Комсомольская работа. Спирт. 1986

                Комсомольская работа

   Сподобился и я побывать в должности комсорга участка.
В чём же заключалась эта общественная и даже отчасти партийная работа.  Здесь надо принять во внимание, что в комсомол приняли меня отнюдь не по убеждениям.
Просто так было нужно. Убедили  вступить в молодёжный союз ещё в автошколе «Досааф», где я по направлению от военкомата учился на водителя категории «С», то есть на грузовые автомобили.

    И вот как-то пришли в автошколу некие представители и заявили, что надо всем курсантам вступить в комсомол, поскольку в армии всё едино заставят вступить и, дескать, косо посмотрят, если новобранец ещё не в первых рядах строителя коммунизма.

   Так и оказался будущий военный водитель в сугубо официальной молодёжной организации.

  Вернувшись со службы, при поступлении на трижды орденоносный завод имени Берёзова, я почему-то скрыл своё пребывание в рядах ленинского комсомола, не встав на учёт.

  Взял и скрыл. Не знаю почему, но кольнуло меня это куда-то. Тогда и заявился в цехе, что не комсомолец я никоим образом и ни в какой мере.
Только через три года «расколол» меня комсорг цеха, и пришлось снова нашему слесарю ходить на собрания, а также платить взносы, которые составляли полтора процента от зарплаты.

   Итак, в прошлом  1985 году был я стал комсоргом участка.
Согласно уставу, комсомол был верным помощником и резервом Коммунистической партии Советского Союза.

   Главной же обязанностью комсомольского организатора было, скажем так, обеспечение исправного и полноценного сбора взносов.
Всё бы ничего, но вот мелочь медная и, к тому же, никелевая мучила сборщиков подати, то есть комсоргов.

   Впрочем, какое здесь страдание? Ходи да бренчи монетками в полиэтиленовом пакетике.
В том же пакете содержались жёлтые советские рублики, новенькие хрустящие, а также потрёпанные зелёные трёшницы с видом кремлёвской стены, ярко- синие пятёрки, красные червонцы с ленинским барельефом, фиолетовые «четвертные» и так далее.

   «Далее» почти не было. Уже «четвертаки» появлялись крайне редко, не говоря уже о салатных пятидесяти и бежевых сторублёвых банкнотах.
Женатые мужики видели крупные купюры только в дни получки и аванса, выдаваемого порой вместе с премией за экспортную продукцию.
Наиболее весомые казначейские билеты отбирались матерями и супругами для возможных покупок или рад пополнения  вкладов в сберкассе.

   С каким нетерпением ожидал я 1988 года, то есть времени выхода его из молодёжной организации по возрасту.
Прежде всего, не желалось платить взносы.  И не думалось  тогда , то жизнь одна и юность тоже, а потому надо бы радоваться и платить не злосчастную «пятёрку», а полновесный червонец, лишь бы продлилась, протянулась, подольше бы проскакала благословенная весна бытия земного.

   Взносы. Всю-то жизнь мы делаем их. Взносы в профсоюз. Пенсионный фонд. Любой вклад в том или ином банке тоже своего рода взнос.
Куда же уносят нас взносы? Заносят бумажной метелью, но не возносят.

  Вторая нагрузка комсорга – слежение за полной и абсолютной явкой комсомольцев и естественно, комсомолок, то есть их трудовых подруг, на собрание участка и цеха.
И здесь ухо держалось востро, поскольку молодые ленинцы, частенько принявшие толику спирта, так и норовили добавить на улице, то есть в каком-нибудь заведении «пивка для рывка».

   Комсомолочки же в лучшем случае торопились в детский садик за детишками.
Ну и крик же стоял порой у табельной, когда по распоряжению не только комсорга цеха, но и парторга у организованной молодёжи отбирались пропуска.
Комсомольские функционеры цеха и производства были «освобождёнными», как и парторги.

   А на участке приходилось ребятам и девчатам, выбранным в «эшелоны власти», хоть и не высшие, быть без отрыва от производства и политинформаторами, и редакторами стенгазеты и комсоргами, а также членами комсомольского  бюро цеха.
Побывал я и тем, и другим, и даже третьим. Куда же без третьего. Не зря же часто произносили в те времена: «Третьим будешь?»

   На политинформации в мае 1986 года сразу после публикации материалов знаменитого 27 съезда КПСС, я так разошёлся на политинформации, критикуя затхлую атмосферу застоя, что старшему мастеру Петровичу пришлось меня утихомиривать.
- Тихо, тихо – приговаривал «старшой», заслышав мечтания молодого слесаря о «лучшей и более справедливой жизни».  Особенно интересным казались мне предложения генсека Михаила Сергеевича Горбачёва о том, чтоб рабочие сами избирали мастеров и даже начальников на общем собрании коллектива.

  Да, что ни говори, а поверилось тогда людям в лучшее, ох, и возмечталось в очередной раз увидеть при жизни светлое будущее, то есть не какой-то далёкий и несбыточный коммунизм, а самый что ни на есть родной и близкий социализм с человеческим лицом.

   Не зря же с вдохновенной неподражаемой хрипотцой пел глашатай и отчасти кумир молодёжи восьмидесятых Виктор Цой: «Перемен, мы ждём перемен!»
Однако ещё в конце семидесятых возражал ему заочно и пророчески Владимир Высоцкий: «Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю…»

  - Горбачёв, да это же просто новый Ленин какой-то – с неподдельным восхищением произносила при виде невеликого, как оказалось, говоруна Люся Старшинова, чем-то похожая на седенькую мышку.

  Иногда комсомольцы цеха участвовали в субботниках, проводимых в «Доме ребёнка».
Парни и девушки выколачивали пыль из ковров и паласов, чинили песочницы, красили качели и карусели.
С какой же светлой радостью бросались сиротки навстречу молодым людям, словно чуя в них родителей, старших братьев и сестёр.
Одним словом, родню. Трудно было уходить из Дома ребёнка, ощущая тоскливые взгляды детей.