Роман-неформат. Глава 8

DAS IST FANTASTISCH!
               
                Зимняя ночь
               
                Декабрь. Часы. Том Шекспира. Не спится.
                Качается маятник древних стихов.
                Простуженной птицей скрипит половица.
                Ночь бродит по дому уныло, без снов.

                Ей видится лето, вечерние тени,
                Согретые лунным далёким огнём.
                Она бы в него обернула колени,
                Сидела в качалке, мечтая о том,

                Чтоб стать новогодней и праздничной гостьей,
                Когда даже дети читают стихи,
                Когда снегопада кошачая поступь
                Легка и декабрьские рифмы легки.
                *    *    *


     С первых дней октября я взялся за работу над пьесой. Гофмановская сказка захватила меня. Прежде всего, своей беззащитностью. Она сразу же показалась мне глупой, слащавой и несценичной. То есть пригодной для того, чтобы кромсать её вдоль и попёрёк, наплевав на экивоки её сочинителю и пустив свою фантазию вскачь.

     Тут мне понадобился опыт сценарный. Всё-таки Великолепный институт кино организовал меня в творческом плане. Прежде чем создавать своё, я обложился книжками Эрнеста Теодора Амадея, чтобы почувствовать вкус к его образу мышления, литературным конструкциям, сюжетным склейкам и языку персонажей.

     Писатель-романтик, сказочник, композитор и художник. К тому же юрист. Мало не покажется! Я возвращался из театра домой и ночами сидел над его книгами, рисунками, слушал музыку, которую мне записал Матвей Бликов.

     Скоро я понял свою ошибку. «Щелкунчик» - не литературная безделица. Эта сказка - рождественская игрушка. Она не глупа, не слащава и не бесформенна. Она - наивна. Она - забава для детей. Игрушка создана, чтобы в неё играть. Поэтому её конструкция проста, соблазнительна на вид и удобна в обращении. Надо подобрать к ней ключик, и игрушка затанцует, запоёт, заиграет красками.

     Чтобы придумать сценарий, надо увидеть лица и услышать голоса героев, которые его оживят. Интрига и история родятся сразу вслед за тем, как начнут действовать живые участники сюжета.   

     Я долго искал таинственный механизм, придуманный хитроумным немцем, и тот самый ключик к нему. День за днём и ночь за ночью перелистывал страницы Гофмановских книг, напрягал воображение, делал рукописные наброски, литрами пил горячий кофе, смотрел в ночное окно, в которое царапался дождь и стучал ветер, но воз оставался там же, где был месяц назад.

     Аглая Славковна терпеливо ждала и иногда только понимающе улыбалась, словно поощряя молодого автора и чуть-чуть ему сочувствуя.

     В это время Рабинову удалось устроить меня на работу в Дом пионеров на должность режиссёра массовых мероприятий. С государственным трёхлетним долгом молодого специалиста-топографа я рассчитался, призыва в армию избежал и был предоставлен сам себе, как и обещал мой приятель. Сам он поступил в МГУ на геофак и теперь, перезваниваясь, мы весело вспоминали наше топо-прошлое.

     Итак, днём мне приходилось сочинять сценарии пионерских мероприятий, а вечером репетировать в студии. Ну а ночами работать над пьесой. Кроме того, мне удавалось быть мужем, папой и другом моих многочисленных друзей. И времени хватало на всё. Это было захватывающе!

     Однажды утром я стоял у раскрытого окна в своём кабинете на втором этаже Дома пионеров. Было совсем не холодно, двор заливал яркий солнечный свет, согревая асфальтовую площадку и похудевшие гривки коричневой травы.

     Под солнцем, замерев, сидела серая кошка. Я курил и следил за ней, стремясь угадать её планы.

     И тут меня озарило. Коты! Вот волшебный двигатель сюжета пьесы «Щелкунчик»! Эти уютные, загадочные и коварные зверьки - постоянные гости произведений Гофмана. Один только его роман «Житейские воззрения кота Мурра» чего стоит. И в рождественской сказке тоже есть кошки, безмолвно сидящие у постельки заболевшей Мари, берегущие её покой и загадочно молчащие.

     Надо поселить четвероногих хитрецов среди других героев спектакля. Они будут говорить человеческим языком и участвовать в интриге наравне с другими.

     Бросившись к письменному столу, я схватил ручку и лист бумаги. Котов в моей пьесе будет двое. Один образованный, из хозяйского дома, любитель порыться в библиотеке и пофилософствовать,  и дворовый, авантюрист и задира. Первого будут звать Лобельбокк, второго Ганс. Они друзья и абсолютные антиподы друг друга подобно принцу и нищему у Марка Твена.

     Я записал свою идею и выпрямился над столешницей. Теперь мне было ясно, что вслед за Лобельбокком и Гансом в моём воображении начнут оживать все другие участники будущего спектакля. Только не надо торопиться. Идея должна вылежаться, оформиться до конца, стать весомой и пышной, чтобы захватить меня целиком. А пока пусть она отодвинется в сторонку. Я притворюсь, что ничего о ней не знаю. Займусь пионерами. А ночью, дома, за кофе и сигаретами, окунусь в вымысел и поплыву к острову под названием «Щелкунчик».

     Я подошёл к окну. Кошки во дворе уже не было. Небо потемнело, грозя свежим осенним дождём.

     Закрыв створки окна, я вернулся к столу. Закурил новую сигарету и включил лампу с пластиковым круглым абажуром.  Предстояло писать сценарий зимнего праздника по мотивам «Коменданта снежной крепости» Аркадия Петровича Гайдара.

     На репетиции я был невнимателен. Актёры предлагали свои этюдные наработки по «Вишнёвому саду». Рабинов сидел на последнем ряду в зале и молчал. Мне было скучно, потому что до моего появления в роли Ермолая Лопахина дело никак не доходило.

     Придя домой и наспех поужинав, я засел за Гофмана. Маша, чувствуя, что я в ударе, оставила меня одного. Никакой ясности насчёт пьесы у меня пока не было. Идея, как я и говорил, только ещё начала оформляться и требовала от меня выдержки.

     Но так хотелось набить на машинке первую ремарку или реплику. Я заправил под прижимной валик лист бумаги и двинул рычаг каретки.

     Одновременно с треском машинки зазвонил телефон. Аппарат ночью Маша всегда оставляла у меня на столе. Я чертыхнулся и схватил трубку.

     - Паша, ты не спишь? - тихий голос Славковны буквально оглоушил меня. - Тебе удобно говорить?

     Я прикрыл плотнее дверь и ответил:

     - Удобно. В чём дело?

     - Ни в чём.

     - И всё-таки?

     - Хочу спросить. Что там с «Щелкунчиком»?

     - Пока ничего.

     Актриса молчала. Словно не верила моим словам.

     - Честное слово, ничего, - повторил я. – А что случилось?

     - Мне, наверное, показалось… Но у тебя сегодня было такое странное лицо… Как будто ты хотел со мной о чём-то поговорить и никак не мог решиться.

     И она опять замолчала.   

     Не знаю, зачем я рассмеялся вполголоса, подленько так и мерзопакостно, после чего прошептал в каком-то непристойном угаре:

     - Ты обещала, что ничего такого между нами не будет. Я поверил. Тем не менее, природа берёт своё?

     Сначала я услышал долгую паузу, точно в телефонной трубке поселилась космическая пустота. Потом пустота сменилась молчанием. Между этими явлениями есть колоссальная разница. Их не спутаешь. В пустоте нет ничего, даже малейшего намёка на микроб или атом жизни, а молчание всегда кричит непониманием, злобой, ненавистью или презрением.

     Короче, Славковна демонстрировала мне всю глубину своего равнодушия. Но, кажется,  у неё ничего с этим не получилось.

     Внезапно трубка словно улыбнулась и голосом Славковны упрекнула меня:

     - Какой ты сегодня странный, Паша… Спокойной ночи!.. Когда придёшь в себя, звони. Особенно, насчёт «Щелкунчика».

     Я бессильно откинулся на спинку стула. Телефонный аппарат безмолвно, как медуза или кусок кирпича, торчал на столе. Белый лист, заправленный в пишущую машинку, был похож на кончик высунутого языка.

     Несколько дней в театре мы со Славковной не разговаривали. Не было повода. Я писал сценарий «Коменданта», актриса вела занятия у «гномиков», вечерами мы участвовали в репетициях «Сада», но сцены наши не пересекались.

     Когда Леонтий Давыдович принимал у меня материалы по пионерскому зимнему празднику (как ответственный за постановку), он  перечитал их, одобрительно кивнул, сложил в стол и как бы между прочим спросил:

     - Ну что у вас там с Аглаей?

     Уходя от прямого ответа, пришлось городить частокол из туманных «ну, кое-что придумали», «пока обсуждаем находки», «скоро что-то покажем». Режиссёр поднял ладонь и  прервал мой поток одной фразой:

     - А она говорит, что у тебя абсолютно ничего нет.

     Цезура между местоимением «у тебя» и тремя следующими словами, сказанными с эмоциональным ударением на отрицательной частице «нет», делала меня лично ответственным за этот прокол. Надо было оправдываться. Но, собственно, за что? Виноватым я себя не чувствовал. Идея существует на уровне идеи, лёгкого облачка, обещаний ухватить этот дым своими руками я не давал. Хотя робкие уколы совести чувствовал. Хорош сценарист, не способный на реализацию самого безумного замысла!

     В дверь постучали, и с разрешения Рабинова в кабинет вошла Аглая Славковна.

     - Мы с Гаевым готовы, - актриса как бы извинялась за вторжение. - Можем показать.

     - Хорошо!..  Кстати, ты вовремя пришла, - режиссёр кивнул в мою сторону. - Паша говорит, что вы что-то с «Щелкунчиком» уже придумали. Может быть, расскажешь поподробнее?

     По невозмутимому и ровному лицу Славковны я понял, что ситуация подстроена. Театр есть театр. Ружьё на стене в основном стреляет по замыслу постановщика и артистов, а не писателя. Когда Леонтий Давыдович и ведущая актриса успели договориться, неизвестно. Конечно, я мог бы молчать и выжидать, в кого именно угодит пуля.

     Но авторское самолюбие тоже требует уважения!

     Не давая возможности Славковне начать говорить, я пустился в объяснения, с ходу придумывая детали не существующей пьесы.

     - Аглая ничего не сможет вам объяснить, - меня охватил азарт блефующего игрока с пустыми картами на руках. - Дело в том, что сегодня ночью я всё придуманное нами изменил. Наш «Щелкунчик начнётся по-другому.

     Аглая Славковна медленно подошла к столу и медленно, поправляя юбку и верхние пуговки блузки, опустилась на стул. Она давала мне время собраться с мыслями.

     - Я слушаю, - произнёс Рабинов.

     Вы пробовали когда-нибудь прыгать с высокой крыши или нырять в волну во время шторма? Исход всегда неизвестен, но безумная решимость может вдруг помочь вам взлететь или запросто переплыть океан.

     - Итак, - я внутренне перекрестился, уповая на полёт и непотопляемость. - Начинается спектакль со спора между девчонками и мальчишками посреди заваленного снегом двора. Они хвастаются подарками и задирают друг друга.

     - Под предводительством Мари и Фрица, - вставила вдруг Славковна и ободряюще посмотрела на меня. - Ты это хорошо придумал.

     - А дальше? – голос у Рабинова был нейтральным, но не лишённый любопытства.

     - Дальше выходит Дроссельмейер с приятелем и говорит с ним о приключении, которое они придумали под Рождество для малышни.

     - Дроссельмейер - крёстный Мари, - опять вмешалась Славковна.
 
     Но я уже летел.

     - Фербехмайссер - это  крёстный Фрица, - имена и ход событий сочинялись мной с сумасшедшей скоростью. - Два весёлых старика соперничают между собой, так же как и сестра с братом. А потом  появятся два кота, которые постараются перефантазировать ребятню и стариков. То есть вся пьеса будет весёлым праздничным розыгрышем всех всеми. Включая мышей. Им мы придумали отдельную роль. Аглае она нравится.

     Рабинов потёр лоб, несколько раз перевёл взгляд с меня на актрису и обратно, и  спросил:

     - Когда у вас будет хоть какой-нибудь текст?

     -  У нас - завтра, - меня несло всё быстрее и быстрее. - Первые две сцены, между ребятами и стариками, завтра. А сцену с котами надо ещё доработать. Добавить юмора и Гофмановского изящества в кошачий язык. То есть на всё про всё ещё три дня максимум.

     После репетиции я пошёл домой пешком. Идти было не больше получаса. На деревьях  уже лежал первый снег. На земле он таял под ногами прохожих и колёсами машин, а на проводах и ветвях держался уверенно и надёжно.  Воздух был свеж и прозрачен. Проходя через парк, я заметил, как тихо на аллеях и как блестят сугробы вокруг фонарей. До Нового года оставалось чуть больше двух недель, и природа как будто готовилась к ожидаемым всеми подаркам и волшебным сюрпризам.

     У выхода из парка я остановился. То ли разговор в кабинете у Леонтия Давыдовича разогрел мою кровь, то ли зимний вечер встряхнул меня по-дружески, словно старый знакомый, но я увидел перед глазами первую сцену спектакля: подпрыгивающую от нетерпения ребятню, услышал скрип снега, бой часов на городской ратуше и звонкие детские голоса:

     - А мне папа подарил настоящего шоколадного зайчика!

     - Шоколадный – значит, не настоящий!

     - Замолчи! Завидуешь, потому что сам остался без подарка!

     - Да если я захочу, то отниму у вас все подарки и отпраздную Рождество один!

     - Хвастун!

     - Воображуля!

     - Драчун!

     - Плакса!

     - Мари! Мальчишки опять нас обижают!

     - Фриц! Уведи своих друзей домой или мы опять поссоримся!

     Теперь всё это надо записать и как можно быстрее.

     Бегом, поскальзываясь на ледяных прогалинах и загребая ботинками снег, я кинулся в сторону дома.

     Вот тебе раз! Неужели спектакль по Чеховскому рассказу поселился во мне таким неожиданным образом? То есть Славковна действительно превратилась в Музу, а я в Автора? И наш ночной телефонный разговор был поворотом того самого волшебного ключа, а не мелкой и обидной чепухой, которую я себе вообразил?

     Наверное, это так. И я побежал, словно удиравший из школы мальчишка.  Ура Гофману и сказочной зимней фантасмагории!  Теперь дело за мной, сценаристом, писателем и настоящим, клёвым  драматургом! 

     Всю ночь я сидел за столом и писал. Иногда я отрывался от рукописи и смотрел на окно. Закружила метель. Хлопья снега с огромной скоростью проносились мимо окна или огромными горстями сыпались на стекло. Вслед за метелью летело моё воображение. Рука еле успевала фиксировать ремарки, реплики и диалоги героев. Передо мной возникал сказочный мир Нюрнберга, в котором я никогда не был, заснеженная площадь перед ратушей, которую я никогда не видел, и лица горожан, которых я никогда не встречал. Пьеса – архитектурные композиции из разговоров, организованных автором по слуху, по чувству, по ощущению линий, цветов и форм. Они улавливаются из воздуха и помещаются на бумагу. Записанные, они должны звучать. Если нет звука, строки или слова удаляются или заменяются другими. Это похоже на кино. Неживое изображение на неживом белом полотне становится вдруг живым. Сценарист видит и слышит предполагаемую историю на экране. Драматург ставит у себя на планшете рабочего стола спектакль. Они, сценарист и драматург, первые режиссёры и зрители. Когда они не видят картинок и не слышат голосов, они пишут чушь.

     Есть свидетельства, что женщина, вынашивающая ребёнка, уже слышит его голосок и видит личико. Это не просто воображение. Тут неведомые человеку силы природы, создающей жизнь.

     Вот и автор должен обладать такой природной силой, чтобы родить ребёнка - пусть на бумаге, но оживающего при одном взгляде на него, при малейшем прикосновении к нему и даже при библиотечном шорохе перелистываемых страниц.

     Ночь не прошла даром. На рассвете передо мной лежала исписанная стопа бумаги со следами пепла от сигарет и тёмными пятнами от кофейных чашек. Вместо двух первых сцен я написал три. Как-то сама собой появилась на свет и смешная стычка-заговор котов Ганса и Лобельбокка. Первый всё время повторял «говоря вычурно, собачья жизнь», а второй вставлял в разговор «птичье молоко» и «малопредсказуемо».

     Я видел котов как живых и, записывая их болтовню, по-моему, сидел с ними на крыше.

     Напечатав два экземпляра этих сцен на машинке, я принёс их в студию. Один отдал Славковне, другой Леонтию Давыдовичу.

     Шёл снег. К вечеру у служебного входа лёг толстый сугроб. Глядя на него из окна, я был уверен, что мой «Щелкунчик» будет расти с такой же скоростью. Эрнест Теодор Амадей Гофман был со мною заодно.

     - Блестяще! - сказал Рабинов, показывая на листки с набросками трёх первых сцен. - Название придумали?

     Аглая Славковна почти дрожала от восторга и прижимала свой экземпляр к груди, словно любимое дитя.

    - «Щелкунчик, или Волшебное представление, разыгранное маэстро Дроссельмейером и маэстро Фербехмайссером, а также говорящими котами Гансом и Лобельбокком в ночь на Рождество», - выпалил я первое, что пришло в голову. На улице сыпал снег, и его неслышная музыка закручивала меня в свою воронку.

     - Нравится? - режиссёр посмотрел на актрису.

     - Да. Всё очень весело и очень красиво, - она почти плясала, сидя на стуле. - Можно, я буду Лобельбокком?

     - Подожди, - Рабинов задумался. - Ну хорошо, котом будешь. Паша сыграет Дроссельмейера, Паломников - Фербехмайссера, Дрожкин и Крупицына - Фрица и Мари. Но Рождество заменим на Новый год. В советском Доме пионеров говорить о капиталистическом празднике нам никто не позволит.

     Мы переглянулись с Аглаей Славковной. Рабинов знал, как ублажить начальство, и тут перечить ему не стоило.

     - Не переглядывайтесь, заговорщики. Вопрос с названием закрыт. Будет наш советский Новый год и просто - «Щелкунчик».

     Мы не возражали.

     - Сколько времени тебе понадобится на всю пьесу, Паша?

     - Думаю успеть к концу года.

     - Не торопись. Главное, не переписывай Гофмана. Сочиняй своё. Если в театре начнут цитировать твои тексты и придумывать на них пародии - значит, ты попал в самое яблочко.

     Наверное, мне улыбалась судьба. До самого Нового года Москву белили и укутывали в толстые волнообразные одеяла обильные снегопады. Словно зачарованный белизной и тишиной, я писал свою пьесу.

     К концу декабря она была полностью готова. Восемьдесят пять страниц лежали на моём столе ровным, свежим и самоценным сугробом. Распечатав пьесу в пяти экземплярах, я принёс её в театр.

     Леонтий Давыдович прочитал моего «Щелкунчика» и дал добро. Заработал весь театральный механизм: художник, композитор, балетмейстер, костюмер получили по экземпляру «Щелкунчика» и склонили в раздумьях свои светлые головы.   

     От сказки немецкого романтика я не оставил камня на камне. То есть фабулу  сохранил, интригу почти не затронул, но историю пересказал на новый лад. Роли были для всех, взрослых, средних и самых маленьких. Кроме котов и второго старика появился племянник Дроссельмейера по имени Ульфсмейер. Он превращался  волшебной ночью в Щелкунчика и потом спасал девочек-кукол и Мари-Пирлипат от мышей, которых вели в бой коты, притворившиеся мышиным королём и мышиной королевой. А Фриц с мальчишками-солдатиками сначала из мальчишеской ревности воевал с Ульфсмейером, но, одумавшись, помогал тому справиться с мышиным войском.
 
     С начала следующего года театр целиком посвятил себя «Щелкунчику». Рабинов снабдил сказку стихами собственного сочинения. Матвей Бликов положил их на музыку, сделав студийную запись с синтезатором и настоящим клавесином. Главные персонажи вживую на сцене исполняли свои зонги или, по-современному, треки, и сказка от этого стала полифоничной и ещё более зрелищной.

     А когда десять «гномиков» в костюмах серых прожорливых хищников хором пищали свой боевой марш: «Мы - мыш-ш-ш! Мы - мыш-ш-ш! Мы не боимся вас! А бойтесь нас!..» - зрительный зал вскакивал и кричал «браво!», словно перед ним были примы и звёзды оперной сцены.

     Отдельным чудом были декорации. Порталы укрывали чёрные мелкие сетки, протянутые от колосников до пола. Сетки были украшены сотнями белых бумажных пятачков. Центром композиции были несколько нарисованных на огромных многометровых планшетах домов средневекового города. Каждое окно в домах выкрасили специальной цветной ультрафиолетовой краской. За несколько минут до начала представления на сцене за закрытым занавесом включали ультрафиолетовые прожекторы. Лучи прожекторов нагревали окна и те начинали светиться в темноте, как будто в доме поздно вечером зажигали свет. Впечатление от такого цветового решения передать словами было просто невозможно. В зале гасили свет, наступала полная темнота, звучал клавесин, ехал занавес - и вдруг на сцене вырастал зимний город ночью. Падал бумажный снег, окна горели каждое своим светом, глубина сценической коробки создавала ощущение бесконечного пространства и дыхания волшебного мира.

     Зрительный зал взрывался овацией, которая гремела целую минуту. А мы в это время стояли за кулисами, уже загримированные и одетые в костюмы, и слушали необыкновенную звуковую волну, накатывающуюся из зрительного зала на сцену, и тоже заряжались энергетикой музыки, света, сценического пространства и аплодисментов. 

     Во время новогодних каникул «Щелкунчик» был сыгран студией «Жили-были»  около двух десятков раз. И всегда зал набивался битком. Слух о необыкновенном спектакле в театре Дома пионеров мигом разлетелся по району.  Родители с детьми мечтали увидеть этот спектакль и буквально охотились за билетиками.

     Вот так состоялась моя настоящая авторская инициация. Мне казалось, что ничего особенного не произошло. Но внутри у меня появилось чувство уверенности и спокойствия, которое позже не исчезало даже в самых пиковых ситуациях.

     Да, Аглая Славковна… Буду честным до конца. Понимая, что без её инициативы моё авторство не могло состояться, я всё-таки целый год молчал. Точно был в чём-то виноват или преступно замешан. Мужские и женские индивидуальности в театре часто создают странные симбиозы. Они запутаны и нередко вредоносны и ядовиты, рождают нелепые и примитивные взаимоотношения, но избегать их - ещё более постыдная дремучесть.

     Короче, был ещё один эпизод, в котором перемешались  добрый характер Славковны, мои выросшие амбиции, наши больше творческие, чем личные взаимоотношения и всегда наэлектризованная, чувственная атмосфера театра.

     После премьеры немецкой сказки Леонтий Давыдович вплотную занялся Чеховским «Вишнёвым садом». Славковна готовила роль Вари, я вживался в образ Ермолая Лопахина. Однажды репетировалась сцена их неудачного объяснения в любви. По какой-то причине театральный зал был в тот день занят. Кажется, там готовился какой-то пионерский сабантуй. Рабинов запер нас со Славковной в своём кабинете и настоял на том, чтобы мы сами нашли и предложили ему варианты горькой и несостоятельной любви купца и домохозяйки.

     Дав нам час времени, режиссёр отправился просматривать других актёров.

     Мы с актрисой долго спорили, обсуждали тонкости, искали подходы к важному эпизоду. Но ничего не получалось, потому что между нами вдруг начали проскакивать искры явно не театрального характера. Мы стояли друг напротив друга, раскрасневшиеся и до крайности возбуждённые. В окно заглядывало уходящее солнце. Тесный кабинет был переполнен запахами наших тел, косметики, сигаретного дыма и пропитан духотой. Вдруг Славковна показалась мне необычайно красивой и привлекательной. Я смотрел на её увлажнённую лёгким женским потом чёрную блузку, покорные серые глаза, персиковые щёки, приоткрытый рот - и «поплыл». Придушенным голосом я выдавил из себя Лопахинское: «Охмелия, иди в монастырь…» - крепко ухватил актрису за талию, прижал к себе и поцеловал в напомаженные круглые распахнутые створочки над рядом ровных зубов.  Нет, не поцеловал, вру, а почти съел податливые губы, как хищный и голодный зверь, и сразу стал глотать женское горячее дыхание, её неистовый шёпот и восторженный горловой хрип.

     Я прижался к ней и распял её тело на своём.

     А Славковна тут же ответила на мой призыв, повиснув у меня на руках и буквально отдавшись моему откровенному глотку-поцелую.

     Такого мужского восторга я никогда прежде не испытывал. Слова «моя» и «твоя» были сейчас не нужны. Внутри и вокруг нас бушевали пожары. В этом огне, ослеплённые и оглушённые, мы обнимали и целовали друг друга, пили и ели друг друга, убивали и оживляли друг друга.

     Та прогулка по Ботаническом саду и память о ней, сокровенные фразы из «Дамы с собачкой», обоюдное и тайное для всех соучастие в «Щелкунчике», смертельные тоска и счастье «Вишнёвого сада» оглушили нас. Мы целовались, потеряв стыд, совесть, разум и забыв, где мы, где у нас что и для чего.

     Но страсть и предосторожность у выученных актёров всегда рядом. Мы вовремя услышали шаги по коридору и спокойно, словно давние любовники или много лет принадлежавшие друг другу по праву муж и жена, ослабили объятья, поправили одежду и разошлись в стороны.

     Щёлкнул английский замок. В открытую дверь заглянул режиссёр и спросил:

     - Готовы?

     Мы как-то чересчур безразлично молчали и лишь потряхивали кистями рук, словно освобождаясь от невидимых пут.

     - Приведите себя в порядок. Через пять минут покажете свою работу.

     Сказав это, Рабинов быстро ушёл. Леонтий Давыдович был настоящий джентльмен и очень умный мужчина.

     А мы стояли, постепенно выравнивая дыхание, возвращаясь в реальность  и понимая, что натворили что-то ужасное, перешли запретный рубеж, породили притягательный, сладкий и тошнотворный мираж, который отныне будет преследовать нас всю жизнь.

                *   *   *


Продолжение следует