
   - Окей. Ксана свела зрачки к переносице.
   Ритка подняла, прижала к животу сумочку одной рукой, пошуршала десяткой.
   Охранник замер, выпрямился во весь рост, сложил руки внизу, смотрел на Ритку холодно, сверху вниз.
   Ритка спрятала глаза, опустила лицо к сумочке, повернулась боком к Охраннику.
   В кафе вошли посетители. Охранник повернулся к ним.
   Мы прошли в гардероб.
   Гардероб был слева от входа. Прямо напротив входа стена, обитая тёмно-бардовым бархатом, слева, между гардеробом и стеной, туалет, напротив туалета дверь в кухню. Белый, матовый, оглушительно чистый потолок, не одной трещины, не одной лампы, не звёздочки, не кляксы, экран, отражающий любые попытки прорваться наверх и одновременно втягивающий в себя, потолок кафе одновременно прижимал к полу и растворял перекрытия, словно нависший туман. Над фойе потолок пробивала отполированная арматурина. На арматурине, в тонкой, безцветной сетке висел стеклянный шар. Внутри шара плавало золотое Солнце с торчащими лучами, словно противокорабельная мина.  Несколько белых лазерных лучей светили в золотую мину. Золотая мина, налитая золотым светом, освещала только внутренности стеклянного шара и край отполированной арматурины и не отбрасывала бликов. Время от времени стеклянный шар переворачивался и игрушечные деревья, животные, человечки, дома, автомобили, самолёты, корабли плавно планировали на дно шара, рассыпали вокруг себя разноцветные искры. Солнце не кувыркалось. Солнце вставало в центр шара после недолго колебания.
   Помог Ритке снять шубу. Под шубой белая вязанная кофта. Ритка убрала платок, встряхнула тёмно-каштановые вихры. Помог снять кофру.
   Ксана была одета в джинсы, в зимние кроссовки, в летнюю куртку с капюшоном, с напечатанными на куртке фотографиями людей с высунутыми языками и надписью на груди :"У нас один язык!"
   - А здесь балдёжно. Ксана, руки в карманах джинсов, смотрела на экраны, висевшие над гардеробом.
   Ритка достала из пакета туфли без каблуков, поставила перед собой. Ритка отказалась от моей помощи и сама расстёгивала молнию на сапогах.
   Я снимал с груди, сериями по три кадра и интервалом две секунды между сериями.
   Ритка давно привыкла к моему фотоаппарату и не обращала внимания.
   По лестнице, у дельней стены кафе, за столиками, спускалась красивая, гибкая женщина.
   - Рита! Здравствуй, Рита!
   Ритка, правая рука держится за стойку, левая на застёжке молнии, в глубоком наклоне, насколько позволял живот, с вываливающимися из декольте сиськами, повернула голову.
   Женщина махнула нам рукой.
   Ксана пошла в правую часть кафе, к столикам.
   Ритка смотрела краем глаза.
   - Дочь, через десять минут встречаемся у гардероба.   
   Ритка была одета в тонкое, прилипшее к телу тёмно-фиолетовое платье на тонких бретельках. Ткань не висела на пузатом риткином теле, а оплывала, рассыпалась, взрывалось тысячами блёсток, складывалось в иероглифы, которые тут же разлетались облаками блёсток. Блёстки разных оттенков фиолетового летели от сисек на глыбу живота, бросались вниз по спине на вздёрнутый круп, безшумным блёсткопадом сталкивались, перемешивались и, лишившись собственной воли, хохотали, катились по риткиному животу к её ногам, целовали риткины чулки неожиданными, хлёсткими, безбашенными поцелуями тайного водопада. Живот под платьем бился в такт риткиному сердцу. Пупок подслушивал разговоры. Налитые сиськи торчали над животом. Прогнувшаяся спина выделяла линию риткиного крупа и две ямки снизу позвоночника.
   Хотелось сунуть руки в её водопадное платье, просунуть между блёсток. А под тканью риткина кожа, риткины набухшие сиськи, риткин живот с полуриткиным зародышем.
   Я стоял, смотрел на Ритку. В голове не одной мысли. Я стоял и понимал, что Тот, Кто Гулял У Парка видит мои желания, но мне было на это наплевать. Ритка встала спиной к стойке гардероба, к своим сапогам, развалившими свои голенища. Я подобрал риткины сапоги, положил в пакет, сдал в гардероб.
   Ирина, жилистые, сильные руки, крепкие ладышки, рельефные икры, точёная шея, упругая грудь, но уже отяжелевший, оплывший круп, резкое лицо, потерявшее волевое выражение из-за полупьяных, разъехавшихся голубых глаз, крашенные русые волосы
 с "химией".
   Ирина подходила к нам, сильно ударяя в пол каблуками туфель. Старалась смотреть прямо. От этих усилий её лицо заострилось. Оставленные без внимания, растерянно и безтолково торчали скулы, уши, нос, брови, подбородок цеплялся за накрашенные, улыбающиеся губы и за вертикальную складку между бровей.
   - Рита! Какая прелесть! Я не видела тебя в этом платье! Какой живот! В этом платье ты выглядишь дороже своего шефа!
   Ирина обняла Ритку за плечи. Они расцеловались.
   - Рита и голая дороже своего шефа.
   Ритка и Ирина уставились на меня.
   - А Вы и одетый симпатично выглядите.
   - Познакомься. Ден. Ритка открыла ладонь, развернула ко мне свой живот. - Ден, это Ирина.
   - Ден. Я протянул Ирине руку.
   - Ирина. Редакторша крепко схватилась за мою кисть. - Это Ваше настоящее имя?
   - Для друзей и друзей моих друзей.
   Ирина отпустила мою руку и внутри меня образовалась пустота.
   Ритка наклонилась в мою сторону, снимала невидимую нитку с платья, вывалила сиськи из декольте, выпрямилась.
   - Ты с мужем, Ирочка?   
   - Нет. Не могу его видеть. С того дня, когда взялась за статью.
   - Ты здесь одна?
   - Нет. Со мной моя секретарша. то ли охраняет, то ли карьеру делает, то ли розовые надежды. Чуть не спит на коврике перед дверью. Утром встречает у подъезда, вечером провожает до подъезда. Муж хотел её трахнуть, она ему яйца разбила. Целый вечер ходил, приседая на каждом шаге
   Я стоял, смотрел на Ритку. Она трепалась о чём-то с Ириной, гладила себя правой рукой по бедру. Её глаза темнели, углублялись, увлажнялись. Лучше бы она голая пришла, честнее было бы. На Ритку у меня встаёт всегда и в любой обстановке. Но и сдержаться мне нетрудно. А в кафе, если бы не шефский зародыш, стоило бы Ритке намекнуть, завалил бы её прямо на стойке гардероба.
   Ирина улыбалась, смотрела на меня, смерила взглядом, задержала взгляд на нижней половине тела.
   - Пойдёмте в галерею. Все уже там. Ирина взглянула мне в глаза, развернулась на каблуках, загромыхала, вбивая каблуки в пол, шла, ритмично напрягая круп.
   Ритка уткнулась в меня своим животом, укрыла, провела ладонью по налитому.
   - Выдохни. Ритка оттянула пояс на моих джинсах.
   Я вернул джинсы в нормальное положение.
   Ритка смотрела на меня влажными карими глазами влюблённой оленихи.
   - Ден, я рожу через два месяца.
   - Вы скоро? Ксана стояла под стеклянным шаром. Над её головой, внутри опрокинутого шара, игрушки планировали вокруг Солнца.
  Пятиметровые стены первого этажа, от пола, выложеного полированной гранитной плиткой, тёмно-бардовой, в белых разводах, и до потолка, были обшиты ясеневой доской, окрашенной в тёмно-бардовый цвет.
   Восемь невысоких, полутораметровых, ясеневых ширм тёмно-бардового цвета, поставленные под углом друг к другу, создавали из правой половины кафе подобие лабиринта. Круглые столы, укрытые белыми скатертями, по два стола с каждой стороны ширмы, каждый стол окружали три лёгких, изящных стула из никелированной металлической трубки и стеклянными сидениями. Над каждым столом из ширмы торчали необработанные ясеневые доски с занозами и следами дисковой пилы. Торцы досок были отшлифованы и окрашены в тёмно-бардовый. По краям распила торчали тёмно-бардовые щепки и занозы, тёмно-бардовыми тонкими, короткими клиньями.      
   Электрический провод с шестидесятиваттной лампой обвивал необработанную доску. На стенах, словно окна во внешний мир, развешены мониторы. по мониторам, сменяя экраны, плавал по кругу панорама города. Снежинки обвивали невидимые стены стаканов, укрывающих вебкамеры, влетали в кадр, старались задержаться на скользком, невидимом стекле.
   Потолок со стеклянным шаром, стены с мониторами, доски бра над столами, всё поглощало, втягивало в себя мягкий электрический свет, всё заставляло хвататься за уютное пространство над столом и сидеть в простреливаемом уголке, прижавшись друг к другу, изо всех сил желая хотя бы прозрачной тюлевой занавесочки, чтобы закрыться от пространства, которому ты был выставлен на показ. Если удавалось преодолеть это чувство, кафе открывалось по-другому, становилось единственным местом, не ограничивающим твою свободу.
   В дальнем левом углу тёмно-бардовая лестница на второй этаж: ясеневые косоуры, ясеневое ограждение, гранитные ступени. Под лестницей небольшой, на четыре стола, невысокий, в три ступени, подиум, окрашенный в чёрный цвет.
   На стене под лестницей, кое-как исхлёстанной штукатуркой, кое-как исхлёстанной белилами, жёлтой, синей и красной, фиолетовой краской, рядом с дверью, уменьшенной копией парадной, висел монитор.
   С потолка тесной комнаты, всего на один стол, над столом, на проводе висела энергосберегающая лампа. Занавеска перед единственным оставленным в кафе окном, открывалась и закрывалась по закону случайных чисел, открывая и закрывая единственное окно.