7 Часть 1. Счастливая Стешка Гл. 7 Нифонтовна

         Счастливая Стешка
          7. Нифонтовна


   Как и полагается, год носила Стеша траур по Василию, а как траурную одежду сняла, так словно защиты лишилась, стали всякие охломоны молодую вдову охаживать, да на близкое знакомство к ней набиваться, но Стеша таких нахалов не приваживала, а показывала им от ворот поворот.Так и жила потихоньку, детей растила, хозяйством занималась, да непрестанно думу думала, как же ей одной детей поднимать, да хозяйство исправно держать.   


   А как-то вечером, когда коров уже подоили, и Стеша с детьми сели вечерять, вдруг раздался громкий глухой лай Полкана, большого, чёрного и лохматого пса. Он лаял редко, как бы лениво, но таким мощным собачьим басом, словно предупреждал: "Берегись, разорву!" Тут же ему на подмогу выскочила маленькая юркая рыжая Мушка, ей тоже очень хотелось громко и внушительно гавкнуть, что она и попробовала сделать, но у неё вышел такой несолидный лай, такое жалкое тявканье, что она тут же бросила это подражание Полкану, и залилась своим обычным звонким лаем, разносящимся на всю округу.
   Стеша вышла во двор, накинув на плечи черную шаль с яркими цветами, и открыв калитку увидела Нифонтовну, сельскую повитуху, очень удивилась её приходу, и сразу сказала, на ходу поправляя волосы:
   - Здравствуйте, Нифонтовна, Вы ко мне? Мне уже ваша помощь не нужна, я вдова уже, если вы вдруг не знаете, - слегка улыбаясь, сказала Стеша.
   - Знаю, конечно. Но если тебе не нужна моя помощь, так и не пустишь меня, старую, на порог? А ведь когда я тебе была нужна, я спешила к тебе через всё село, в любую погоду, - нахмурилась Нифонтовна.
   - Ну что вы, Нифонтовна, проходите, конечно. Я просто подумала, вдруг вы ошиблись, и меня с кем-то другим перепутали.
   - Не перепутала я ничего. Давай тады, ставь самовар, чай пить будем, я вот пирожков напекла, ещё свеженькие, только из печи, - уже успокаиваясь говорила Нифонтовна.
   - Так самовар горячий стоит, мы как раз вечеряем, проходите, - пригласила Стеша, и пошла впереди, указывая путь гостье и гадая, что это вдруг к ней пожаловала Нифонтовна.


   На кухне пожилая женщина положила на стол и развязала свой узелок, в котором лежали свежеиспеченные пирожки и ватрушки, поблескивая румяными золотистыми боками, а ароматный горячий пар щекотал ноздри.
   - Кушайте дети, а мы, Стеша, давай сам на сам поговорим.
   - Дети, берите пирожки, идите во дворе покушаете, нам с бабушкой Пашей надо поговорить, - обратилась мать к детям, снова завязала узелок, и подала его, такой душистый и ещё горячий, ребятишкам. Они не заставили себя просить дважды, детские руки схватили узелок, и выбежали с ним во двор. До взрослых доносились удаляющиеся голоса:
   - Я, чур, первый выбираю!
   - Пусть Маша делит! Она по-честному делит!
   Уже сидя за столом и попивая чаёк с вареньем, после обычных вежливых расспросов о жизни и о семье, Нифонтовна, чуть откашлявшись, начала говорить, поставив свое блюдце на стол и утерев губы:
   - Я то к тебе, Стеша, по делу пришла.
   Стеша тоже поставила свою кружку на стол, и внимательно посмотрела на старушку.
   - Ты, Стеша, баба вдовая, и внук у меня вдовец. Детям тоже вот тяжело видать. И тебе своих поднимать тяжело без отца, а моему внуку без их матери, ещё тяжельше, - сразу с места в карьер начала Нифонтовна. Она взглянула на Стешину реакцию, но молодая женщина молчала.
   - Хозяйство у вас крепкое, а мы совсем небогато живём, да что богатство. Богатство - дело наживное, да и утекает быстро, коли хорошего хозяина в доме нету.  А семья это крепость, это защита. Внук мой, Дмитрий, человек хороший, работящий, заботливый... - Нифонтовна ещё что-то тихо говорила, а Стеша вспомнила Дмитрия Сорокопудова, у которого в детстве погибли родители, и его вырастили бабушка с дедом. Он был среднего роста, крепкого, можно даже сказать мощного сложения, работал кузнецом в селе. Ему когда-то что-то тяжёлое упало на ногу, и это повредило её, с тех пор нога у него в колене не гнулась, и ходил он переваливаясь из стороны в сторону, слегка приволакивая больную ногу, хотя наловчился уже так ходить и передвигался быстро и легко.
   - Ну что скажешь, Стеша? Что ты молчишь?
   - А что ж он сам не пришёл поговорить? Или это вы сами внука сватаете , для его детей мать ищете? - поинтересовалась Стеша.
   - Его это желание. Неужто я бы сама, без его спросу, пришла бы к тебе? Да ни в жисть! Полная его тут воля.
   - А сколько ему лет-то?
   - Годов то? Через полгода сорок годов будет.
   - Почти такой же, как мой зять Егор, муж Натальи, даже немного моложе, - в раздумьи проговорила Стеша.
   - Наталья это Василия дочка-то? 
   - Наша, - сказала Стеша.
   - Наша-то, наша, да не совсем, - улыбаясь, передразнила Нифонтовна, - Ты не смотри, что я старая стала. Думаешь, я ничего не помню? Что раньше-то было я хорошо помню. Помню, как у Агафьи роды принимала. Наталья-то, зимой родилась. Хорошо я помню это. Василий за мной прибежал. Я быстро оделась, платок пуховый на голову повязала, и бежим мы с ним через всё село, к Агафье. Василий впереди идет, а я за ним топаю. А мороз стоял страшенный, ветер, метель, я за Василием по тропинке иду, в пуховый платок кутаюсь, один нос наружу торчит. Метель в лицо снег бросает, я глаза закрываю от метели-то, ветра и снега, а под ногами-то ничего и не вижу... А чуть с тропинки сойдёшь, так выше колена в снег проваливаешься. Но дошли, торопились, быстро дошли. Наша-то, наша, - Нифантовна улыбнулась, от чего морщинки лучиками разбежались от её глаз, а её молодые весёлые глаза сверкнули хитринкой:
   - Ты ж, Стешенька, думаешь я старая, так ничего и не помню. Помню, детка, помню, что раньше было, всё до последней мелочи помню, а вот что вчера было, так забывать стала. Такая вот хитрая старость. Всем хочется молодость свою помнить, - весело улыбнулась Нифонтовна, и отхлебнула чай из блюдечка, - Ну вот, а твои матерь с батей, Анна-то со Степаном, свадьбу сыграли осенью, незадолго до рождения Натальи. На Покрова вроде?
   - На Покрова.
   - Анна потом, где-то в конце лета родить тебя должна была... Так?
   - Так. Первого сентября я родилась, - сказала Стеша.
   - Ну вот, у меня сестра, как раз в это время, дюже захворала, боялись, что помрет. Надо было мне ехать к ней, спасать. Я и уехала. Всё за Анну, твою матерь, переживала, кто у неё, без меня, дитё примет... Но ехать надо было, сестру спасать, своя-то кровь ближе. Спасла сестру-то, травами отпоила. И с Анной Господь всё управил, и тебя, как барыню, городской доктор принял. Не чета мне, сельской пупкорезке. Вот так, с Божьей помощью, всё и сладилось. Тебе-то самой сколько годов будет?
   - Мне 36 лет скоро будет, - ответила Стеша.
   - Ну так, самая пара тебе Дмитрий-то мой и есть, по годам-то.
   - А что вы, Нифонтовна, ко мне пришли, не одна ведь я вдова, подходящая по возрасту вашему внуку, Дмитрию? - спросила Стеша, пристально разглядывая старушку. Всё больше и больше  удивляясь, сколько она себя помнила с детства, столько помнила и Нифонтовну. Она и сейчас такая же, кажется, что совсем не изменилась, маленькая, сухонькая, с белой седой головой, с морщинистым лицом и руками, и морщинок кажется даже больше не стало, всё такая же она. Только молодые, весёлые глаза, с задором и хитринкой, выделяются на лице.
   - Так он сам мне сказал. Дмитрий-то, как Матрёну нашу схоронил, так четвёртый год всё молчит, со мной почти не разговаривает... В кузне своей тоже молчит, сам на сам разговаривать не будешь. Скоро совсем говорить разучится. Всё меня виноватит в смерти жены-то. Эх, горе моё горькое, - тяжело вздохнула Нифонтовна, и смахнула набежавшую слезу, - Матрёна-то, от родов умерла, когда Катюшеньку, звёздочку нашу рожала. Дочку-то родила, да вот место к матке приросло, в город надо было её везти, к доктору, да она бы не доехала. Поехал Дмитрий за доктором, а у неё, сердечной, кровотечение страшенное открылось. У меня на руках она и померла, вся кровушка из неё и вытекла. Доктор приехал, а она уже и преставилась. Дитятко, Катюшенька только плачет, надрывается, да и мы все плачем. Лучше бы Господь меня, старую забрал, меня давно дед дожидается, а матерь бы детям оставил. Да видать ему там хорошие люди нужны, а я по грехам своим пока не прохожу. А внук то мой, Дмитрий, мне говорит: "Что же ты, говорит, бабушка, людям помогаешь, деток принимаешь, а правнуков своих матери лишила, а меня жены?" Эх, грехи наши тяжкие, - она опять тяжело вздохнула, - Да разве ж, если бы я могла бы её спасти, разве ж, я бы её не спасла? Да доктор сказал, что ей надо было живот резать, ребёночка вынимать, и матку удалять, тогда бы жива Мотюшка осталась. Да такое мне не по силам, тут настоящий доктор нужен. Видно такая её судьба была. Эх,горе наше горькое...


   Она немного помолчала.
   - Вот так и живём. Сколько раз я ему говорила, что жениться ему надо, дык ни словечка в ответ мне не скажет... Четыре года, почитай, как Мотюшки нету. А нонешний-то раз я опять за своё, за женитьбу-то ему толкую, старая я уже, тяжело мне. А он и говорит, значит: "Ежели Стешу, мол, Долгову, за меня, хромоногого, сосватаешь, тогда женюсь, а ежели нет, так и не надо, сам детей подниму". Сказал, как отрезал. Так я к тебе, Стешенька, как на крыльях прилетела, голубушка моя. А что нога-то у него не гнётся, так что с того, ему не в театрах, на подмостках скакать. Мужик он крепкий, работы не боится, как работал в кузне, так и работает... Ты на ногу-то не смотри, Стеша. Нога-то что, работать не мешает. Вот, если без ноги бы был, тогда понятно - обуза. Это всё гордыня впереди него бежит, нога-то эта  его...
   - Как это нога больная - гордыня?
   - Как-как, обнакновенно! Он же поднимать взялся железяку, которую трое мужиков поднять не могли. А он, значится, решил, что сможет, возгордился эдак, да железяку ту на ногу-то и уронил, не удержал значится. Вот она, гордыня и есть. Сколько я с евойной ногой попомучалась, резать врачи хотели, да я не дала, спасла, ногу-то. А сила-то у него есть, сила немеренная. Так что о ноге ты не думай. Ты, Стеша, думай, что детей вдвоём-то сподручнее поднимать. У тебя вон четверо за подол держатся, и у Дмитрия - четверо, да Катюшенька - звёздочка моя, в избе с ним сидят, остальные-то пристроены.
   - А вам лет сколько, бабушка Паша?
   - Годов-то? Да, как я своего деда Михайлу, схоронила, так и перестала года-то свои складывать. Чего их пересчитывать-то, что я, счетовод, что ли? Старая я, Стешенька, старая, да Господь всё не приберет к себе. А кто же будет людя'м помогать, лечить их травками, да деточек принимать? Вот и живу пока... Ну, так что Дмитрию-то передать, Стешенька?
   - Обещать ничего не буду, пусть приходит - поговорим, а там видно будет.
   - Вот и ладно, голубушка. Вот и ладно, Стешенька, - сказала Нифонтовна, попрощалась и ушла.

Глава 8 здесь:


http://proza.ru/2020/06/10/1302














.