Город, Домбровский и мы, или Сакральная связь

            
 Кажется, их было семеро, а может, больше, теперь это не имеет значения. Они скинулись и выпустили сборник своих стихов. А потом решили отметить событие в небольшом зале, куда пригласили всех, до кого дозвонились. Для остальных повесили объявление, но явились только свои - кто не боялся ходить вечерами. Слово “киллер” уже вошло в оборот, а где заказное убийство, там и случайные жертвы.
   
  Итак, половина зала собралась и внимала. Публика самая разношерстная, от восемнадцати до восьмидесяти-плюс. Стихи давно слышали, знали... Но это никого не смущало: все были настроены на “бис”, на легкую театральность каждого выступления. Только незрячая Анастасия сбила всех с толку как всякая недоступность в стихах без лишнего шума, уловок и декораций. Тот случай, когда слепая и зрячих заставляет прозреть, то есть на миг опрокинуть взглядом в себя, похолодеть и... забыть.
   
  Анастасию сменила нижняя белая юбка, на четверть вылезавшая из-под темного платья. Похожим на эту юбку было и чтение. Однако домашняя атмосфера вечера настраивала снисходительно. И мастерицу первых попавшихся слов проводили аплодисментами. Потом следующую - в длинных висячих одеждах, с неземной любовью в строках и очах.
 
  Выступила еще Александра. Казалось, она состояла из большой головы, короткого туловища и длинных полированных ноготков. Безжизненные ножки ей не служили. Отец вынес её на руках и усадил на стул как ребенка. Будь у неё крылья, она сильнее напоминала бы женщину-птицу. Оставалось верить, что чувство полета ей давали стихи. Она читала грудным специальным голосом, чересчур поэтическим для правды, которую являла сама.

  Наконец, председательница вечера обнародовала свое приятное рукоделие и закрыла официальную часть.
 
  Возникли  бутылки - шампанское, водка, назревала пирушка. Слабое чувство абсурда было усилено запахом чеснока от выложенной колбасы и табачного дыма.
 
  Евстолия, которая пригласила меня сюда, опекала слепую Анастасию. Евстолия всё делала тихо и незаметно и как бы отдельно от своего редкого имени. Она воссоединялась с ним, когда читала свои стихи, но затем житейское и попутное уводило её куда-то и такое редкое имя становилось ей ни к чему.

  Поблизости сидела еще одна.  Женщина всё время щурилась и, щелкая пальцами, говорила: “Вечер, ха!  удался!”. Не переставая, курила и подливала-подливала себе в стаканчик то водки, то шампанского и как будто не подозревала, чем грозит подобная смесь.
   
  Скоро отведенное время закончилось,  компанию  попросили из зала.  И незримые - души ли, призраки, тени? чьи глаза смотрели с портретов на стенах,  казалось, ощутили свободу.
   
  Александру сразу  взял на руки отец и понес через холл к гардеробу. Она возвышалась со спокойствием статуи, ухоженная, аккуратная, с яркими губами, с темными зачесанными вверх волосами, безучастная к жалости, которую читала в чужих глазах и цену которой, наверное, знала.
 
  “Когда видишь эту картину, сердце обливается кровью”, - сказала председательница вечера; её в сторонке ожидал правнук, нетерпеливо потряхивая автомобильными ключами.
 
  Евстолия подошла ко мне попрощаться. Её уже уносило попутным ветром, который шумел у неё внутри. Рядом  опять обнаружилась любительница водки с шампанским. Евстолия назвала её Милой и с тревогой спросила, доберется ли она до дома сама. Мила отмахнулась, как человек, которому море по колено. В самый раз было вмешаться и отпустить Евстолию со слепой поэтессой:
   
  - Я доведу твою Милочку до метро. Не волнуйся, не пропадет.   
 
  Сокращенное “Мила” мне не нравилось, и я сказала, что буду называть её полным именем.
   
  На Людмиле было свободное мужское пальто, грубые ботинки и непонятная шапка - всё с бору по сосенке, лишь бы не замерзнуть. Пальто бросалось в глаза не только тем, что мужское: оно вообще принадлежало другой жизни, какой-то устойчивой и надежной, в которой вещи не имели сноса, а люди были попроще и поспокойнее. Суконное, двубортное, с накладными карманами, большим воротником; сшитое на совесть, с пожеланием: “Носи с удовольствием”. Оно и носилось, а не донашивалось. Носилось притом с ветерком. Был еще странный плоский портфельчик, который придавал ей сходство с провинциальным бухгалтером. Людмила прижимала его к себе и не отпускала ни на секунду.
 
  И вот мы подались с ней за порог, а на тротуаре, через  пять шагов,  выясняется, что  мою спутницу кидает из стороны в сторону и что  держать её при себе непросто. Но у каждого провожатого свой секрет. В общем, в лужу она не шлепнулась.
 
  Так мы добрались до подземного перехода, спустились по страшным разбитым ступенькам, чтобы по  серым плитам гулко пройти на другую сторону улицы.   

  Это сейчас в подземных тоннелях блеск и сверканье, а тогда пахло, как в тамбуре запасной электрички, вода сочилась из кафельных стен, капала с потолка, лампы едва горели. Казалось, само место забыло свое назначение, предпочтя вид ловушки для темных дел.  На каждом шагу стояли  фанерные ящики попрошаек, от которых днем рябило в глазах.
 
  Из-за ящиков наше движение тормозилось, а тут новый фортель: Людмила не желала на другую сторону без сигареты. Она рванулась к одному прохожему,  другому, оба шарахнулись с ужасом, но второй  сигарету ей дал. Оказалось, без огня табачок ни к чему. Незнакомец  с досадой извлек зажигалку, чиркнул и постарался смыться да поскорей. Людмила, закурив,  долго кричала ему вслед, не понимая, что тут плохого и почему я сержусь. Хоть убей, подобные сценки настроения не поднимают. Отпускать ее в таком состоянии было нельзя. И я потащила её к себе. Благо, мой дом - в считанных метрах.
   
  В свое время так же со мной поступил Домбровский Юрий Осипович. Автор “Хранителя древностей” сказал: “Мне легче проводить тебя, чем не проводить”. И мы вдвоем подались к подмосковной платформе “Голицыно”, здесь я села на электричку.  Правда, я не была пьяной. Просто Юрия Осиповича обеспокоило позднее время, стрелки  часов дернулись за полночь. (Почему мы так засиделись - долгий разговор. Если коротко, Юрий Осипович читал мне из тонкой школьной тетрадки, как изощренно, виртуозно и крепко его стегала плетью родная мать. Естественно, тишины после чтения не последовало и дальше были слова.)

  Итак, во фразе Юрия Осиповича на пути к электричке  просвечивал герой его “Записок мелкого хулигана”, прочитанных мной до встречи. Я сказала:
 
   - Ваши добрые дела кончаются отсидками. Вы сами написали, как спасли женщину и попали за это в кутузку.
 
   - Не оканчиваются отсидками, а венчаются ими, - ответил Домбровский.
 
   - А знаете украинскую поговорку: “Не вмер Данило, так болячка задавила”?
 
  На это Домбровский ответил:
 
   - Все думают, что я - поляк, украинец или еврей, а я - чистокровный цыган, а жена у меня - чистокровная казашка.
 
   - А счастье у вас какое? - спросила я.
 
   Он ответил:
 
   - Русское.
 
  Что он имел в виду: ссылку, три ареста, каторгу, Колыму, откуда мало кто возвращался, а он вернулся, или свою человечность, этот по нынешним временам ненужный довесок к “факультету ненужных вещей”,  не знаю.
 
  Для Людмилы заглавную фразу Юрия Осиповича я переиначила на свой лад: мне спокойнее, чтобы она переночевала у меня, чем болталась неведомо где.
   
  Кстати, один литературный гранд потянул в памяти другого, вернее, другую. И я сказала:
   
   - Вот Ахматова, имей в виду, прикурила как-то от паровозной искры. На поручне в тамбуре. От людей не ждала: себе дороже.
   
   - Ну, а я - от снежинки!
 
   - Красноармеец  рядом сказал: “Эта не пропадет!” Сечешь сермяжную правду?
 
   -  Ну, и я не пропаду, пока стихи. Ведь стихи - это форма молитвы.

   – Слушай, Людмила, а можно без высоких материй?

   –  Что, не бомонно?  - спросила она с подколом. 

   -  На всякий случай предупреждаю, матом тоже не удивишь. 

   - Да ты что?!А на вид дама из Амстердама. Прям Жанна Батисто де Валериус Шубинэ.

   – Ну, это скажи моему саду, когда обрезаю деревья ножовкой.

   – У тебя и сад есть?

   – Скорее - я у него. 
 
  Мои домочадцы встретили её с подозрением.  Они обнюхали всё, что сочли нужным, и дали понять, что на свете достаточно интересных мест, чтобы не загонять себя в казенные клетки. Например, уголок под ванной, где можно уединиться и поразМЫШлять о жизни. Да и запахов настоящих немерено, не в пример противным бумажным, офисным планктоном навеянных. 
   
   - Сколько у тебя цап-царапов? - спросила Людмила  на всякий случай.
 
   - Знаешь что, вместо перегара желательно источать аромат валерьянки! И тогда мотать хвостом на тебя не будут. И  сама глазами не задвоишься.

   - Троится пока что, - поправила она осторожно. - Да они же прирожденные убийцы.

   - Вот-вот, в тепле и не так развезет.
   
   - А ты юмористка, - сказала Людмила уже с покладистым умилением и вдруг всполошилась: - Слушай, а сигареты?  Хоть здесь не придется клянчить?!
 
   - Ну, начинается... Приглашаешь гостью, а получаешь кучу проблем.
 
   - Доставай где хочешь! Я не могу.  Ты же умная... Должна знать, если человеку вовремя не дать выпить или закурить, он может умереть.
   
   - Может, тебе и кофточку постирать?
   
   - Это как в анекдоте про зануду, что ли? - И она рассказала, кто такой зануда из анекдота: человек, которому легче отдаться, чем объяснить, почему ты его не желаешь. - Сама засмеялась и снова сказала: - Ну, давай, не хомячь.

   - У Зарудина Николая Николаевича...

  - Ой, - перебила она. - Надоела  твоя эрудиция. Тащи сигареты.

  Я продолжила:

  - Зарудин - соратник Андрея Платонова по литературному объединению. Так вот у него в рассказе героиня умерла от табачной недостаточности.- Людмила с удивлением уставилась на меня, я спросила: - Как думаешь, охота мне по чужим квартирам бегать?

  - Зарудин? Что-то не слыхала.

  - И не услышишь, если не замолчишь. Как тебе фразочка: "Наши восклицательные знаки несовершенного пера будут оправданы перед Густавом Флобером"... Есть и другие - про Палех, Красного коня, Петрова-Водкина, про старину Арбат. Тут рядом жил. На углу Плотникова переулка. До 37 года. А после вообще не жил. Нигде.

  - Расстреляли?

   Я покинула ее без ответа и подумала: "Надо бы написать про него. Прямо зло берет, классного писателя почти никто не знает".
   
  Через несколько минут сигареты явились. Пока я за ними ходила, Людмила устроилась на кухне и разложила перед собой исписанные страницы. Тайна затрапезного портфельчика была раскрыта: в нём содержались стихи. Оказывается, и она сочиняла.
   
  - Так... Для себя, - заметила она небрежно.
 
  Но резко выпущенная струя дыма поведала о другом. И я поняла, что сигареты - не последнее мое испытание в этот вечер. Правда, стихи не виноваты, что были извлечены на свет божий, когда моя башка уже ничего не соображала. Да и важен ли смысл, если главное - ритм!
   
  Она чеканила что-то умное, с посвящениями, именами и...  образом букета, стоящего в водке. Я не столько понимала, сколько чувствовала, что она сделана из того самого материала, из которого делают поэтов, но что-то в ней перепутано. Интересно и даже симпатично перепутано, так что задерживало внимание, заставляло вслушиваться, иногда тянуло схватить за руку и сказать: “Повтори!”, но она  мчалась дальше - и так до следующего проблеска.
   
  - Ладно, - вздохнула я, когда она закончила. -  Сакральная связь нарушена кое-где… А впрочем… Главное, чтобы твои ботинки просохли... А стихи отлежатся, от них не убудет. 
   
  - Посветлеют, думаешь?
   
  - Бай-бай...
 
  Уже лежа в кровати, я слышала, как она вышла из своей комнаты, осмотрела коридор, ванную, выглянула на лестничную площадку, убедилась, что ловушки нет, и прокралась обратно.
   
  В таких случаях, когда чужая тайна приникает к тебе, появляется  чувство, что ты лишняя у себя. Но мои домочадцы опять дали понять, что сон в хорошей теплой постельке, рядом с хозяйкой, да еще на сытый желудок, важнее разных странных тревог, и даже ухом не повели в ответ на шорохи и всякие удаления на цыпочках. А  кое-кто так просто зевнул от скуки, что означало: закидонами  не удивишь, у нас закидоны похлеще. И вообще мы видим затылком и слышим глазами.
   
  Утром я скинула горстку сигаретного пепла в раковину и отпустила гостью на все четыре стороны: - Гляди, "как с билетом воздушным и синим какая-то юность уходит по шпалам".

  Перед дверью Людмила спросила:
 
  - Лера, это «сакральная связь» - Зарудина строки?
 
  Я подумала: многого хочешь, так  тебе и скажу. К ним как к свободе надо прийти самой. И ответила:
 
  - Знаю, но не скажу.

  Она ушла, широко ступая, стремительным шагом.

  Затем я позвонила Евстолии и сказала:
   
  - Она, наверно, очень бедная. У неё обувь течет.
 
   Евстолия не стала спорить и ответила: “Надо что-то придумать”.
   
  - И в вашем сборнике она не участвовала... А могла, если бы заплатила...
 
   Евстолия согласилась и по своему обыкновению заговорила о том, что не имело прямого отношения к теме. Так я узнала сказочную историю про Людмилу, деньги и Музу. История начиналась с утверждения: “Деньги давал ей сын...”
   
  Людмила складывала их бумажка к бумажке, так что к её дню рождения набиралась приличная сумма. В день рождения она звонила Евстолии и приглашала в кафе “Муза”. Здесь у входа встречала. Обе проходили мимо портрета Пушкина и оставались за бархатными портьерами одни в небольшом кабинете. Им подавали меню, и Людмила предлагала заказывать всё, что душе угодно. И они пировали. А на столике теплилась свечечка. Она горела внутри стеклянного полушара, и огню ничто не грозило, да и он, заточенный, вел себя тихо. И никто друг от друга не загорался. Разве тени тянулись к своим пределам да зыбились тени теней. Под занавес Людмила читала что-то из Пушкина.
   
  Эта история была сказочна тем, что не вязалась ни с обликом Людмилы, ни с худыми ботинками, ни со многим другим. Но она совпадала с плоским портфельчиком и образом букета, стоящего в водке. Еще она совпадала с двумя книжечками её стихов, которые Людмила издала позднее и подарила мне. Стихи утверждали: есть вещи сильнее слов. Утверждали не строчками, а присутствием тайны и той тени, которая лежала на всём. Той самой сакральной связи.  Строка о букете в печать тоже попала. Прочтя ее, я почему-то подумала: из каких цветов состоял букет? Может, из оранжевых, как одна из её обложек - ван-гоговских, беспокойных, с черными птицами перед солнцем?.. Я тогда не узнала. А теперь спросить уже некого.