Несостоявшиеся враги народа

Трудно приходилось народу в  военные годы и не только с продовольствием, обувью и одеждой но и с топливом. Кок-Сай расположен на довольно приличной высоте и зима там длинная и суровая. Даже бурная, горная река зимой скована льдом и по льду можно пройти через неё во многих местах. Естественно топлива на зиму требуется много, а вокруг ни лесов, ни угольных шахт,  с правой стороны голые безлесные горы, с левой, каменистая полупустыня. уходящая за горизонт. Основным топливом в посёлке был навоз. Так же заготавливался курай, это одревесневшие стебли однолетних и многолетних трав, которые заготавливались поздней осенью, когда стебли превращались в жёсткие прутья. ими , в основном, растапливали кизяк и расходовали бережно. Кизяк был нескольких сортов: естественный, который мы собирали на окрестных пастбищах, искусственный, это навоз домашних животных замешанный до однородной консистенции и сформированный в виде больших брикетов, в объёме примерно двух кирпичей и "ископаемый". Последний это был овечий навоз из кошар и овечьих загонов, утрамбованный овечьими копытами до твёрдого состояния. Такой навоз добывали лопатами, вырезая из пласта прямоугольные плитки, разной толщины. Топлива нужно было запасать много. Так, как у нас своего навоза не было, в связи с отсутствием домашних животных, до приобретения коровы, то большую часть наших запасов составляли естественные виды топлива.

Заготовка кизяка лежала на мне и моей старшей сестре. Мама, уходя на работу, давала нам задание, собрать по пять ведер кизяка и, хотя нам не очень хотелось, мы бродили по местам . где паслись овцы или другие животные и собирали высохший помёт. Наиболее ценным считался овечий, он, при горении давал бОльшую температуру, такую, что плита раскалялась до красна, дольше горел и дольше держал жар, что тоже было немаловажно. Коровьи лепёшки, были менее калорийны, давали более низкую температуру горения и во время хранения, крошились и пылили. Конский помёт, котировался наравне с соломой, он быстро прогорал и заготавливался только тогда, когда другого не удавалось собрать. Вот в связи с заготовкой топлива на зиму я и хотел бы рассказать вам одну историю.

Для добычи "ископаемого" кизяка, сельчанами использовались огромные загоны летних пастбищ местечек под названием Верхний Кок-Сай и Кайнар. Расположены они были довольно далеко. в горах, но люди туда ходили и нарезали плитки, иногда даже в лунные ночи, так как днём работали. Плитки нарезали и складывали в пирамидки с продухами между слоями и плитками. Этот способ сушки я уже описывал в истории с производством самана. Потом выпрашивали у директора совхоза тягловую силу в виде волов с повозкой и, как правило по ночам, перевозили кизяк к месту потребления. Ходила и наша мама на добычу этого полезного ископаемого и когда подошла её очередь, получила разрешение на тяговую силу, вместе с одной эвакуированной женщиной. И мама и эта женщина, понятия не имели. как обращаться с животными типа волов. Обе были городского воспитания и с волами дела не имели никогда. Но делать нечего, когда разрешение было получено, они с бумажкой пришли к управляющему и тот приказал рабочему запрячь пару быков в повозку и вручить женщинам. Рабочий запряг волов, показал. как надо ими управлять и мама с подругой, сели в повзку и поехали то ли на Кйнар. то ли на Верхний Кок-Сай, не могу вспомнить. День подходил к концу, быки медленно, но размеренно шагали по дороге в гору, а мама с товаркой вспоминали довоенную жизнь, коротая время за разговором. Кок-Сай уже давно скрылся за увалами, и до заветной цели оставалось не так уж и много, когда быки сначала сбавили темп, а потом и остановились. Никакие уговоры и подстёгивания не помогали, быки мычали, но не трогались с места. Женщины не понимали в чём дело и пытались криками и прутиком заставить животных двигаться, но они упорствовали, мало того сначала один, а за ним и второй легли на землю, тяжело дышали и издавали жалобное мычание.  А над горами опускалась ночь и хотя было неплохо видно, но лунный свет это не свет солнца. Горы, казалось нависли над повозкой, ветер шевелил большие кусты на верхушке ближайших гор,чётко выделяющихся на фоне светлого неба, чёрными. шевелящимися фигурами. Как рассказывала мама их обуял ужас. На дороге стонали быки, на вершинах гор шевелились чёрные тени, с заснеженных пиков задувал холодный ветер, а в ущелье то плакал, как младенец. то похахатывал жутким смехом шакал.  И женщины не выдержали.они помчались прочь от этого места, туда, где был их дом, где им могли помочь. Они практически бежали, хорошо ещё, что дорога вела вниз и это ускоряло их передвижение. В середине ночи они пришли в посёлок и подняли с постели главного зоотехника. обливаясь слезами рассказали что случилось. Зоотехник приказал им идти домой, а сам прихватил с собой пару мужиков и они на конях умчались в ночь, к месту трагедии.

Зоотехник, конечно догадался. по рассказу женщин, что случилось с быками, поэтому мужики прихватили с собой и большой нож. По прибытии на место догадка подтвердилась. Быки наелись бобовых, клевера или люцерны, в желудке выработалось огромное количество газов, давление закупорило выходы с обеих сторон и продолжало нарастать. Животные были при последнем издыхании и их пришлось прирезать. Сняли шкуры, в них положили разделанные туши. пригнали пару быков и привезли в совхоз. Не пропадать же добру и хотя мясо рабочих быков не мраморное, но по тем временам деликатес не меньший.
На следующий день, ближе к полудню, свободные от трудовой повинности пацаны играли на лужайке напротив конторы. Лужайка, расположена рядом с двадцатиметровым обрывом, вертикально обрывающимся к речке. Вот интересно, мы там бегали, играя, часто буквально по самому краешку, но ни разу никто не сорвался. Для меня этот обрыв имел притягательную силу. Часто, остановившись, на самом краешке, я заглядывал вниз и мне хотелось прыгнуть и воспарить над речкой. Желание становилось непреодолимым и тогда, в испуге, я отскакивал от края. Мало того, меня всю жизнь преследует сон: я подхожу к этому обрыву, смотрю на дома, на противоположной стороне реки, на мост, расположенный ниже и думаю, как мне переправится на тот берег. И наконец решаюсь, делаю прыжок над бездной и воспаряю, иногда я расправляю руки, как крылья парящей птицы, иногда просто тело устремляется вперёд с произвольно прижатыми руками. Каждый раз я вижу возле одного из домов ребятишек, играющих в камешки. Я опускаюсь рядом  и хочу заговорить с ними, но дети совершенно не замечают меня и тогда я начинаю понимать, что это сон, мне не хочется просыпаться, но я всё  равно просыпаюсь, а проснувшись, всегда сожалею, что это всего. навсего сон. Этот сон мне снится довольно часто и я знаю его наизусть.
Лужайка, на которой мы затевали игры, по склону была выше, расположенных зданий конторы, клуба и магазина. С неё просматривался наибольший кусок посёлка и дорога ведущая в большой мир, который был где то там, за горизонтом, за холмами. Отсюда дорога просматривалась довольно далеко и редкие появления подвод, верховых или пешеходов, замечались издалека зоркими и любопытными детскими глазами.

Вот на дороге появилась, одноконная повозка. В нашем посёлке, таких не было, потому что совхозное начальство предпочитало перемещаться верхом на конях, с плёткой в руке и обязательно в сталинском френче.  Если увидел человека в такой экипировке, знай: перед тобой начальник, как правило суровый и непреклонный.
Итак повозка переехала через мост и остановилась у конторской коновязи. С повозки слез человек небольшого роста в военной, зелёной форме, весь перепоясанный кожаными ремнями, на одном боку висел кожаный планшет на другом висела кобура, он хромал и, при ходьбе, опирался на палку. Привязав лошадь вожжами к коновязи, человек, прихрамывая, скрылся за дверями конторы. Вскоре оттуда вышел ктото из конторских, выпряг коня из повозки и куда то увёл, а ещё через некоторое время, вернулся без коня, но рядом с ним шли моя мама и та женщина с которой они ездили за кизяком и все трое тоже скрылись за дверями конторы. Вскоре игры отвлекли нас и мы перестали думать о приезжем. День прошёл, наступил вечер, сестра приготовила нехитрый деревенский ужин и мы стали ждать маму с работы, чтобы поужинать всем семейством, но мама запаздывала. Наконец дверь в нашу обитель отворилась, но это была не мама, а соседка, она сказала, что маму арестовали, как вредителя советской власти.и наверное посадят в тюрьму. Мы ей не поверили и выгнали , но вскоре пришла мамина сестра, тётя Ира, вся в слезах и подтвердила сказанное соседкой. Хотела нас забрать к себе, на время разбирательства, но мы сказали, что останемся дома, пока маму не выпустят, а её выпустят потому, что она ни какая не вредительница, а самая хорошая. Так оно и случилось, но мы три дня и три ночи прожили одни без мамы. Я и старшая сестра были уже "взрослыми" и умели сдерживать эмоции, а вот младшие сестрёнка и братишка, целыми днями и по ночам плакали и призывали маму.
Через трое суток, женщин выпустили из заточения и мы из рассказов матери, но гораздо позже, узнали всё, что пришлось им пережить за эти дни.

Оказывается. когда весть о происшествии в Кок-Сае, дошла до районного начальства, оно придало этому делу  большое политическое значение, усмотрев в действиях работниц совхоза элементы вредительства. В совхоз немедленно направили, следователя районного НКВД, с твёрдым намерением разоблачить антисоветский заговор.
Не знаю фамилии этого следователя и тех негодяев из районного начальства, которые из пустяка раздули дело подводящщее неповинных женщин, под расстрельную статью.
Следователь, для допросов облюббовал кабинет директора  совхоза. Перво-наперво он потребовал от совхозного начальства помещение, где можно было разместить под стражу арестованных женщин. Такое помещение нашли, но пришлось повозиться, чтобы навесить замок и вручить ключи суровому стражу Революции. Следователь втолкнул женщин в помещение, замкнул дверь на замок и выждав, длительное время. видимо, чтобы они почувствовали всю серьёзность ситуации,  вызвал первую на допрос. После обычных вопросов о фамилии, имени отчестве, занятии, следователь решил сразу брать быка за рога. Вперив суровый взгляд в лицо, предполагаемой вредительнице, он вкрадчивым голосом задал вопрос:
-Итак, Федора Алексеевна (моя мама), кто дал вам задание, попасти быков на поле люцерны, причинив не только смерть животных, но и потраву совхозного поля? Расскажите всё, без утайки, тем самым облегчите свою дальнейшую судьбу.
-Да не пасли мы быков, нам надо было скорее добраться до кизяков,
Дальше мама подробно рассказывала всё предшествовавшее этому случаю. Следователь не унимался, грозил карами, мать плакала и в сотый раз повторяла всё то же. Говорила всё, как и что. не убавляя и не прибавляя.  После долгого допроса, следак отвёл мать в "арестантскую" и начал допрашивать вторую арестованную. Всё повторялось, как и с мамой. Рьяный служака требовал назвать имена  сообщников антисоветского заговора совхозного масштаба. Но женщины даже не знали, что в совхозе существует группа заговорщиков, антисоветчиков. Вечером женщины стали просить отпустить их домой, клялись, что никуда не сбегут, говорили, что у них малые дети, которых надо покормить, Но страж был непреклонен.
-Родственники покормят!
На четвёртый день, изнурительных допросов, когда женщины уже не могли даже плакать, слёзы не вырабатывались. Маминой подруге по несчастью пришла похоронка. мол так и так, "ваш муж, имярек, погиб смертью храбрых, защищая Родину."
Может это, а может и полная бесперспективность "дела о совхозных заговорщиках" заставили упорного защитника советской власти отступить. Он отпустил женщин, запряг в свой тарантас коня и покинул наш совхоз.