Тайна самой высокой башни

В комнате пахло жасмином и ветром – кто-то палил костёр недалеко от замка и горький дым, словно  легкомысленный хозяин, вальяжно входил в открытое окно. Задиристый ветер летал по маленькой круглой комнатке на самой вершине башни, обставленной со вкусом, переворачивал странички открытой книги, дергал синие шелковые занавески на окнах, прятался в складках воздушного балдахина над кроватью. Где-то в углу возле гобелена, изображающего уставших жниц с колосьями срезанной ржи и тонкими серебристыми серпами,  недовольно гудел шмель.
У стола нежно-розового оттенка сидела высокая стройная девушка в белоснежном наряде, она положила голову на стол. Длинные  золотые волосы мягкими волнами рассыпались по плечам, закрывали лицо. Свеча в подсвечнике  из потемневшего от времени серебра давно догорела, и по всем признакам выходило, что девушка, допоздна зачитавшись какой-то увлекательной историей о приключениях рыцарей и прекрасных дам, уснула прямо за столом. Но это было не так.
Девушка была мертва. Её широко открытые  зеленые глаза, теряющие цвет,   невидящим взором смотрели на  темно-коричневый резной книжный шкаф, а из рассеченного лба бежала  все более истончающаяся струйка крови, которая образовала лужу на столе (целое море) и медленно, по капельке стекала по лакированной блестящей поверхности на пол.
У открытого окна на узком подоконнике сидела незнакомка, изящная и хорошо сложенная, перебросив длинную густую шелковистую  косу через плечо. Она жадно вдыхала весенний воздух, и плечи её слегка подрагивали, будто от невольного приступа дрожи. Темно-синее бархатное платье с золотой окантовкой на подоле подчеркивало красоту и грациозность фигуры. Девушка смотрела на город, живущий своей жизнью у подножия холма, на степи, развернувшиеся широким зеленым полотном до самого горизонта, на горячее солнце, медленно и лениво плывшее в  накаленном почти до белизны небе.
Девушка знала, что сейчас в послеполуденный час в замке, измученном от жары, все спят. Она медленно поднялась, открыла полукруглую скрипучую дверь, и , сняв со стены столь приглянувшийся шмелю гобелен с крестьянками, осторожно, почти с нежностью, завернула в него тело умершей. 
В узком коридоре было душно, стрельчатые окна никогда не открывались, и ей подумалось, что кто-то специально вскипятил воздух, дабы выпарить из него весь кислород.  Со лба струился  пот, но она чувствовала  озноб, когда медленно тащила труп по винтовой лестнице с крутыми каменными ступеньками. Тихий шелест, издаваемый соприкосновением ткани с камнем, скреб по её напряженным нервам как стая безумных крыс. Она задыхалась и чуть не падала от усталости, но не позволяла себе останавливаться,  подгоняемая просыпающимися в никуда песчинками отведенного времени и чувством вины, которое неожиданно вспыхнуло в мозгу крохотной мимолетной искоркой под осуждающим взором  немых замковых стен.
Никем не замеченная,  она добралась до низкой, темной рассохшейся двери в подвал, с петлями, изъеденными ржавчиной. Дверь всегда была заперта, но девушка, зная об этом, заблаговременно стащила у старшего дворецкого тяжелую (почти как у тюремной стражи) связку ключей, и нахмурилась, от пришедшего в голову сравнения.  Свёрток тяжелел с каждым шагом, она с трудом перевалила его через высокий порог, ощущая как тело под тонкой тканью каменеет, словно наливаясь свинцом, и оказалась в кромешной темноте, среди пыли, свисающей с потолка обильной паутины, пустых железных стеллажей и мышиного помета. В темноте все чувства обострились, и ей стало казаться, будто она слышит шепот, тихий, настойчивый зов, доносящийся из-под плотно обмотанного гобелена, но не останавливалась, девушка знала, что страх играет с её разумом.
Это мрачное жуткое место, где много лет жила вырастившая её ведьма, само по себе вызывало  ужас и отвращение, но сейчас она медленно успокаивалась, словно темнота, уединенность и тишина были её  верными подельниками, готовыми в любой момент защитить и спрятать. Она действительно почувствовала себя крысой, попавшей в привычную среду обитания. Девушка вцепилась  в край гобелена с отчаянием и яростью и продолжала свое движение вглубь подземелья, к забытому колодцу, в котором, по словам её приёмной матери, берут  начало тёмные воды.
Ноги подводили, несколько раз она оступалась и, больно стукнувшись плечом о стеллаж, по всей видимости, содрала кожу, и чуть не вскрикнула от боли, но во время  опомнилась и заставила себя молчать. Спина окаменела, казалось, что позвоночник скоро переломится, но пальцы все сильнее стискивали пропитавшуюся кровью ткань, будто железные тиски.
Черный колодец  находился в центре подземелья, окруженный вязким подвижным мраком. Он был очень-очень старым и по законам здравого смысла давно уже должен пересохнуть, но серая, испускающая мягкое серебристое свечение вода и не думала уходить, она напоминала  хорошо спрятанное зеркало, в котором отражались все страхи и потаённые мысли мира. Девушка задыхалась,  она должна добраться до него как можно быстрее, дабы адская пропасть,  жадно раскрывшая огненный зев за её спиной, насытилась  поднесённой жертвой.
Тело ушло под воду быстро и беззвучно, не создав ни единого всплеска. Оно погружалось вниз, в неисчислимую глубину,  в мрак, холод и одиночество, и жизнь постепенно возвращалась к той, что стояла у колодца, глубоко и жадно вдыхая затхлый воздух, утирая рукавом залитый потом лоб, и улыбалась как-то  слишком доверчиво и вместе с тем жалко.
Это странно, но ей чудилось, будто она видит, как свёрток медленно  опускается  на дно, как спадает с него пропитанная кровью  ткань, как расцветает в черной воде белая лилия в золоте пышных, плавно вздымающихся волос, как с бледного мёртвого  лица смотрит пустой  взгляд  подернувшихся поволокой зеленых глаз ,и тихий едва различимый шепот из-за спины спрашивает:
- Почему? Почему, сестра?
Девушка в синем платье вскрикивает и теряет сознание.
***
В её комнате тихо и всё как-то по-детски наивно. Я не могу к этому привыкнуть, хотя прошло уже несколько месяцев. Её белые и розовые платья, её книги о неземной любви, её пустоголовые подруги – всё вызывает тошноту. Придворные недоуменно перешептываются за моей спиной в пиршественном зале, они не могут понять, что с ней случилось, из-за чего леди Лилия так сильно изменилась всего за одну ночь. Им невдомёк, что леди Лилии давно нет, что я заняла её место и теперь ношу её уродливые платья, улыбаюсь её глупым подругам, сижу на её  дурацком стуле в форме сердца за столом. Интересно, почему тогда, семнадцать лет назад, из двух близнецов отец выбрал именно её? Может её личико казалось нежнее, а глазки невиннее?
У короля не спросить – он умер два года назад, мать-королева в беспамятстве и не назовёт даже собственного имени. Жаль, хотелось убить их самой, а теперь эта мечта так и останется еще одним осколкам в кучке цветного битого стекла.
Переодеваюсь в нормальное платье приятного, тёмно-синего цвета, закалываю брошь в виде черного цветка шиповника, единственная поблажка – распускаю волосы, так, как обычно их носила она.  Зеркало в её… моей комнате завешено плотной тканью. В последнее время мне все труднее видеть своё отражение, кажется, будто это её лицо глядит на меня из глубин тёмных вод.
Она ведь не вернется? Темные воды никогда не отдают то, что забрали. Так всегда говорила моя мать. Но убеждать себя в чём-то и верить в это – абсолютно разные вещи.  В горле образуется густой и вязкий ком, дышать становится труднее, и почему-то начинает казаться, что она вот-вот выйдет из-за приоткрытой двери. Ноги подкашиваются, чтобы не упасть, хватаюсь обеими руками за край стола, того самого, который помнит тепло её крови. Дура! Размахиваюсь и со всей силы бью себя по щеке, надо же, мелочь, а тебя уже так развезло.
Кое-как придя в себя, спускаюсь вниз, во двор, где полным ходом идёт потеха. Стражники допрашивают дворян, пытавшихся устроить переворот. Они привязаны к железным стульям, и палачи старательно отрабатывают свои монеты, добиваясь признания, прижигая кожу, выкручивая железными щипцами пальцы, вырывая ногти. Крики, стоны и плач разносятся над этим унылым местом.
О, леди Фиалка – одна из фрейлин Лилии с какой-то девицей (не помню её имени) стоят наверху, на галерее, в черном траурном платье и с заплаканными распухшими глазками, одаривает меня полным ненависти взглядом. Улыбаюсь ей и посылаю воздушный поцелуй. Она кривится и отворачивается. Конечно, милая, ты в бешенстве, но это не значит, что я помилую твоего брата – изменника и убийцу. Почему вообще вы решили, что я должна пощадить хоть кого-то, кто покушался на меня и моё право? Потому что вы богатые, знатные и жизнь еще ни разу не оставляла шрамов на вашей белой гладкой коже?
«Вернее, на жизнь Лилии», - раздаётся в мозгу свистящий шепоток и по спине бегут струйки холодного пота, а затем я вскрикиваю, потому что за рядами истязаемых стоит она, в своем скромном белом платьице, залитом кровью, и ухмыляется бескровными, почти задеревеневшими губами, ликующе и презрительно, затем поднимает руку и посиневшим распухшим пальцем указывает  на меня. Я кричу, падаю на землю, судороги охватывают моё тело и пена бежит изо рта, сознание меркнет, но я продолжаю видеть издевательскую ухмылку мёртвой сестры. 
***
В тронном зале полно людей, самые знатные, самые прославленные, старики с цепкими умными глазами, юнцы, пока еще пылкие, не знающие правил игры, прекрасные воздушные птички в шелках и драгоценностях, благоговейно и восторженно притихшие, партия недовольных с мрачно-горящими очами и поджатыми губами на левом ряду – родственники казненных заговорщиков. Старший жрец водит каким-то погрызенным древоточцами посохом над моей головой (хорошо, что из него ничего не сыплется), мутными клубами кружится дым от зажженных благовоний.
Жрец что-то бормочет, правый ряд усиленно делает вид, что восторженно внимает, левый прикидывается валенком.  Лишь бы никому не пришло в голову опротестовать право Лилии на трон. Но они не осмелятся, помнят, что случилось с их близкими и что произойдет с ними при малейшей попытке к неповиновению. Наконец, нудный напев затихает,  Старший служитель берёт с парчовой подушки, поданной нарядно одетым пажом, корону, инкрустированную яркими рубинами, и дрожащими руками опускает на мою склонённую голову.
Снаружи, за открытым окном разыгрался ветер, словно уже подгулявший пьяница, он полощет разноцветные полотнища праздничных флагов, будто хочет вырвать и унести в неведомые дали. Среди них один – нежно-голубой  с белой сверкающей розой – знак царственного рода. Что-то не так с этим  флагом, но я не могу понять что, пока не замечаю четкие темно-бордовые полосы, будто подтёки от пролившейся крови.
И в этот момент все меняется, пространство залы сужается и накрывается завесой мрака. Остается лишь высокая двустворчатая дверь с резными изображениями двух извергающих пламя, абсолютно одинаковых драконов, пристально, с ненавистью уставившихся друг на друга, и слабый, тихий звук за ними, словно вода льётся на голый камень, точно босые ноги поднимаются по каменным ступеням.  Я улыбаюсь – кровь в моих волосах, кровь на моём платье, кровь на моём фамильном гербе, кровь на моих руках. Я не испугаюсь той, что пришла из-за грани миров. Дверь со скипом распахивается, и её знакомая фигура проступает из темноты.  Такая же тонкая и хрупкая, разве только белое платье уже вовсе не белое, а измазанное в глине и иле, да роскошные волосы спутались и потеряли свой блеск.
И все-таки, тёмные воды вернули тебя.
Она поднимает голову, наклоняет её к левому плечу, из-за завесы волос мелькают пустые глазницы. Где же, сестрица, ты потеряла свои изумруды? Лилия смеется, совсем так же как я:
- Я пришла поздравить тебя, сестра.
Она выхватывает меч у ближайшего стражника и стремительно несётся ко мне. Я не успеваю ничего сделать, даже опомниться и осознать, что это не сон и  не очередное видение. На мгновение, прежде чем меч с неимоверной силой обрушивается на мою шею, в мозгу вспыхивает крохотная мысль: «Хорошо, что я сегодня надела красное платье»…
… Алое солнце садится в густые волны луговой травы, бросая зловещие отблески на белые стены замка, горделиво возвышающегося на холме, мутные воды мелкой извилистой речушки кажутся в сумерках почти черными,  крестьяне говорят, что их источник находится в сердце земли  у врат в страну мертвых. Одноглазый старик странник, то ли сказочник, то ли просто безумный сидит на сером, заросшем мхом валуне и мычит под нос какую-то грустную песню. Птицы громко кричат и носятся почти над самой землей. Ночью будет дождь.